Омытый дождями, обласканный полярным солнцем, сырой от седых туманов, лежит в Беринговом море, прижатый к берегу Чукотки, островок Аракамчачен. Нешироким проливом отделенный от материка, песчаными берегами возвышается он над бирюзовой водой.

Весной на пологие берега острова черной лавиной, лоснящейся и белоклыкастой, идут моржи. Из года к год тысячи моржей приплывают сюда на лежбища: самцы — любиться и смертно биться за самок, самки — пестовать детенышей. Осенью моржи опять уходят в море до новой весны… И остров пуст. Лишь чайки бродят но песку и гальке, да поднятые осенними штормами морские валы катятся на берега.

…А на Большой земле ближайшим к острову лежит большое стойбище Мечигмен, и в нем живет большой шаман Эккар.

Широка слава Эккара в Стране голубых просторов. Со всех стойбищ приезжают люди в Мечигмен к великому шаману за помощью, за советом. Все может Эккар: напустить болезнь, призвать голод, смерть, падеж собак и оленей.

Боятся луораветланы и эскимосы шамана. Несут дары злым и добрым духам, подвластным Эккару, несут шкуры песцов, медведей, нерпичий жир.

А кто не может задобрить духов и шамана жертвой, угождает работой: нарту наладит Эккару, байдару починит, шкуру обработает…

…Эккар запретил бить моржей на острове Аракамчачен.

В пурговую ночь он увидел во сне, что вошел в его полог дух в образе седого моржа и, глухо рыча, велел передать людям:

— Не бить зверя на острове.

Шаман собрал всех людей стойбища и шаманил неистово, страстно, — как никогда:

— Не смейте трогать зверя на острове! — заклинал он. — Не смейте близко подходить к нему!.. Там царство Белого Ужаса… Там царство самого Кели… Там царство злого великого духа…

И люди боялись Аракамчачена, стали звать его островом Белого Ужаса.

Теперь никто тут не беспокоил лежбищ моржей, и следы человека не пятнали песчаных отмелей острова.

Позднее опять приводил дух охоты в ярангу шамана, и, выполняя его волю, Эккар с женой Рультэнэ, с сыновьями и дочерьми перебрался на Аракамчачен, чтобы жить там и «охранять моржовые лежбища».

Чередовались годы.

Глубокие старческие морщины изрезали лицо Эккара, но высокая фигура его не сутулилась от забот.

Дети шамана росли, набираясь сил. Но безрадостной была их жизнь: одинокие на пустынном острове, они коротали дни осторожной охотой, били зверя так, чтобы крови он не увидел, иначе навсегда уйдет в море. Тоска по людям грызла молодых охотников.

Фитиль из мха в глиняном жирнике едва горел, слабо освещая лица людей.

Вокруг жирника, на шкурах, сидели четверо мужчин. Они молча пили из блюдечек густой и черный чай.

За стеной яранги завывала пурга.

Под вой пурги запел и хозяин яранги — узколобый с черными, как смоль, волосами охотник Рэнт:

Рэнт медленно раскачивался в такт песне и пел, задумчиво глядя в огонь:

Голос певца дрожал. В песне — тоска и страх.

Рэнт затих, пугливо окинул взглядом полутемный полог. Прислушался к вою пурги. Снова запел глухо и настороженно:

Певец умолк, опустив голову на грудь. Молчали и остальные. В углу испуганно заплакал ребенок.

За стеной по-детски всхлипывал ветер.

— Паркок! — тихо произнес Рэнт. — Ты снеси пыпэ[7] шаману. Проси камлать[8] удачу в промысле.

— Последнюю пыпэ, отец?

— Ну, что ж?.. Последнюю, да… Нужно…

…Утром пурга прекратилась. Остров белел в снегу, словно вылизанный языками пурги.

Только у пролива темнела яранга Эккара, полузанесенная снегом.

Паркок пересек пролив, оставляя за собою цепочку лыжных следов. Подошел к яранге, сбросил лыжи. Отряхнул снег с торбасов. Пролез в полог.

— Зачем пришел? — спросил Эккар, хмуро посмотрев на гостя.

— Вот — пыпэ! — Паркок положил ношу на пол. — Отец просит камлать удачу в промысле.

— Нет промысла? — видя подношение, приветливее спросил шаман.

— Нет. Плохой промысел…

— Духи недовольны вами. Рэнт жалеет принести богатую жертву. Духи поэтому и не дают удачи.

— А что принести? Нас восемь едят, а только трое добывают. Промысел плохой. Весной голод придет…

Паркок замолчал, хотя многое хотелось высказать шаману. Боль за голодных детей в рваной яранге душила его, злоба рвалась наружу. Сдерживал страх перед шаманом. И все же, подавляя страх, Паркок спросил:

— Эккар, узнай у духов, кто… украл из наших капканов трех песцов?

