Луций Лукулл был самым выдающимся полководцем из людей, близких Сулле, но, в отличие от Помпея, счастье не благоприятствовало ему. Лукулл принадлежал к знатному роду, дед его был в 151 году консулом и удачно воевал в Испании, а отец был женат на сестре Квинта Цецилия Метелла Нумидийского. Первым общественным делом Лукулла, которое он совершил в самой ранней молодости вместе со своим младшим братом Марком, было привлечение к суду авгура Сервилия за то, что он обвинил их отца в сокрытии общественных денег. Этот процесс вызвал противостояние в обществе, и дело дошло до пролития крови. Сервилия оправдали, но братья заслужили всеобщее одобрение за желание защитить отца.

В Союзнической войне Лукулл показал себя храбрым солдатом. В качестве проквестора он сопровождал Суллу во время Первой Митридатской войны. Сулла поручил Лукуллу создание флота — задачу трудную и опасную, так как море находилось во власти понтийского флота и кораблей пиратов, состоявших в союзе с Митридатом. Лукулл собрал сильный флот и одержал на море несколько важных побед. Когда Сулла заключил с Митридатом мир при Дардане в 84 году и поспешил обратно в Италию, он оставил Лукулла в Азии с поручением собрать наложенную на тамошние города контрибуцию в 20 тысяч талантов. Лукулл показал себя в этом деле человеком справедливым и бескорыстным: он действовал по отношению к истощенным Митридатом жителям с большим снисхождением и мягкостью. Из собранного серебра он, по желанию Суллы, отчеканил в Пелопонесе монету, которая долго оставалась в обращении под именем Лукулловой. Побороздив в восточных морях со своим флотом еще некоторое время, он возвратился в Рим.

Счастливый случай удерживал его вдали от Италии во время проскрипций и избавил от позора быть участником ограбления и умерщвления сограждан. Сулла до смерти своей высоко ценил Лукулла; он поручил ему обработать и сгладить свои записки и, обойдя Помпея, возложил на него опеку над своим сыном Фаустом, что послужило, как полагают, первым поводом к раздору и несогласию между двумя честолюбивыми молодыми людьми.

После того как Лукулл в 79 году вместе с братом своим Марком занимал должность курульного эдила и в этой должности услаждал народ дорогими и блистательными зрелищами боя слонов и быков, он в 77 году был избран претором, а еще спустя три года стал консулом вместе с Марком Аврелием Коттой. В этом году вспыхнула Третья Митридатская война. Бездетный вифинский царь Никомед III завещал перед смертью свое царство римлянам, они не замедлили принять наследство и стали непосредственными соседями Понтийского царства. Митридат увидел в этом опасность и объявил войну римлянам. Он надеялся на счастливый для себя исход дела, потому что Серторий, с которым он заключил союз, немало тревожил римлян в Испании. Но как раз в этом время в Испании все перевернулось, и римляне получили возможность направить все свои силы в Азию. Ведение этой войны было возложено на консулов: Котта был назначен начальником флота, Лукулл как наместник Киликии и Азии стал во главе сухопутного войска. В его распоряжении было пять легионов, так что он имел под своей командой приблизительно 30 тысяч пехотинцев и 1600 всадников.

В то время как Лукулл шел с юга через Фригию, чтобы вторгнуться в Понтийское царство, Котта, с флотом и частью сухопутного войска направился к занятой Митридатом Вифинии. У Халкедона в один день войска Котты были разбиты как на суше, так и на море. Побежденный, он заперся в городе. При известии об этом Лукулл поспешил к Халкедону. Здесь он, по свидетельству Плутарха, уничтожил громадное, до 300 тысяч, войско царя. Затем был разбит крейсировавший в Эгейском море флот Митридата, и царь, начавший войну со столь большими надеждами, возвратился почти один, без войска и флота, в свое царство, которое теперь было открыто для вторжения неприятеля. Лукулл, за смелость и обширность своих походов прозванный римским Ксерксом, проник осенью 73 года в Понт и погнал Митридата из Синопа в Амизос, из Амизоса в Кабейру, оставляя солдат для осады городов. Солдаты его, люди закаленные и воинственные, но и не склонные к дисциплине, роптали на беспрестанное движение вперед своего полководца, который не давал им отдыха и не разрешал грабежей. Но Лукулл мало обращал внимания на их жалобы и остановился только тогда, когда его вынудила к этому зимняя непогода.

