Пришла незабываемая весна Чукотки. Зима еще мохнатилась последними пургами, в звонкие ночи хрустела остатками морозов, искрилась холодным огнем далеких звезд в густой синеве неба.

Но с каждым днем все сильней припекало яркое белое солнце, и в ласковых, нежных лучах его быстро таяли россыпи глубоких зимних снегов.

Яранга Ульхургына готовилась к празднику встречи весны: охотники убирали капканы и пасти, ладили гарпуны, латали байдары.

Задолго до торжества Ульхургын объехал всех родственников в ближайших селениях, и накануне праздника они стали съезжаться в стойбище Энурмын на своих собачьих упряжках.

Ульхургын встречал гостей у яранги, помогал выпрягать собак, расспрашивал о дороге. Гости проходили в полог, в тепле сбрасывали кухлянки.

К вечеру в яранге собрались все гости Ульхургына. Один за другим опорожняли они объемистые чайники с кипятком. Жена Ульхургына — Нэнэут часто подкладывала пахучее моржовое мясо на широкие деревянные блюда…

Когда все насытились, и усталость после долгого пути сменилась негой согретых тел, гости стали рассказывать о новостях своих стойбищ, об охоте, о людях. Запас новостей таял, как снега весной, уступая место преданиям, приметам и поверьям, из рода в род хранимым стариками и сказителями. Сменяя друг друга, мимикой и жестами дополняя скупые слова, рассказчики говорили о хитрых песцах, страшных медведях, могучих моржах и хищных волках Страны голубых просторов.

Три жирника ярко освещали полог. Ближе к жирникам сидели старики, во главе с хозяином и с гостем — шаманом. Дальше, в полутьме, отбрасывая громадные тени на стены полога, расположились молодые гости, женщины и дети.

После каждого рассказа люди немного молчали, обдумывая услышанное. Потом начинал говорить следующий рассказчик, и все напряженно слушали его, лишь изредка выражая свое внимание глухими возгласами и вздохами.

Когда поднялся шаман, все притихли, готовясь услышать что-то страшное и таинственное.

Шаман набил трубку волокнистым и пахучим табаком. Закурил. После нескольких глубоких затяжек он заговорил:

— Тайютэйкин сейчас говорил об охоте на умку[5]. Хорошо говорил Тайютэйкин. Да, Тайютэйкин хороший охотник. Но одного не знает Тайютэйкин: какого умку нельзя убивать. А надо знать. Иначе так может быть: встретит охотник умку, будет стрелять и вместо шкуры умки добудет себе беду. Да…

Шаман замолчал. Поправил огонек в трубке. Опять затянулся глубоко и сочно:

— Я знаю, какого умку нельзя убивать. Если зверь тянет за собой, как больную, заднюю левую лапу, его нельзя бить. Он бывает весь белый, а задняя нога его желтая, как осенний недопесок[6]. И, когда идет умка, кажется, что он приседает. В таком звере дух живет. Такой умка — священный. Встретив его, лучше уйди с дороги и поклонись ему, как старшему. Тогда он увидит, что к нему зла не имеют, и не тронет. Иначе беда будет… Ой-ой, какая беда…

Шаман замолчал. Молчали и все в яранге. Каждый вспоминал о медведях, некогда встреченных в снежных просторах тундры…

Сын Ульхургына — Онна сидел в стороне, с молодыми. Он немного встречал медведей за свои восемнадцать зим и сейчас, слушая шамана, ловил каждое его слово.

«Теперь встречу умку, — думал он, — буду знать, священный он или нет».

Утро пахло весной: в воздухе — легкость и нега. Даже снег под мягкими лучами солнца дышал теплом.

Из яранги вышли и гости и сам Ульхургын. Гости запрягли собак в узкие нарты. Ульхургын на снегу разложил чай, пучки табаку, нож, шкуры моржа и нерпы. К яранге Ульхургына собрались соседи — мужчины и женщины, дети и старики. Густой и мохнатой толпой они окружили вещи, разложенные на снегу. Хозяин провел на снегу перед ярангой глубокую черту. У черты рядком выстроилось шесть упряжек.

Собаки Ульхургына нетерпеливо повизгивали и рвались в бег. Хозяин с трудом сдерживал их.

