Ранней осенью ветер пригнал к берегам многолетние полярные льды. Октябрьский мороз намертво спаял их, превратив в сплошные торосистые поля. Пароход не успел уйти на юг: он остался во льдах, словно в ловушке.

Жизнь на корабле замерла, стала однообразной. Люди терпеливо ожидали весны, а с нею — широкого простора чистой от льдов воды.

…Осенью, видя бессилие корабля против мощного наступления льдов, экипаж подвел судно ближе к берегу. Теперь черные скалы берегового мыса вздымались лишь в десяти километрах к югу от парохода. Припай тянулся еще на несколько километров к северу от корабля, а дальше скрипели и грохотали дрейфующие льды.

От судна к берегу грязно-серой лентой легла тропинка. Она извивалась среди, торосов и выходила к мысу. У мыса, в лагуне, стояли конусообразные яранги луораветланов. Люди с корабля часто приходили в стойбище: поболтать с охотниками, послушать их примитивные, детские-наивные, но всегда свежие, занимательные новости.

Луораветланы тоже ходили в гости: они чинно сидели в кают-компании корабля, слушали музыку патефона и, смешно оттопыривая губы, дули в блюдечки с горячим чаем.

Так завязалась крепкая дружба берега и корабля — сильнейшая в мире дружба, обычная на далеком и пустынном севере…

…До окончания ночной вахты осталось два часа: на востоке чуть порозовела ночная синь.

Предвкушая горячий завтрак и сон в теплой каюте, вахтенный матрос Леня Егоров засвистал бодрую песенку. Вторя ему, в вантах судна посвистывал ветер. Ветер упорно искал в одежде человека лазейки к захолоделому телу. Егоров плотней укутался в теплый овчинный тулуп. Стараясь быстрее скоротать оставшееся до смены время, он в сотый раз стал вспоминать свою жизнь… Несладкой была она: нищенская рабочая слободка, нищенский уголок в убогом домишке. Сам он — чумазый, шустрый мальчишка с копной льняных волос — никогда не слыхал от взрослых ласкового слова. Костлявый отец, лишь ночь проводивший дома, остальное же время — на огромном заводе. Изнуренная и ворчливая мать. Частые подзатыльники чужих дядей и теток. «Висельник, арестант!» — только и слышал о себе Ленька. Так мучительно и гадко проходила жизнь мальчика, ожесточая его против людей.

Крепко запомнился Егорову один незначительный, как будто бы, эпизод из его жизни. В городе, на базаре, куда он носил продавать пойманных в лесу снегирей, он познакомился с чистеньким мальчиком. Мальчик купил птицу и заговорил с Ленькой:

— Ты сам их ловишь?

— Нет, — вдохновенно и важно соврал Ленька, — птицы сами идут ко мне. Приду в лес, раскрою руку и крикну: «А ну, ко мне!» — и птицы слетаются прямо в руки.

— Ну-у? Не врешь?

— Чево врать! Не веришь, идем в лес, сам увидишь.

Чистенького мальчика звали Володей. Они подружились. Часто ходили в лес, в поле, к реке. На рынке продавали снегирей и чечоток.

Однажды на суетливой городской улице Володю окликнула какая-то тетка, сидевшая в черной коляске:

— Володя, Володенька, иди сюда!

Вовка (так мальчика называл Ленька) испуганно выронил клетку со снегирями и бросился на голос тетки. Клетка брякнулась о мостовую, широко раскрыв дверцу, и птицы, ринувшись из нее, нырнули в солнечную высь над крышами домов. Вовка стоял возле коляски, опустив голову и одергивая курточку. Тетка тревожно говорила ему:

— Володенька, кто этот грязный мальчишка? И ты с ним дружишь? Ах, боже мой, боже!.. Ты заболеешь, заразишься. Иди скорее ко мне! Бедный мой мальчик!..