Весной 72 года он оставил два легиона под начальством Мурены у Амизоса, а сам с тремя легионами и конницей отправился к Кабейре, где царь, снова собравший войско, ожидал неприятеля. Продвигаясь ущельями и горными тропами, римское войско приблизилось к неприятелю и разбило свой лагерь прямо на удобно расположенной возвышенности.

Митридат решил отступить и приказал своим приближенным тайно, чтобы не возбудить паники, собрать свои пожитки. Но солдаты, заметившие, что приближенные царя укладывают вещи, пришли в негодование и перекрыли выходы из лагеря. Случилась свалка, в которой был заколот один из полководцев Митридата — Дорилай, а жрец Гермей попросту раздавлен. Все это как раз и вызвало панику, которой Митридат опасался, и началось повальное бегство. Сам царь, при котором не осталось никого из служителей, бежал среди толпы из лагеря пешком, пока его не заметил один из слуг и не отдал ему свою лошадь. Митридат едва не попал в плен, но его спасла алчность римских солдат, у которых был выбор: захватить царя или мула, нагруженного золотом. Солдаты бросились делить золото, завязалась драка, а Митридат тем временем спасся.

После этого Лукулл овладел Кабейрой и другими укрепленными городами и везде находил большие богатства. Повсюду он открывал темницы и выпускал на свободу людей, заключенных сюда при Митридате. Тем временем Митридат бежал через горы в Коману, затем повернул к восточной границе своего царства, чтобы искать убежища в Армении у зятя царя Тиграна. При этом он послал слугу Бакхида в Фарнакию с приказанием умертвить находящихся там своих сестер и жен, ибо для восточного деспота считалось величайшим позором, чтобы жены его попали в руки неприятеля. Среди этих жен были две ионянки, Вереника из Киоса и Монима из Милета. Бакхид предоставил им самим выбрать способа, которым они уйдут из жизни. Монима, которая никогда не чувствовала себя счастливой в браке с деспотом, сорвала с головы диадему — в те времена это была шерстяная, полотняная или шелковая повязка, носимая царями на лбу, — обвязала ее вокруг шеи и на ней повесилась. Но диадема не выдержала тяжести и оборвалась; тогда она воскликнула: «Проклятая тряпка, ты даже и на это не смогла мне пригодиться!» Монима плюнула на нее и подставила свою шею под меч Бакхида. Вереника взяла чашу с ядом и осушила ее одновременно со своей пожилой матерью. Сила яда оказалась достаточна для слабой матери, но не для Вереники, и Бакхид задушил ее. Одна сестра царя приняла яд, понося и проклиная брата; другая же, Статейра, не проронила и худого слова о Митридате и даже благодарила его за то, что он, находясь сам в опасности, не забыл позаботиться о том, чтобы она умерла свободной и неопозоренной.

Весь Понт и Малая Армения были во власти римлян, и только такие города, как Амизос и Синоп в Понте, Амастрис в Пафлагонии, Гераклея в Вифинии, некоторое время еще оказывали сопротивление. Лукулл сам осаждал Амизос, упорно обороняемый полководцем Каллимахом. Когда город был доведен до крайности, Каллимах поджег его и бежал на корабле. Ворвавшиеся в город римские солдаты думали только о грабеже. Лукулл хотел остановить пожар и спасти город, но никто его не слушал; солдаты требовали, чтобы город был отдан им на разграбление, и полководцу пришлось уступить. Когда Лукулл на другой день вступил в Амизос, он сквозь слезы сказал своим друзьям: «Часто я называл Суллу счастливым, но сегодня я особенно должен удивляться счастью этого человека, сумевшего спасти Афины, как он того желал; мне же, который поставил его себе за образец, судьба предназначила жалкую славу Муммия[12]». Впоследствии Лукулл постарался отстроить несчастный город и восстановил в течение своего пребывания в нем большинство домов.