Шаман сразу насторожился и посуровел:

— Песцы пошли в жертву духу охоты… Иди! — приказал он. — Я буду камлать…

Когда вдали затих скрип снега под лыжами Паркока, Эккар поднял тяжелую пыпэ и позвал жену:

— Сын Рэнта принес пыпэ. Просит камлать удачу в промысле.

— Что он говорил о песцах? — спросила Рультэнэ.

— Э! — шаман поморщился. — Из капканов Рэнта взяли трех песцов.

— Духами взяты песцы?

— Я сказал, что духами. Но очень часто духи берут добычу из чужих капканов. Люди недовольны, люди…

— Не духи, а мы берем, отец, — откликнулся из угла большой скуластый сын шамана Этэлен. — Мы взяли песцов.

— Духи взяли песцов через нас.

— И принесли их в нашу ярангу? И шкуры сняли? И сушат их через нас? Нет, отец. Мы украли добычу из капканов Рэнта. Паркок знает это.

— Замолчи! — Эккар грозно обернулся, к сыну. — Не тебе говорить о духах.

Этэлен умолк, опуская глаза под угрюмым взглядом шамана.

…Спустя несколько дней Паркок пошел в очередной обход своих капканов. Под ногами звонко хрустел снег. Прозрачная синь окутывала небо и землю. Далекими искорками мигали холодные звезды. Ярко светила луна.

Мороз пощипывал скулы и нос. Дыхание вырывалось струйкой пара, инеем оседая на мех кухлянки.

В первом капкане бился песец. Паркок убил зверька, привязал к поясу и пошел дальше.

Второй и третий капканы были пусты: приманка лежала нетронутой. Охотник, минуя их, прошел дальше и вдруг наткнулся на чужие следы лыж. Следы рассказали о новой краже добычи.

Тогда злоба охватила Паркока, насела разъяренным медведем. Он понесся по свежему следу, высматривая врага. Тяжелым комом налетел на человека, склонившегося над ущемленным сталью зверьком, и бил, бил долго, остервенело.

Вырвав у вора добычу, он долго смотрел на его бегство, одновременно и радуясь своей смелости, и пугаясь ее. А вор, спотыкаясь, бежал к проливу, пятная снег кровавыми плевками, проклиная и охотника, и песцов, и отца с его жадностью, и свою безрадостную, одинокую, отчужденную жизнь.

То был сын шамана Этэлен.

В стойбище Рэнт хвалил сына за удачу. Он ласково трепал пушистые шкурки песцов, прославлял силу великого шамана, пославшего зверя в капканы.

— Паркок, — сказал он, — снеси шаману песца.

— Нет! — грубо отрубил сын.

Он сидел в полутьме полога, сосредоточенный и молчаливый, и ждал наказания за великое преступление, совершенное им в белом безмолвии зимней ночи. Но время шло, а все было тихо. И Паркок понял: шаман бессилен, он испугался дерзкой смелости охотника, избившего Этэлена, — и потому молчит.

Большой деревянный дом мечигменского национального совета был густо наполнен табачным дымом. Сквозь дым скудно и тускло пробивался желтый свет лампы.

У стола, сосредоточенный и строгий, сидел секретарь комсомольского коллектива Баум. Вокруг него расположились комсомольцы. Рыжеволосый Баум нервно дергал карандашом по листу бумаги.

— Решайте, ребята, — не прекращая писать, сказал он, — что делать с шаманом. Выселить с острова? Э? — Брови секретаря рыжими червяками ползли на лоб. Он ждал ответа, вместе с ребятами решая сложную задачу.

— Карэм[9], — привстав от стола, ответил Рэнэро, — нельзя выселять. Знаешь, что будет? Беда. Люди скажут: «комсомол и советская власть — против луораветланов, если трогают их шамана».

— Но как быть? Скажи! Э? — Голос Баума был резок: он начинал сердиться.

Рэнэро беспомощно развел руками. Остальные ребята тоже молчали.

— Я думаю так, — заговорил Баум. — Нужно, чтоб люди сами просили нас выселить шамана. Э? Как думаешь ты, Камэт, прав я?

Встала девушка, стройная, худощавая, с тонкими чертами метиски.

— Ты прав, — ответила она, встряхнув черными волосами. — Нужно собрать больше фактов о шамане: у кого песцов брал, где камлал без удачи, где песцов украл из капканов, где больного не вылечил. Рассказать людям, разъяснить. Проверят, так сами потребуют выгнать Эккара с острова.