Тетка забрала Вовку в коляску, комкала его в толстых белых руках и целовала в надутые губы. Ленька угрюмо смотрел на друга и на его мать. Внезапно тетка обернулась к Леньке:

— Что ты смотришь, маленький арестант?! Убирайся вон, или я крикну дворника! И не смей никогда трогать моего мальчика.

— Погоняй! — крикнула она кучеру.

Серые рысаки тронулись рысью. Вовка даже не оглянулся.

Ленька бросился к коляске.

— Сука! — дико выкрикнул он вслед отъезжающей барыне и, забыв о пустой клетке, побежал в слободку…

…Однажды ночью забрали Ленькиного отца: прямо в постели. Пьяные дяди с серебряными и золотыми жгутиками — погонами на плечах били его по лицу и называли «большевистской собакой». Мать пробовала заступиться за батьку, но высокий, с черными усиками (точно под носом сидит мотылек), ногой ударил ее в толстый живот, и мать, хрипя, откатилась под стол. Отец молчал. Его вывели из хаты и увезли. Ленька не понимал, что значит «большевистская собака», и за что били отца.

Когда все ушли, он вылез из-под печки и подошел к матери, переставшей хрипеть.

— Мам! — позвал он. — Ты что лежишь-то? Тятьку забрали, слышишь!..

Мать не шевелилась и не дышала. Для слабой беременной женщины, ходившей насносях, сапог офицера оказался смертельным. Через два дня из тюрьмы возвратился сосед и рассказал Леньке об отце:

— В камеру ворвались… пьяные… стрелять начали… Егоров открыл рот, сказать хотел, а один прямо в рот и пальнул… Зубы — все вон… На затылке дыра с кулак… Мозги на стенку брызнули — розовые… Отец твой не успел и охнуть.

Дальше была беспризорная жизнь: буфера поездов, мусорные ящики, базары, мелкие кражи и города. Много городов — северные, южные, приречные и приморские.

Потом детский дом. Школа. В школе Ленька впервые узнал о заморских странах. Он захотел стать моряком, объехать весь свет. И с семнадцати лет начал плавать матросом.

«Весь свет» оказался скучным и враждебным: везде были богатые барыни, как Вовкина мать, и важные мужчины с золотом на плечах, как те, что убили тятьку и мамку. А в лачугах, на окраинах городов, ютились оборвыши, похожие на маленького Леньку Егорова. Здесь, за границей, крепли ненависть и сознание молодого советского матроса Егорова.

Двадцатилетним Леонид Егоров впервые попал в Арктику. Север поразил его торжественной тишиной, голубыми просторами, величественной простотой, увлек опасной и трудной работой. «Вот где крепкие люди нужны!» — восхищался Ленька.

С тех пор ежегодно, весной, с первым судном, идущим на север, отправлялся и он. И с каждым рейсом влюблялся в Арктику больше и больше. Год назад, идя на Чукотку, Егоров твердо решил остаться там на год, а может быть и на два.

— Мотористом работать буду, — решил он, уделяя изучению мотора все свободное время.

Вынужденная зимовка не ослабила решения Леньки:

«Не поеду, — думал он, — весной в Уэллен и останусь работать на Чукотке…»

…Синее небо заметно посветлело. Льды и снега вспыхнули ласковой, нежной голубизной. Утих ветер. На востоке сильней и сильней разгоралась розовая заря.

Вахтенный выпрямился. Посмотрел на небо, на льды. Зевнул. И крепко стукнул кулаком по фальшборту:

— Не поеду! Слышишь? — крикнул он, обращаясь ко льду, покрывающему море. — Тут останусь. Мы тебе обломаем рога, проклятый!

Погрозив кулаком пламенеющим льдам, он вошел в кубрик, громко хлопнув дверью.

Стойбищу угрожал голод. Скудный осенний промысел сказался рано: в конце января опустели мясные ямы. Теперь даже собачий корм поедали люди.

До нового промысла было далеко: он начинается в мае, когда море сбрасывает ледяной покров, а к берегам приплывают нерпы и моржи.