Беглый Митридат был не особенно почтительно принят Тиграном, который обращался с ним как с человеком, уже сыгравшим свою роль. Лукулл же считал свою задачу незаконченной, пока Митридат на свободе. Поэтому Лукулл послал своего зятя Аппия Клодия к Тиграну с требованием выдать Митридата. Тигран был в то время самым могущественным царем в Азии. К своему царству он присоединил значительные земельные пространства, отнятые у парфян, а также Месопотамию, Сирию и часть Малой Армении; он переселил к себе много греков и арабов, чтобы те способствовали развитию торговли, ремесел и искусств, и таким образом увеличил источники своих доходов и блеск своей державы. Он считал себя самым могущественным владыкой и в самообольщении называл себя царем царей.

В то время, когда в его царство прибыл Клодий, Тигран был занят войной с некоторыми городами Финикии. Он принял Клодия в Антиохии, главном городе Сирии. Гордый римлянин не поддался обаянию пышной обстановки, окружавшей «великого» царя, и прямо объяснил, что он явился, чтобы или взять Митридата, которого требует Лукулл для своего триумфа, или объявить Тиграну войну. Царь, никогда еще в течение своего 25-летнего правления не слышавший столь откровенной речи, выслушал эти слова с улыбкой и отвечал, что Митридата не выдаст и что если римляне из-за этого начнут войну, то он сумеет защититься.

Ответ Тиграна вполне устраивал Лукулла. Он теперь имел повод перенести войну в Армению и пожинать лавры по ту сторону Евфрата. По собственному почину, без приказа сената, он начал войну, располагая всего лишь двумя легионами, общей численностью не более 15 тысяч человек. Весной 69 года он переправился через Евфрат и скорым маршем пошел на Тигранакерт, новую столицу царя, которую тот населил людьми, собранными со всех концов царства. Тигран в это время как раз находился в Тигранакерте и разрабатывал план нападения на римскую провинцию Азию. Сановнику, который возвестил о приближении Лукулла, царь приказал отрубить голову. После этого никто не осмеливался докладывать о римлянах, пока наконец ситуация не обострилась до предела — тогда один из приближенных, Митробарзан, отважился сказать Тиграну правду. Ему и было поручено выйти навстречу Лукуллу с 3 тысячами всадников и значительным числом пехоты, самого полководца захватить живым, а людей его уничтожить на месте. Но в первом же сражении Митробарзан и почти все его войско погибли.

Тогда Тигран счел за лучшее оставить свою столицу и направиться к лежавшему на севере от Тигранакерта Тавру, с тем чтобы там собрать свою армию. Лукулл послал вслед за ним Мурену; последний напал на царя, когда тот следовал со своим войском по дикой и узкой долине, перебил множество его воинов, а еще большее число забрал в плен. Сам Тигран спасся бегством, бросив все свои сокровища. Тогда Лукулл осадил Тигранакерт в надежде, что царь не оставит этого богатого города на произвол судьбы, а придет ему на помощь, и не ошибся. Митридат через послов неоднократно предостерегал царя от открытого сражения, но его подозревали в том, что он удерживает Тиграна от великого подвига исключительно из зависти. Желая затмить Митридата славой, Тигран, собравший громадное войско, выступил против неприятеля; при этом он будто бы сожалел, что ему приходится иметь дело с одним Лукуллом, а не со всеми римскими полководцами сразу. Войско его состояло из 55 тысяч всадников, в числе которых было 17 тысяч в тяжелых доспехах, 20 тысяч воинов, вооруженных луками и пращами, и 150 тысяч тяжеловоооруженных пехотинцев; сверх того в его армии были еще вспомогательные войска, 35 тысяч человек, в обязанности которых входило прокладывать пути, строить мосты, вырубать леса; это значительно увеличивало силу армии Тиграна, поскольку не отвлекало боевые части от выполнения их прямых задач.

Лукулл оставил Мурену с 6 тысячами воинов осаждать Тигранакерт и с остальным войском, состоявшим, кроме конницы, из 11 тысяч человек, отправился навстречу Тиграну. Когда это маленькое войско расположилось лагерем на виду у неприятеля, на широкой равнине у реки Никофориос, то льстецы царя стали потешать его своими насмешками в адрес римлян; они заранее в шутку поделили по жребию будущую добычу. Полководцы и цари, вассалы Тиграна, приходили один за другим, и каждый просил, чтобы Тигран «одному ему» поручил вести сражение, а сам спокойно любовался зрелищем. Тигран же, глядя на римлян, насмешливо заметил: «Если это послы, то их чересчур много, для войска же их слишком мало».

