Среди яранг стойбища Яндагай стоит серый, как пасмурный день, сарай из гофрированного железа. Он попал сюда в годы, когда американцы полновластно хозяйничали на Чукотке. Позднее, с приходом советской власти, в этом сарае открылась первая чукотская школа. Учителем в школе был Комов…

…В обычный день, похожий на тысячи других зимних дней, в школу вошел человек. Он остановился у входа, счищая снег с торбасов.

— Что пришел? — спросил Комов, поверх очков всматриваясь в лицо пришельца.

— Дело есть, — ответил тот.

— Ачэргын! — узнал учитель. — Какое дело? Ты подожди, кончится урок — поговорим.

— Нет, сейчас говорить будем, — решительно перебил гость.

Дети с любопытством вслушивались в разговор.

— Говори, — произнес Комов, удивляясь упорству Ачэргына.

Гость внимательно оглядел свои торбасы, смущенно вздернул плечом. Он мялся, видимо не зная, с чего начать. Наконец спросил:

— Помнишь, ты подарил мне хлеб? Я тогда говорил о своей беде, о смерти жены, о детях, и ты мне посоветовал жениться.

Он умолк, выжидающе глядя на учителя. Комов молчал, досадуя за прерванный урок.

— Я нашел новую жену, — продолжал Ачэргын. — Ездил к оленеводам, к чаучу, — у них взял. Она сидит на моей нарте. Я везу ее домой в Чульхен, к своим детям. Скажи, это хорошо или плохо?

— Конечно, хорошо, — ответил Комов. — Теперь никто над тобой смеяться не будет. У тебя будет жена и мать твоим детям. Я очень рад за тебя.

Гость выпрямился, довольный одобрением русского.

— Вот ты говоришь: хорошо… — Голос Ачэргына окреп, — А можешь ты дать мне справку, что это хорошо?

— Нет, Ачэргын, никакой тебе справки не надо. Над тобой смеялись потому, что у тебя жены не было, и ты никак не мог ее найти. Теперь не будут смеяться.

— Хорошо, — согласился гость, — но я хочу, чтобы ты посмотрел мою жену.

Комов задал детям урок, приказал сидеть тихо и вместе с Ачэргыном вышел из школы.

День был пасмурный, серый. Истоптанный снег потемнел. Мохнатые яранги стойбища поседели от инея.

Недалеко от школы стояла толпа, окружая собачью упряжку.

Люди молча расступились, пропуская Ачэргына и Комова к пустой нарте. Ачэргын шел гордо, но у нарты вдруг стариковски ссутулился, растерянно оглядывая окружающих. Толпа загадочно молчала.

— Где жена, Ачэргын? — спросил Комов.

В толпе раздался хохот.

— Так-так, спроси у него, где его жена! — насмешливо выкрикнул кто-то. — Опять упустил жену, растяпа…

Толпа раскатисто гоготала.

Ачэргын стоял подавленный, растерянный, в глазах его билась боль, застыл немой вопрос. Он дико озирался, не находя того, чего искал.

— Где? — выдавил он наконец сквозь запекшиеся от волнения губы.

— Во-о-он, посмотри! — Люди расступились, указывая на дорогу. — Приехал брат твоей жены, посадил ее на нарту и увез в тундру. Он богатый оленщик и, когда узнал, что тебе отдали сестру, очень обиделся. Говорит: ты плохой мужчина, ты негодный муж.

…Ачэргын без промаха бьет пулей в глаз моржа. Он бег песца останавливает метким выстрелом, а ему говорят: «Ты плохой мужчина, ты негодный муж…»

Ачэргын беспомощно посмотрел, куда ему указывали. Вдали мелькала, словно дразня его, черная точка нарты.

— Догоняй! — подзадоривали из толпы.

Ачэргын, кособочась, подбежал к своей нарте и, падая в нее, дико крикнул на собак. Упряжка понеслась, но в противоположную от беглецов сторону: домой, в Чульхен.

Монотонно и однообразно тянулись зимние дни. Богатые соседи все злей и злей шутили над Ачэргыном. Насмешки больно били его, и без того избитого горем и неудачами. Он перестал посещать Яндагай и Лаврентий. Запуганный и забытый, он зверем затаился в своей яранге и возился с ребятишками. Даже на охоту не оставалось времени, да и страшно было выходить, показаться насмешливым людям.

Трое малышей кутались в рваные шкуры. В пологе было холодно, пусто и страшно.

Позднее соседи совсем перестали навещать его ярангу.