— А сможем, э? — Теплая улыбка расползлась по лицу рыжеволосого секретаря.

— А нет? — в ответ с улыбкой спросила Камэт. — Мы хорошо знаем отцов. А раз знаем, значит и сможем. Осторожно, потихоньку надо работать.

— Ты права. — Баум кивнул головой. — Но времени мало у нас. Ведь…

Он не закончил: дверь, скрипнув на петлях, отворилась, и в комнату шагнул человек.

В пришельце Баум узнал Паркока и удивился: парень редко заходил в совет, он был беден, но скрытен и горд.

— Здоро́во! — немного смущаясь, по-русски приветствовал Паркок секретаря. — Дело, большое дело есть к тебе.

— Говори!

Паркок внимательно посмотрел на комсомольцев, точно прощупывая каждого взглядом. Видимо поняв, что среди них нет врагов, он произнес:

— Шаман Эккар — вор! — И, спеша, захлебываясь, словно боясь, что его прервут, заговорил о шамане, о пыпэ, о голоде, о песцах, о воровстве и драке с шаманским сыном.

— Все — за шамана, а я — один, всегда один, и мало силы у одного. Старики, женщины — за шамана. — Что я могу сделать, что?.. — выкриком закончил Паркок.

…Долго в тот вечер шумели комсомольцы. Неожиданное подспорье — Паркок — пришло как раз во-время, и теперь вопрос о шамане не казался таким уж неразрешимым.

С каждой неделей люди несли шаману все меньше и меньше даров. Осторожные рассказы молодежи об обманах Эккара, о воровстве его сыновей насторожили охотников.

Шаман понял: над людьми слабеют его власть и страх перед Белым Ужасом.

Однажды вечером Эккар решил итти в Мечигмен. «Узнаю врага — запугаю, уничтожу», — думал он, натягивая на ноги нерпичьи торбасы. Одевшись, он вылез из полога в темную ярангу. Под ноги метнулась собака. Шаман пошатнулся, с силой пнул ногой в пушистую мякоть. Собака с воем покатилась прочь.

— Тьфу! — плюнул Эккар и обругал собаку.

По коже его побежали мурашки. Собака подняла морду и завыла в ночь, жалуясь на жестокость человека. Вой ее был истошным, тоскливым.

Надев лыжи, Эккар побежал через пролив. На берегу Большой земли его путь пересекала чужая лыжня. Шаман свернул на нее. След был свеж: человек прошел совсем недавно.

— Кто был? — не замечая, что говорит громко, произнес Эккар.

— Эккар! — раздалось почти над его ухом.

Рядом, словно из снега, появился человек. В руках у него белела тушка песца.

— Кто ты? — испуганно отшатнулся шаман. — Паркок!

— Чего пришел? — спросил Паркок. — Вот он!

Паркок ткнул песцом в грудь шаману.

— За ним пришел? Украсть хотел? На, возьми, вор?

Голос парня дрожал от злобы.

— Не надо мне песца, не надо!.. — пятясь, испуганно закричал шаман. — Я так шел, в Мечигмен шел…

— «Не надо?» Нет, возьми!.. Н-на!

И Паркок песцом хлестнул шамана по лицу:

— На-на! Хочешь?.. Еще дам… — часто бил он.

Шаман побежал к проливу. «Этот шальной Паркок может застрелить. И никто не узнает», — подумал он, оглядываясь на бегу.

Паркок стоял, широко раздвинув ноги, и молча смотрел вслед шаману. Эккар побежал быстрее, пугаясь зловещей неподвижности парня. И вдруг в спину ему, как выстрел, хлестнул радостный, победный смех Паркока.

Эккар остановился лишь на берегу пролива, куда не долетал уже смех парня. Он едва держался на ногах, в ушах его непрерывно звенело, перед глазами пылали огромные красные круги. Грудь тяжело вздымалась от усталости, от страха и дикой ярости против Паркока.

…По проливу он брел, шатаясь, проклиная и свою трусость, и ночь, и Паркока, и всех людей в Мечигмене, которых шел напугать, а вместо этого сам испугался и бежал от одного из них.

Светила луна. Синели пушистые снега. Выли собаки, задрав морды к луне. В их вое Эккару чудился смех человека, победившего Белый Ужас…

По острову кружила поземка.

…Суд начался на рассвете, когда горизонт резко делился на алый восток и иссиня-черный запад.

Помещение мечигменской школы заполнили чукчи и эскимосы из ближних и дальних стойбищ.

Стол суда был покрыт красным сатином. Тусклые лампы освещали судей — комсомольца Баума, смуглолицую Камэт и заседателей.