С рассветом следующего дня римляне оставили свой лагерь и двинулись по берегу реки. В их планах было вброд перебраться на восточный берег, но царь решил, что они отступают, велел позвать бывшего при нем полководца Митридата Таксила, который, единственный, предостерегал его от сражения, и, смеясь, сказал: «Посмотри, как бегут твои непобедимые!» Таксил возразил: «Государь, я желал бы, чтобы ты не ошибся. Но обыкновенно эти люди не наряжаются для похода в лучшие одежды, не так блестят тогда их щиты, и не обнажают они своих шлемов; теперь же они сняли со своих доспехов чехлы; этот блеск показывает их желание сражаться...» Пока Таксил говорил, первый легион римлян повернул, и когорта одна задругой перешли через реку. Царь вне себя от изумления воскликнул: «Неужели эти люди идут на нас?» — и стал поспешно строить свои войска. Тигран принял начальство над центром, левое крыло он поручил царю адиабенов, а правое — мидийскому царю; справа находилась большая часть всадников в тяжелых доспехах, на которых возлагались главные надежды.

Дело было 6 октября, в несчастный для римлян день, так как именно 6 октября 105 года войско Маллия и Цепиона было истреблено кимврами. Командиры когорт обратили на это внимание Лукулла, но он им ответил: «Я хочу превратить этот день в счастливый». С этими словами он обнажил меч и двинулся во главе римского войска навстречу неприятелю, выделяясь ростом и красотой фигуры, в блестящем стальном панцире, поверх которого была пурпурная мантия с кистями. Римские всадники ударили во фланг вражеской конницы, которая обратились в постыдное бегство и смяла ряды своей тяжеловооруженной пехоты, прежде чем та вступила в бой. Войско Тиграна пришло в смятение, отступающие топтали друг друга, а римляне не давали им ни мгновения передышки, чтобы восстановить порядки. Только ночь положила конец избиению несчастных воинов Тиграна. 100 тысяч человек потеряли армяне, у римлян же было только 5 убитых и около сотни раненых. «Никогда солнце не видало еще такого сражения», — писал философ Антиох, сопровождавший Лукулла в этом походе. Тигран был в числе первых обратившихся в бегство. Его диадема оказалась у слуги, тот попал в плен, и в результате Лукулл украсил царской диадемой свой триумф в Риме.

Митридат тем временем двигался на соединение с Тиграном. Найдя союзника в крайне расстроенном состоянии, он постарался уговорить его продолжать войну. Пока происходил набор нового войска, Лукулл взял Тигранакерт. В этом ему помогли греки и другие иностранцы, жившие в городе, которые заняли городские башни и тем облегчили римлянам штурм стен. Лукулл конфисковал в свою пользу городскую казну, а богатый город отдал на разграбление солдатам. По случаю победы римляне устроили праздник, и тут очень кстати пришлись актеры и музыканты, которых Тигран собрал из самых разных мест, чтобы давать представление в построенном им театре. Всех иностранцев, которых Тигран принуждал селиться в городе, Лукулл отпустил на родину, снабдив их деньгами на дорогу. С той поры Тигранакерт превратился в незначительное местечко.

В середине лета 68 года Лукулл перевалил через Тавр и направился к Артаксаю, старой столице Армении. Тигран и Митридат встретили его у южного рукава Евфрата. При виде их войска Лукулл принес жертву богам, как будто уже одержал победу, переправился через реку и начал битву. Военная удача опять оказалась на его стороне; число убитых, впрочем, было меньше, чем при Тигранакерте.