Каюры и зрители с нетерпением ждали сигнала шамана о начале бега.

Шаман высоко поднял руку и застыл. Толпа насторожилась.

— Пошел! — крикнул шаман и резко махнул рукой.

Упряжки рванулись разом. Сзади нарт взвился снег.

Вначале было видно, как все шесть упряжек шли рядом. Потом они сбились в сплошной ком взвихренного снега и скрылись вдали.

Люди у яранги волновались, спорили, кто придет первым. Наконец спор был прерван криком наиболее дальнозоркого:

— Идут!..

Вдали, из белой россыпи снегов показалась крошечная черная точка. За ней выросла вторая… третья… четвертая… пятая… шестая…

— Кто же первый?..

Каждый хотел видеть первым своего каюра, и потому люди все еще спорили:

— Ульхургын!..

— Тайютэйкин!..

— Нет, Иллеппель!..

Вскоре зрители узнали первого:

— Ульхургын!.. — выкрикнуло разом несколько голосов.

Собаки пересекли глубокую черту финиша, и с нарты на снег спрыгнул Ульхургын. Он схватил большую, мягкую шкуру моржа, радостно потряс ею и подбежал к своей старухе:

— На! — подал он ей свой приз победителя, — шей себе торбасы…

За ним подъехал Иллеппель и схватил шкуру нерпы. Потом остальные…

…Вечером в пологе Ульхургына снова пили чай, ели сочное и пахучее мясо, слушали сказки.

— Онна, ты пойдешь в Ванкарем, — сказал Ульхургын старшему сыну, — в факторию: у нас нет чаю, нет сахару, нет табаку. Надо купить. Пешком пойдешь: собаки устали на гонках.

Утро было морозное и беззвучное. Онна поправил дорожный мешок. Крепко привязал к ногам лыжи. Забросил за спину винчестер.

Собираться в дорогу ему помогал второй сын Ульхургына — Нэнэк. Он сочувственно, с тревогой смотрел на брата, так далеко отправляющегося пешком.

— Ты скоро вернешься, Онна? — спросил Нэнэк.

— Вернусь и принесу тебе хороший подарок.

— Не надо мне подарка. Ты лучше сам приходи скорее. А подарок маленьким детям привези. Я ведь уже большой!

Мальчик любовался старшим братом. Высокий, стройный и широкоплечий, Онна казался ему образцом мужчины и хорошего охотника. Он больше всех любил его. Заботы и частые подарки Онны привязали к нему не только Нэнэка, но и всех малышей сестер и братьев.

— Скорее, Онна, приходи обратно! — кричал Нэнэк вслед быстро удалявшемуся брату.

К вечеру Онна пришел в стойбище Коунэн, в Колючинской губе. Заночевал он в яранге у старого знакомого — Вокатры. Половина пути до Ванкарема была пройдена.

На рассвете он вышел в дальнейший путь. Утренний морозец бодрил, нежно пощипывал открытое лицо. Ветер подталкивал в спину. Солнце в розовое красило снега.

Пустынные сопки окружили Онну. Он шел, чуть наклонившись вперед, свободно заложив за спину руки: так ходят приморские чукчи, лучшие ходоки севера. Сопки купались в ласковом солнечном свете. Нарастал день. К полудню ветер утих.

…Онна приостановился и обернулся, уловив за собой осторожное похрустывание снега. Позади него, опустив голову, внюхиваясь в следы человека, брел огромный белый медведь.

Сдерживая волнение, юноша сбросил с плеча винчестер. Ждал медведя ближе. Тот заметил настороженность человека и быстро пошел на него. Черный треугольник медвежьего носа двигался, ловя запахи двуногого врага, а узкие стрелки глаз искрились злобой.

Онна видел яркую белизну медвежьей шкуры. Он сознавал опасность промаха, но многовековой инстинкт охотника делал его руки крепкими и уверенными. Путник поднял к плечу винчестер, целясь в щелку медвежьего глаза. Медведь чуть повернулся боком, и на яркой белизне его шкуры выделилась желтая задняя нога. Она была левой. Медведь, прихрамывая, волочил ее по снегу.