Лишь однажды к нему в полог вошла соседка: она любила детей, как любят их все северянки, и пришла ради них. Женщина покормила ребят и уложила их спать. Прибрала полог, поправила моховой фитиль в жирнике, собрала рваную одежду ребят и начала быстро и ловко штопать ее. Работала она молча, даже не глядя на Ачэргына. Молча и одобрительно посматривал на нее хозяин. Если охотник молчит, значит он доволен. И сейчас Ачэргын был действительно доволен. Он почти совсем забыл о своем горе.

Но соседка заговорила, и Ачэргын насторожился.

— Ты все думаешь? — спросила она.

— Думаю… — ответил он, а сам испугался: не начнет ли издеваться эта женщина?..

— Ты все жаловался, что нет жены, — продолжала соседка, — а взял жену и не сумел удержать… Почему?..

Ачэргын сразу умолк, окаменел. За стеной завыла собака, и, вторя ей, заскулил ветер. Пламя жирника вздрогнуло, словно испуганное.

— Плохой ты хозяин, — снова заговорила соседка. — В пологе дети, а ты не можешь ярангу отеплить; видишь, началась пурга, и ветер гуляет по пологу.

Ачэргын взглянул на женщину, и та умолкла, заметив во взгляде его злые зеленые огоньки.

Пурга завыла сильней. Ветер шквалами налетал на ярангу.

— Я не пойду к себе, — сказала женщина: — пурга, ночь: боюсь сбиться с дороги. С детьми лягу.

Ока отложила шитье и легла с детишками, прижимаясь к ним.

Ачэргын долго сидел, слушая плач пурги. Потом загасил жирник и отполз в угол. Лег, укутался в шкуры и постарался заснуть.

Рядом, за тонкой стеной полога, под ветром шелестел снег. Ачэргыну чудился в этом шелесте злорадный шопот людей, насмешки над ним, бедным человеком. Перед ним, как в тумане, всплыло обрюзглое лицо богатого соседа. Оно корчилось в насмешливой кривой улыбке, все приближалось и росло. Ачэргын закутал голову шкурами, но лицо росло и росло, заполняя собой все углы полога. Ачэргын вскакивал, пытался отогнать видение. Оно исчезало, но спустя минуту являлось вновь. Холодный пот выступил на лбу Ачэргына. Он всматривался в темноту, вслушивался в каждый шорох.

Женщина спала. Она дышала ровно и беззаботно. Это начало раздражать его. Мысли его неслись, как злая норд-остовая пурга:

— Спит… Ей и дела нет до чужого горя. А утром уйдет и всем расскажет, какой плохой хозяин Ачэргын. Будет сама смеяться, и люди, как всегда, будут слушать и смеяться над большою моей бедой.

— Э-эх! — метнулся он под шкурами.

Злое лицо соседа уже истерично, надсадно хохотало прямо возле него.

Ачэргын вскочил. Женщина спала… Он осторожно пополз к ней. Нащупал ноги ее, обутые в торбасы, двинулся вдоль тела, тронул грудь и…

— Гха! — придушенно крякнул он.

Удар ножом пришелся в сердце женщины. Она ее вскрикнула, не шелохнулась…

…На рассвете он сам запряг в нарту собак, усадил детей и отправил их в Яндагай, к брату. А сам сел у входа в ярангу, положив на колени винчестер.

На востоке плавно и торжественно нарастали полутени света. Человек сидел неподвижно. Казалось, он вышел в морозное утро и, зачарованный рассветом, присел на снег, любуясь прекрасной игрой небесных красок.

Когда из яранги напротив вышел сосед, чей образ преследовал его все эти дни, Ачэргын совсем беззлобно посмотрел на него. Но сосед, заметив Ачэргына, улыбнулся и насмешливо кивнул головой.

Ачэргын вскинул винчестер к плечу и, не целясь, нажал курок. Сосед у яранги качнулся, испуганно вскинул руки и, глотая слова, нелепо упал на снег.

Лицо Ачэргына окаменело, глаза смотрели безумно.

На выстрел из другой яранги выскочила женщина. Ачэргын поднял винчестер и вновь нажал курок.

Из яранг выскакивали люди. Ачэргын стрелял на людям и по ярангам…

…В яранге Тынано все испуганно жались к покрытому шкурами полу. Пули с присвистом пробивали податливые стены полога.

— Отец! — заговорил, подползая к старику, старший сын — Таманья. — Надо бежать в Яндагай, в Лаврентий, сказать людям: пусть помогут взять сумасшедшего. Он всех перестреляет.

— Не надо, не надо, Таманья! — с ужасом проговорил отец.

— Тогда дай винчестер, я убью его.

— Нельзя, Таманья! Стрелять в него нельзя… Эта не наше дело. В него вселился злой дух, черным туманом заполнил ему голову. Дело духов теперь, а не людей. Люди не могут…

Старик припал головой к полу, испуганный щелкнувшей пулей.