Зима в 68 году началась очень рано. Уже в середине сентября пошел снег; вода замерзла; при переходах через реку лед подламывался и острыми краями ранил лошадей; солдаты испытывали непривычные для себя лишения. Людям, долгое время не знавшим отдыха, они казались чрезмерными. Солдаты возроптали и стали требовать возвращения в теплые края. Все просьбы полководца были тщетны, и он был вынужден повернуть назад и идти через Тавр в теплую и плодородную страну Мигдонию, лежащую на северо-запад от Месопотамии. Здесь находился большой город Нисибина, который защищали Гурас, брат Тиграна, и полководец Каллимах. Лукулл взял город штурмом; с Гурасом, который добровольно сдался, он обошелся дружелюбно; Каллимаха же велел заковать в цепи за то, что он сжег Амизос.

Лукулл еще не знал, что впереди у него трудные времена. Мятежные настроения в войске не стихали. Недовольных было много, и среди них оказался Аппий Клодий. «Вас принуждают, — говорил Клодий солдатам, — воевать со всякими народами и обходить всю землю, чтобы вам мало-помалу совсем пропасть; из всего этого продолжительного похода вы не вынесли ничего, что вознаграждало бы ваши труды; вам приходится только идти за верблюдами, на которых Лукулл нагрузил свои золотые чаши с драгоценными каменьями. Солдаты Помпея, люди самые обыкновенные, сидят уже дома со своими женами и детьми, обладая городами и поместьями, а они не преследовали Митридатов и Тигранов по необитаемым пустыням, не разоряли азиатских столиц и всего лишь сражались в Испании с беглецами и в Италии с вырвавшимися на волю рабами. Если уж нам суждено беспрерывно быть в походе, то не лучше ли нам сберечь оставшиеся силы для полководца, который величайшую славу свою полагает в обогащении своих солдат?» При этом он указывал на Помпея. Клодий хорошо знал о настроениях в Риме, где слышны были голоса, кричавшие, будто Лукулл намеренно затягивает войну, чтобы грабить царей, а не покорять их, и, дескать, нужно на его место послать другого — Помпея.

После взятия Нисибины солдаты Лукулла заставили его расположиться здесь на зимних квартирах и объявили, что не пойдут с ним дальше ни против Тиграна, ни против Митридата. Смутой в римском лагере воспользовался Тигран для того, чтобы снова утвердиться в своем царстве, а Митридат разбил в 67 году подчиненного Лукуллу полководца Триария и вернул себе свое царство. Вскоре после этого пришла весть о том, что в Риме решили, во-первых, уволить солдат, бывших еще в легионах Фимбрии, поскольку законный срок их службы истек, и, во-вторых, передать верховное командование в Вифинии и Понте консулу текущего года Манию Ацилию Глабриону, который уже высадился в Азии.

Впрочем, Глабрион, когда узнал, что против римлян опять выдвигается Митридат, а Тигран движется для соединения с ним, предпочел не принимать командование. Чтобы воспрепятствовать объединению вражеских сил, Лукулл выступил против Тиграна. Но уже на марше солдаты Фимбрия возмутились и отказались идти дальше, говоря, что, коль скоро им дана отставка, Лукулл не имеет более права им приказывать. Лукулл обращался с просьбами к каждому из них в отдельности, перебегал униженно от одной группы солдат к другой, но солдаты бросали ему под ноги пустые кошельки и говорили, что раз он один обогатился в этом походе, то пусть один и сражается с неприятелями. Единственное, на что солдаты Фимбрия дали себя уговорить, так это остаться в войске еще на лето, но с условием, если в течение этого времени не произойдет битвы с неприятелем, то их должны отпустить. Так и случилось.

Окончательный результат восьмилетнего похода на первый взгляд оказался равен нулю. Лукулл сообщал в Рим, что все царство Митридата завоевано, но, когда явились посланные от сената для устройства провинции в Понте, они застали понтийского царя снова при власти и при этом увидели, что Лукулл даже самим собой не располагает свободно и вынужден сносить всяческие обиды со стороны своих собственных солдат. В 66 году прибыл Помпей, которому поручено было, вместо Глабриона и Лукулла, верховное начальство в войне с Митридатом, и принял в свое ведение армию. Друзья Лукулла и Помпея устроили свидание между ними в одной деревушке в Галатии. Перед обоими полководцами несли, в знак их побед, лавровые венки. Ветки в пучках Помпея от жары завяли. Когда ликторы Лукулла это заметили, они дали ликторам Помпея несколько свежих веток. Подобно тому как здесь Помпей венчался лаврами Лукулла, так он и в войне пользовался плодами трудов Лукулла; он без больших усилий пожинал там, где Лукулл долгие годы сеял и насаждал. Лукулл уничтожил лучшие войска неприятеля, истребил его флот, овладел и частью разрушил важнейшие его укрепления, отучил римского солдата от страха перед отдаленным Востоком и его полчищами; для Помпея уже немного оставалось дела.