Против стола угрюмо сидели Эккар, его жена и дети. Шаман был спокоен. Он знал: люди не посмеют судить его, над ними крепка еще власть Белого Ужаса…

Заседание открыл Баум: торжественно, строго, даже забыв свое обычное «э». После него, волнуясь, заговорил Паркок:

— Дети Эккара воровали песцов из капканов промышленников. Эккар — вор и обманщик. Именем духов он заставлял людей работать на себя: ему чинили байдары, нарты, делали лыжи. Он лечил заклинаниями Рультэнэцт, — но она умерла, а Эккар взял у ее мужа трех песцов. Он обещал Рэнтэргину удачу в промысле, взял пыпэ и двух песцов, а в капканы охотника песцы не пришли. Эккар обещал Иллеппелю камлать медведя, охотник пошел, но медведь убил его, и дети остались без отца и без пищи…

Лицо Эккара покрылось сетью глубоких морщин. Заметно ссутулилась его спина, и лишь в глазах горела неистовая ненависть.

— Пусть сами люди скажут, как поступить с Эккаром, — заключил Паркок.

В зале молчали. Слушали. Ждали.

— Кто будет говорить? — крикнул Баум. — Кто, э?

Ответом ему было тяжелое молчание.

— Никто?

Эккар поднял отяжелевшую голову, взглядом пробежал по неясным в полутьме лицам людей, В глазах его были угроза и немой приказ:

«Молчать!»

И люди молчали, страшась злобы шамана, мести властителя духов. Эккар чувствовал свою мощь и был уверен в победе. Он выпрямился и даже усмехнулся.

— Никто говорить не хочет? Ну!.. — настаивал Баум.

— Дай, скажу! — Рядом с шаманом поднялся его сын Этэлен.

— Говори! — вздернув брови, разрешил Баум. — Иди к столу.

Этэлен, чуть покачиваясь, подошел. Оперся о стол.

Посмотрел на отца, на судей, на зал, темный и затаившийся, точно зверь.

Угрюмая настороженность людей, наполнявших помещение, парализовала парня. Тугие тиски сдавили горло. Из головы вылетели много дней назад приготовленные слова.

«Скажу, все скажу, — лихорадочно думал Этэлен, — и про обманы отца, и о воровстве добычи из чужих капканов».

Сейчас ему особенно сильно вспомнилось, с какой завистью он и его братья смотрели на жизнь молодежи чукотских стойбищ. Они не смели гулять с чужими! И теперь ему до боли захотелось быть вместе со всеми людьми. В кем проснулась животная жажда жизни. По приказу отца он держался в стороне от всех и должен был строго хранить тайну шаманской власти. С новой силой почувствовал он всю обиду от жестоких зуботычин Эккара за малейшую попытку сблизиться с «чужими».

«Довольно! — мысленно решил Этэлен. — Все расскажу. Я и мои братья будем свободны. Будем жить вместе с этими, что сидят за красным столом и молча ждут моего слова…»

— Говори! — прервал его мысли Баум. — Чего молчишь, э?

— Вот он меня бил, — тихо произнес Этэлен, указывая на Паркока. — Поймал у своего капкана и бил. За что? Я крал, он бил. Каждый так поступить может, а больше никто не бил. Почему? Отца боялись, вот… А я и братья знали это и воровали добычу из чужих капканов. Отец говорил: «Духам идут песцы», в сам весной продавал их в факторию… Люди приносили отцу жертвы для духов, просили камлать, а отец потом смеялся над ними… Он заклинаниями лечил людей, а когда сам заболел, то боялся умереть. Обманывал отец всех… У нас на острове моржи лежат. Отец запрещал людям их бить, а сами мы бьем их и мясо продаем в стойбища. Отец — плохой человек. Надо прогнать его с острова и имеете всем охотиться там. Мы, дети, не хотим с ним жить и просим позволить нам перебраться в Мечигмен. Мы хотим честно жить вместе со всеми и работать. Мы плюем на вора и обманщика…

Этэлен плюнул в сторону шамана и медленно, вразвалку отошел от стола. Сел в стороне от отца, и к нему один за другим перешли остальные дети шамана…

…Люди молчали. Выступление Этэлена было неожиданным, ошеломляющим. Оно парализовало и судей, и подсудимого, и слушателей суда.

Лед, клубясь, уходил на север. Ночи ушли вместе со льдом. Моржи черной лоснящейся лавиной шли на пустынный остров Аракамчачен и страстно ревели в белые ночи.

Белый Ужас навсегда ушел с острова.

Люди съезжались к моржовым лежбищам и осторожно, ползком подкрадывались к клыкастым зверям.

Люди били моржей…