— Старики не помнят, — минуту спустя продолжал он, — чтобы ораветлян убивал своих. Простой ораветлян этого не сделает. Тут действуют духи. Черный туман, черный туман заполнил голову Ачэргына.

…Медленно тянулось время. Все чаще и чаще в ярангах, конвульсивно вздрагивая, замирали убитые и болезненно стонали раненые. Ближе к сумеркам пуля пробила кругленькое отверстие в стене полога Таманьи на уровне головы старика-отца. Старик судорожно дернул ногами, захрапел и затих.

— Отец! — позвал Таманья, тронув старика за руку.

Отец не ответил.

— Мать! — обернулся парень. — Дай винчестер!

— Нельзя, Таманья… Не дам стрелять… Не серди духов.

— Отец убит. Дай винчестер! — озлился сын и вдруг рывком бросился к выходу.

— Таманья, Таманья!.. — вслед ему дико закричала мать.

Парень бежал, бросаясь из стороны в сторону, падая и подпрыгивая. Ачэргын одну за другой выпустил вслед ему шесть пуль — и не попал. Мороз корежил пальцы стрелка, и пули визжали возле беглеца, не задевая его.

Ачэргын сунул в винчестер последний патрон и вошел в свою ярангу. Бережно положил винчестер на пол. Сел у жирника. Задумался. Рядом лежал застывший труп, женщины.

Злобы на людей у него больше не было. Он должен теперь итти к духам, им дать ответ — и умереть… Но тяжело умирать, когда ни один человек не пожалеет, не вспомнит хорошим словом.

Сняв со стены лучший наряд — белую кухлянку и торбасы, — Ачэргын переоделся. Потом топором изрубил шкурки песцов, порезал одежду и кусочки ее разбросал по полу: так полагается по похоронному обряду. Топором же прорубил в стене полога широкое отверстие (так делают, чтобы вынести мертвеца), взял винчестер и ушел.

…На землю спустилась ночь, немая и торжественная. Сквозь ночь шагал Ачэргын, одинокий, как луна.

Таманья стоял возле стола, отвечая на взволнованные вопросы председателя яндагайского совета Ганнуги:

— Почему стрелял? — допытывался председатель.

— Не знаю. Утром он сел у своей яранги и стрелял во всех, кто выходил. А потом стрелял по ярангам…

Тут же сидел учитель Комов, внимательно вслушиваясь в разговор.

— Эх, вы! — проговорил он, обращаясь к Таманье. — Сами же виноваты: не помогли, затравили бедняка… Надо сообщить в Лаврентий, — предложил он Ганнуги. — Там много русских. Они возьмут Ачэргына.

— А как пойдешь? — развел Таманья руками. — Может, Ачэргын ходит в тундре или в ропаках. Убьет.

— Никто не пойдет, — подтвердил Ганнуги.

— Все равно, нужно ехать в Лаврентий, — решил учитель, — Ты поедешь? — обратился он к председателю.

— Не знаю.

— Ты, я и еще люди, — настаивал Комов, — не страшно. Уговори людей.

…После полудня из Яндагая тронулся длинный собачий поезд. На передней нарте ехали учитель и Ганнуги. Люди молчали, вслушиваясь в тишину: ждали выстрелов, смерти, притаившейся в ропаках, и, только проехав мимо Чульхена, все облегченно вздохнули.

Ачэргын шел по снежной целине, ритмично передвигая снегоступы. Лицо его покрывали суровые, резкие складки. Лишь глаза — черные и чуть раскосые — упорно стремились вперед, высматривая неизвестное.

За тундрой лежали сопки. Они поднимались полого, как спины огромных зверей, и снег на них был похож на белые шкуры медведей.

Ачэргын думал: «Осталось немного. Дойду до могилы жены и лягу в снег. Снег укроет меня от злых людей. Духи примут меня… Духи рассудят, прав ли Ачэргын…»

Лопнул ремень у лыжи. Ачэргын не останавливался, хотя нога без лыжи глубоко проваливалась в снег. Итти стало тяжело и неудобно.

— Здесь! — проговорил он, взбираясь на сопку. — Здесь я положил ее — головой к востоку, ногами к западу…

Он сел, прислонившись спиной к небольшому сугробу. Мороз, ласкаясь, льнул к лицу, щекотал ноздри. Темное небо краями горизонта опиралось на тундру. С неба, подмигивая, словно блестящие глазенки, дружески и одобряюще смотрели звезды.

Ачэргын укрепил приклад винчестера в снег у ступней. Отвязал ремешок от уцелевшей лыжи. Один конец ремешка прикрепил к курку винчестера, а вторым плотно обвязал ступню правой ноги. Выпрямился и вздохнул:

— Жена, иду к тебе, — спокойно произнес он.

И — спустил курок.