— Священный умка! — вспомнил Онна рассказ шамана и опустил ружье.

Медведь остановился, наблюдая за человеком.

— О, умка! — обратился к нему Онна. — Я мирный путник и не хочу причинять тебе зла. Я не буду стрелять и мирно уйду. Вот, я оставляю тебе одну лыжу: возьми ее, но не трогай меня.

Он отвязал лыжу и, оставив ее, пошел дальше. Зверь подошел к лыже, обнюхал ее, фыркнул и опять пошел за человеком.

«Мало ему одной лыжи», — подумал парень и сбросил вторую. Но медведь даже не остановился у лыжи.

Онна обернулся:

— Не трогай меня, умка, я мирный путник, — повторил он. — Вот я бросаю свой нож: я не хочу обижать тебя.

Бросив нож, Онна, увязая по колено в снегу, прибавил шагу. Но медведь лишь обнюхал мимоходом непонятный предмет и пошел дальше на человека.

Тогда Онну охватил страх. Он просил медведя не трогать мирного путника. Обещая большую жертву, он разбросал патроны и, задыхаясь, побежал вперед, глубоко проваливаясь в снег. В долину спускалась вечерняя полумгла. Нелепо размахивая руками, бежал человек, а за ним, тяжело дыша, с каждым шагом настигая жертву, несся медведь. Медведь фыркал зло и неумолимо.

Человек снова обернулся:

— Стой, ты! — Он вскинул к плечу винчестер. — Не трогай меня…

Медведь остановился, готовый к последнему прыжку.

— Не трогай! — повторил Онна. — Я ухожу, и ты уходи. Слышишь, умка? Иначе стрелять буду.

Человек ждал ответа, готовый к борьбе. В эту минуту в нем проснулся горячий инстинкт охотника. Он готов был бороться и в борьбе победить или умереть. Но медведь медлил: приостановился и, покачивая из стороны в сторону большой головой, глядел на Онну. Тогда Онну с новой силой охватил еще больший страх, — страх перед злыми духами. Он сразу обмяк, обессилел и опустил винчестер. «Что будет, то будет».

— На, возьми! — проговорил он и, бросив медведю винчестер, повернулся и пошел, не оглядываясь и не надеясь…

Прошло три дня. Нэнэк ждал брата: в это утро Онна обязательно должен был возвратиться домой. Мальчик выбежал из яранги и долго стоял на холодном ветру, всматриваясь в даль. Кругом лежали безграничные снега: только поземка крутила над ними.

Нэнэк вернулся в ярангу задумчивый, грустный.

На следующий день Онна тоже не пришел, и мальчик забеспокоился. Он стал теребить отца, и тот решил ехать за сыном.

Всю дорогу Ульхургын думал: «Что могло случиться с Онной?»

Он въехал в Коунэн, так ничего и не придумав.

— Онна был? — спросил он у Вокатры.

— Был.

— Куда пошел?

— В Ванкарем.

— А обратно?

— Обратно не шел.

Не дав отдохнуть собакам, Ульхургын погнал упряжку в Ванкарем. Там, в фактории, ему сказали:

— Никакого Онны здесь не было.

Ульхургын растерянно развел руки: «Онна знает дорогу и много раз ходил по ней. Как он ходил?.. Горами — ближе… Заблудился? Нет, Онна не собьется с дороги… Умку встретил и погиб? Нет. У него — винчестер. Стреляет Онна метко. Пургой занесло? Но пурги не было. Так что же?..»

…Прошли еще три долгих, тревожных дня. Онны не было ни в Ванкареме, ни в Коунэне, ни в родном стойбище Энурмын…

Рано утром, когда большое солнце едва показалось над горизонтом, из стойбища Коунэн вышли две упряжки. Передней правил Ульхургын, задней — Вокатры.

В первый же час пути Ульхургын увидел следы сына.

— Да, это лыжи Онны: я хорошо знаю их. Слева на пятке вдавлина, а справа — узел…

Следы тянулись в извилинах сопок, переваливали через невысокие холмы, пересекали долины. В некоторых местах они были покрыты свежими пленками снега, и тогда Ульхургын тревожно всматривался вперед, разыскивая прерванный путь сына. Нарты медленно двигались по рыхлому снегу.