Свидание между полководцами не привело к соглашению. Лукулл не мог подавить в себе чувство обиды по отношению к человеку, который явился затем, чтобы отнять у него заслуженные лавры. Помпей же был не такой человек, чтобы быть справедливым в отношении к сопернику своей славы. Недружелюбие между ними только усилилось. Помпей отрицал у своего предшественника всякие заслуги и отменил почти все учреждения его в Малой Азии; из войск Лукулла он оставил ему только 1600 человек, которые должны были следовать за ним в Рим и участвовать в его триумфе.

В Риме глубоко оскорбленного Лукулла ожидали новые огорчения. Почти три года ему пришлось дожидаться за городом разрешения отпраздновать триумф. Дело было в опасениях Помпея, что многочисленные трофеи Лукулла покажут, кто истинный покоритель Востока. Он побудил трибуна Гая Меммия, который был у него квестором в Испании, обвинить Лукулла в сокрытии общественных денег и тем помешать его триумфу. Лукулл был оправдан, и триумфальный въезд его совершился, но только в 63 году. Добытого у неприятеля оружия было столько, что заняло бы в процессии слишком много места; его выставили для обозрения во фламинском цирке. В триумфальном шествии участвовали тяжеловооруженные армянские всадники, которых римляне всего более боялись и которые менее всех оказались опасны, за ними ехало десять боевых колесниц, шли полководцы и сановники побежденных царей, далее тащили поставленные на колеса сто десять захваченных кораблей с железными носами... Рабы несли золотую статую высотой почти два метра, осыпанный жемчугом щит Митридата, тридцать носилок с серебряной утварью, тридцать две — с золотыми чашами и монетами. Позади людей, несших все это, следовали мулы: восемь были навьючены постелями с золотым шитьем, пятьдесят шесть — серебряными слитками, семьдесят семь — серебряными монетами. Несли также доски, на которых были обозначены суммы, выданные Лукуллом Помпею на ведение войны с пиратами, сданные казначеям республики и розданные солдатам. После шествия Лукулл устроил для города пиршество, на котором были выпиты тысячи бочек вина. Но все равно у этого торжества был горький привкус — оно состоялось слишком поздно.

Сенатская партия хотела выставить Лукулла главным вожаком против Помпея, который возвысился после побед на Востоке, и Лукулл действительно по возвращении Помпея с Востока в 62 году выступал противником его по разным случаям. Но Лукулл не имел желания участвовать в политической борьбе и принимал в ней участие лишь постольку, поскольку его втягивал в эту борьбу сенат. Он испытал достаточно огорчений на своем веку и хотел провести остаток жизни в покое; кроме того, он не чувствовал себя настолько сильным, чтобы с успехом противостоять соединенному могуществу Помпея, Цезаря и Красса, которые в 60 году составили триумвират с целью захватить власть в республике.

Удалившись от общественных дел, он предавался расточительности и роскоши, вошедшим в пословицу. Средствами для подобного образа жизни служили несметные богатства, полученные им отчасти в наследство от отца и родственников, отчасти в войнах Суллы, а главным образом — во время восьмилетнего командования на Востоке; однако нельзя сказать, чтобы Лукулл обогатился несправедливым или недостойным путем. Он тратил громадные суммы на возведение грандиозных построек, искусственных садов и купален, на покупку картин, статуй и других произведений искусства. Кроме роскошного помещения в Риме, приспособленного к большим пиршествам, он обладал в окрестностях города знаменитым садом, который был задуман в таких больших размерах, что замысел этот был осуществлен окончательно только в царствование императора Клавдия. Сад этот впоследствии назывался Лукулловым.