Луораветланов успокаивало лишь присутствие парохода. Моряки часто делились с ними консервами, мукой и соленой рыбой. Обещали помогать и в дальнейшем.

Тайютэйкин долго болел в горячую пору промысла, и мясная яма его еще с осени была почти пуста. Но он ни к кому не обращался за помощью.

— Я лучший охотник стойбища, — говорил он своей жене, молоденькой черноглазой красавице Тайюцинтэнэ. — Пусть только приходит зверь, и мясо будет.

Зверя не было. С каждым днем возрастала угроза голодной смерти.

И Тайютэйкин решил итти за помощью на пароход…

Он вышел из стойбища на рассвете, чтобы к ночи добраться до парохода.

Ночь пришла густочерная. Косматые тучи плотно обложили небо, скрыв искорки звезд. Темнота казалась плотной, как стена.

На вахте снова стоял Егоров. Он еще с вечера заметил следы медведя возле парохода и ждал: может быть, ночью медведь подойдет к борту.

«Должен притти», — думал матрос, чутко вслушиваясь в темноту. На всякий случай он захватил на вахту винтовку и теперь крепко сжимал ее в руках.

У борта судна с вечера были высыпаны на снег два ведра камбузного мусора. Ленька кинул туда, для приманки, кусок пахучей трески. И ожидание не обмануло его: когда сквозь косматые облака ненадолго выглянул усеченный диск луны, Ленька увидел огромного серебристого зверя. Медведь осторожно, тенью подкрадывался к мусору и вскоре замер возле приманки.

У Леньки бешено стучало сердце. Голодный медведь, жадно чавкая, жевал треску. Забыв об опасности, он рылся в мусоре. Егоров крепко прижал к плечу приклад винтовки и надавил курок.

Вместе с выстрелом медведь взревел и метнулся от парохода.

— Ранил, — радовался Егоров, — далеко не уйдет!

— Надо итти за ним, — поддержали разбуженные выстрелом товарищи.

Едва дождавшись утра, четверо моряков, захватив винтовки, пошли по звериному следу. Осторожно продвигаясь вперед, они всматривались в торосы, в провалы под ропаками. Судя по следу, зверь, истекая кровью, несколько раз останавливался, присаживался отдохнуть и снова брел дальше.

У высокого тороса кровавое пятно было особенно велико. Видео зверь долго лежал тут, а потом с трудом взобрался на вершину большого тороса. По медвежьим следам люди вскарабкались на льдину, осмотрелись и… замерли: внизу, у подножья тороса, лежал человек, а невдалеке от него — огромный зверь.

Матросы скользнули вниз, подошли к трупу и узнали охотника Тайютэйкина.

Он лежал, вытянувшийся и напряженный, разбросав судорожно скрюченные руки.

Медведь лежал на боку, уткнув окровавленную морду в передние лапы. Возле уха у него чернела рваная рана от пули, а под левой лопаткой торчала рукоятка чукотского кожа. Человек и раненный зверь убили друг друга.

Без хозяина яранга Тайютэйкина стала мрачной, молчаливой. Нерпичий жир у Тайюцинтэнэ выгорел. Из трех жирников яранги едва теплился один, скудно освещая неприветливый полог. Женщина куталась в старые негреющие шкуры, часами не сводя глаз со слабенького огонька.

Даже когда стойбище огласилось лаем чужих собак и дикими криками человеческой радости, Тайюцинтэнэ не вышла из полога.

Бесстрастно встретила она луораветлана соседнего стойбища.

Пришелец говорил:

— В фактории узнали о голоде. Двенадцать нарт нагрузили мясом, мукой. Привезли сюда. Фактория пришлет еще, голода не будет.

Гость подождал ответа, но, видя, что женщина не слушает, покинул ярангу…

…Когда наступил голубой вечер, из яранги медленно вышла Тайюцинтэнэ и побежала к морю.