Вскоре упряжки поровнялись с брошенной лыжей.

— Онна шел здесь! — обрадовался Ульхургын, поднимая находку. — Вот его лыжа.

Рядом с лыжей путники увидели глубокие следы медвежьих лап.

— Умка! — вскрикнули оба каюра.

Онна встретил медведя, — это они поняли. Но почему он не стрелял, почему не убил медведя?

Дальше нашли вторую лыжу, патроны, нож. Люди читали следы, как книгу. Шел человек, а за ним, неотступно, — медведь. Человек оглядывался, останавливался и сбрасывал с себя вещи. Силы человека истощились: вот снег чуть задет носком торбаса, а вот глубокий провал: тут человек оступился и едва не упал. Зверь большой. Это видно по расстоянию между отпечатками передних и задних лап. Зверь хромал на левую заднюю ногу и немного волочил ее за собой, когтями царапая снег…

— Священный умка! — сдавленно произнес Ульхургын. Он вспомнил свой полог, праздник, рассказ шамана и горящие глаза Онны.

Онна лежал, удобно положив руку под голову и согнув ноги в коленях. «Точно отдохнуть лег», — подумал Вокатры.

Но на спине лежавшего Онны пугающей пустотой зияла разорванная камлейка. Вместо руки с плеча свисал розовый изъеденный огрызок.

Спокойное сосредоточенное лицо юноши поражало своими глазами: черные и глубокие, они были широко раскрыты. В них застыли боль, недоумение и ужас.

Отец угрюмо смотрел на труп. Лицо его было бесстрастно. Только в глазах, таких же черных, как у сына, блестели сдерживаемые слезы.

— Он встретил священного умку и не стрелял, а умка убил его, — проговорил Ульхургын.

Люди раздели мертвеца, повернули на спину, уложив головой на восток и ногами на запад — по обычаю предков. Потом мелко-мелко изрезали одежду Онны, его торбасы. Кусочки одежды разбросали вокруг. Рядом положили лыжи, нож и подобранный позднее винчестер. Оправили упряжку на собаках. Собаки пошли обратно по своему следу, уныло опустив головы.

Ульхургын тяжело упал на нарту.

В свою ярангу Ульхургын возвратился вечером. Был он окаменело-молчалив. Не торопясь, распряг исхудавших собак. Бросил им корм. Вошел в ярангу.

Молчал он, молчали и все. Все было понятно без слов. Отогрелся. Поел. И только за чаем, отхлебывая с мелкого блюдечка горячую воду (чаю он не успел купить), заговорил. Каждое слово Ульхургына тяжело падало в напряженную тишину.

— Умка убил Онну… Священный умка, о котором говорил шаман…

— А разве он тронул умку? — спросил Нэнэк.

— Онна не трогал умку, — резко сказал Ульхургын. — Онна отдал умке все вещи, нож и винчестер, но умка убил его.

— Почему убил? — робко спросил тот же Нэнэк.

Ульхургын помедлил с ответом. В душе его происходила борьба: он понимал, что, если бы сын убил медведя, он был бы сейчас в яранге. А бросив ружье, он стал жертвой зверя. Ульхургын хотел ответить: «В смерти виноват шаман, который обманул и Онну, и Ульхургына, и всех». Однако страх перед духами взял свое, и, выдавливая скупые слова, отец сказал:

— Не мне знать, почему убил. Духи лучше знают. Они поручили священному умке убить Онну…

…В яранге наступила тяжелая тишина. Люди опустили глаза, скрывая недоверчивый блеск их.

Нэнэк выбежал из яранги в темень весенней ночи. Мальчика душили слезы. Он бежал, стараясь как можно дальше уйти от людей. Потом упал на снег.

В голове Нэнэка вихрились, точно пурга, обрывки мыслей. Он понимал нелепость братней смерти, лживость шамана. Думал: «Не зря учитель говорил, что шаманы правдивы меньше простых луораветланов. Нэнэк сам теперь видит: шаман обманул Онну, и Онна погиб…»

…Мальчик вскочил. Сжался в тугой комок. Злоба и ненависть к шаману клокотали в груди. Он поднял кулаки и грозил в синее бесстрастное весеннее небо…