Лукулл владел множеством вилл. Одна из них, вблизи Тускулума, имела на свежем воздухе замечательные пиршественные залы, откуда открывались прелестнейшие виды. Когда его однажды посетил там Помпей и неодобрительно заметил, что вилла эта устроена совершенно удобно для лета, но для зимы непригодна, Лукулл возразил со смехом: «Неужели ты считаешь меня глупее журавлей и аистов, которые меняют свои жилища с временами года?» Его вилла близ Мизенума принадлежала сначала Гаю Марию, а позже матери Гракхов; Лукулл отделал эту виллу с величайшей роскошью. Он строил дачи у самого моря, сооружал вокруг них плотины, прорывал каналы и прорубал скалы. В его виллах было собрано все, что самому прихотливому любителю удовольствий могло доставить наслаждение. В садах созревали редкие плоды, в том числе вишни, которые он впервые привез из Понта в Италию; зверинцы снабжали его стол самой дорогой дичью, пруды — самой изысканной рыбой; погреба его были наполнены превосходнейшими винами. В столовых красовались картины и статуи работы знаменитейших художников, драгоценные скатерти из пурпура, золотые кубки, украшенные самоцветами, и иная дорогая утварь. Во время пиров гостей увеселяли музыкой, пением и танцами. Для актеров, участвовавших в этих представлениях, было припасено несметное множество дорогих нарядов. Однажды какой-то претор, пожелавший дать спектакль, просил у него пурпурных мантий для хора; Лукулл отвечал, что он посмотрит и, если у него таковые найдутся, одолжит их ему. На следующий день он передал претору двести пурпурных мантий.

Даже когда у Лукулла не было гостей, стол его был уставлен изысканными яствами. Когда однажды он обедал один и для него были приготовлены сравнительно простые блюда, Лукулл, рассерженный, призвал раба, на котором лежали заботы о столе. Когда раб сослался на то, что никаких гостей не ожидается, Лукулл ответил: «Как же ты не знал, что сегодня Лукулл в гостях у Лукулла?» Или вот такой случай: Цицерон и Помпей встретили однажды Лукулла на рынке. Они напросились к нему в гости, но с условием, что он ради них не сделает никаких особых распоряжений. Они даже не дали Лукуллу поговорить с рабом, чтобы он не мог приказать приготовить что-то особенное. Лукулл успел лишь сказать одному из своих людей, что они будут обедать в зале, носившем название «Аполлон». Для рабов этого было достаточно: они знали, каков должен быть обед в «Аполлоне». Обыкновенно такая трапеза стоила 50 тысяч драхм. Цицерон и Помпей не могли надивиться, как быстро были приготовлены столь редкие блюда.

Впрочем, Лукулл при всей своей роскошной жизни не ушел исключительно в чувственные наслаждения; для этого он был слишком хорошо образован. Он интересовался науками, дружил с художниками и философами. Его богатая библиотека была открыта для каждого и привлекала в его дом ученых мужей. Художники, поэты и писатели находили в нем мудрого покровителя. Лукулл сам написал в молодости историю Марсийской войны, и притом на греческом языке, на котором говорил и писал так же свободно, как и на латинском.

Его приятный покой среди наслаждений ума и тела не нарушался ничем. К друзьям Лукулл бывал снисходителен, а обиды быстро прощал. С Помпеем, который причинил ему немало огорчений, он под конец жизни состоял в дружеских отношениях; многим своим бывшим врагам он оказывал помощь и покровительство. Со своим братом Марком Лукулл всегда оставался в искренней дружбе, но семейную жизнь свою устроить не сумел: обе жены его, Клодия и Сер-вилия, отличались распутным поведением и он развелся с обеими. Сервилия, сводная сестра Катона Младшего, родила ему сына, который вырос под опекой Катона и Цицерона и погиб в битве при Филиппах в 42 году.

Лукулл умер в конце 57 года; незадолго до смерти он, как рассказывают, впал в душевную болезнь, и брат Марк вынужден был принять на себя управление его имуществом. Смерть Лукулла возбудила в народе величайшее сочувствие. Люди требовали, чтобы его похоронили на Марсовом поле рядом с Суллой, но Марк настоял, чтобы Лукулла погребли в его любимом поместье близ Тускулума.