Вахтенный вздрогнул: в серебряных потоках лунного света к судну быстро приближался человек.

— И чего их чорт носит?.. — выругался Егоров. — Мало им одного: хотят, чтобы еще кого-нибудь медведь задрал.

Человек подошел к кораблю, постоял, разглядывая трап, и осторожно полез на палубу.

— Тайюцинтэнэ! — удивился Егоров.

— Моего мужа убил умка… Мне в Уэллен надо…

— Ну, и вали в Уэллен. Чего ж сюда притопала?

— Собак нет, ничего нет… Тут буду… Лед уйдет, пароход тагам Уэллен, и я тагам Уэллен.

Она заискивающе и тревожно взглянула на Егорова.

— Ах, так! — понял Егоров. — Это с капитаном надо…

…Капитан согласился:

— Как ей одной остаться? — говорил он на совещании команды. — Мужа нет. На берегу не очень густо с едой… Не объест она нас. Хватит и нам, и ей.

Тайюцинтэнэ отвели каюту. С ней приветливо обращались все ребята, в особенности Егоров. В смерти ее мужа он чувствовал некоторую вину за собой: ведь он не убил, а только ранил медведя, встретившего Тайютэйкина.

Молодая чукчанка, раньше пугливая и дикая, на судне ожила. Глаза ее чаще загорались девичьим блеском, приветливым стало лицо.

— Дочка, — звал ее капитан, — дочка, нравится тебе у нас? Хорошо?

— Коросо, — смеялась Тайюцинтэнэ, морща у крошечного носика нежную матовую кожу.

Дни росли, набухая светом. Утрами восточный край горизонта все раньше и раньше разгорался кровавым костром зари. С каждым днем по небосклону все выше и выше карабкался рыжий солнечный диск.

Укорачивалась синяя пурговая зимняя ночь.

Приближалась весна.

Люди на пароходе бодрее коротали дни в спешной работе по ремонту судна. Долгие вечера незаметно проходили в песнях, плясках, веселых беседах.

В игры, в работу и отдых команды вошла Тайюцинтэнэ. Она выучилась петь, и хоровые песни матросов от звонкого голоса, от журчащих картавостью слов ее стали нежнее и задушевнее.

Рано-рано, еще до рассвета, Таня (так сократили ребята ее трудное имя) начинала хозяйничать в камбузе: чай кипятить и готовить завтраки.

Днем, засучив рукава, она помогала повару.

— Клад, а не дочка, — хвалил ее седоусый и ворчливый повар Семеныч.

…Все чаще с Таней беседовал Ленька: рассуждал об Уэллене, о жизни в нем. Все позже они засиживались по вечерам…

Ночи стали совсем короткими: два-три часа. Лед уходил на север. Наступила весна.

В тихое розовое утро из трубы судна повалил густой сизо-черный дым. Машина четко, настойчиво застучала, а на палубе раздались голоса:

— Домой! Домой!..

Вокруг корабля лоснилась тяжелая мрачно-свинцовая вода, а за кормой, вздыбленная винтом, она пенилась, как ярость.

…Промелькнула еще одна короткая голубая весенняя ночь. Вместе с рассветом корабль пришел в Уэллен.

…Гудок парохода был густ и сочен. На берегу, у шлюпки засуетились люди.

— Прощайте, ребята! — Ленька пожимал руки товарищей. — Счастливо топать домой!

Прощалась и Тайюцинтэнэ. Шлюпка отчалила.

— Бывайте здоровеньки! — кричали с нее ребята. — Счастливо жить вам!..

Ленька и Таня стояли на берегу. Громко взревел пароход. Вскоре он скрылся за горизонтом, а на берегу все еще стояли двое людей, не отрываясь глядя на море. Потом, посмотрев друг на друга, они улыбнулись и взялись за руки.

— Пошли? — спросил Ленька, обнимая Таню за плечи.

— Тагам, — согласилась она. И по-русски добавила: — домой…