Мы помещаем в ряду римских героев эпирского царя Пирра, так как он был достойным противником римлян на поле сражения. Говорят, что Ганнибал признавал его вторым полководцем после Александра Македонского. Несомненно, Пирр был значительнейшим полководцем из школы Александра Великого; когда он вступил на итальянскую землю, господство Рима над Италией, уже почти вполне довершенное, снова поколебалось.

Пирр был призван в Италию тарентинцами. Тарент, богатый торговый порт, могущественный греческий город в Италии, давно враждовал с римлянами. Его жители хорошо понимали, какая опасность угрожает им от распространявшегося все дальше и дальше владычества Рима.

В начале 281 года десять римских военных кораблей бросили якорь в обширной Тарентской гавани, хотя за двадцать лет до этого римляне по договору с Тарентом обязались не переплывать за Лацинский мыс. Когда это произошло, горожане находились в театре, и местные ораторы привели их в такое озлобление, что они тотчас бросилась в лодки и взяли корабли на абордаж. После жестокой битвы, в которой пал римский предводитель, пять римских кораблей были захвачены, а их экипаж отчасти казнен, отчасти продан в рабство. Вслед за этим тарентинцы выступили в поход и взяли римский город Турин. Римляне отнеслись к этому довольно снисходительно, поскольку до поры до времени избегали открытой вражды с тарентинцами. Рим отправил в Тарент посольство под предводительством Луция Постумия и потребовал освобождения пленных, возвращения Туриев и выдачи виновных в гибели римлян. Однако римских послов встретили насмешками и оскорблениями. Грубая чернь издевалась над их пурпурными тогами и подняла на смех в народном собрании Постумия за то, что он неправильно говорил по-гречески, а один шут, для увеселения праздной толпы, простер свою дерзость до того, что выпачкал платье Постумия самым бесстыдным образом. Тогда Постумий сказал: «Это пятно вы смоете вашей кровью, ваш смех скоро превратится в плач» — и выехал из города. Вскоре после того римское войско двинулось к Таренту.

Насколько храбры и смелы были тарентинцы на словах, настолько же малодушными и трусливыми оказались они в бою. Первая же их схватка с римскими солдатами показала, что без чужой помощи им никак не обойтись. Поэтому было сделано предложение обратиться за содействием к эпирскому царю Пирру. Некоторые из старейших и более благоразумных граждан восстали против этого предложения и советовали принять условия, которые все еще предлагались римлянами; они предвидели, что эпирский царь принесет Таренту не свободу, а рабство. Но партия войны осилила их криками и выгнала их из народного собрания.

Царь Пирр уже несколько раз в продолжение своей тревожной жизни выказывал себя отличным воином. Он был сыном эпирского царя Аякида, который вел свой род от Ахиллеса и находился в родстве с Александром Великим. Родился Пирр через семь лет после смерти великого завоевателя. Ему не минуло еще и двух лет, когда его отец был свергнут с престола, а сам он увезен верными слугами в Иллирию к царю Глауку. Македонский царь Кассандр предлагал Глауку двести талантов за выдачу ребенка, другие враги тоже с угрозами требовали этого, но Глаук не уступил и, когда Пирру минуло двенадцать лет, вернул его на родину.

Позже Пирр оказался при дворе египетского царя Птолемея, где мужественная красота снискала ему расположение царицы Вереники и ее дочери Антигоны, падчерицы Птолемея. Он женился на Антигоне и, получив от тестя деньги и войско, возвратился на родину (296 год). Народ встретил его с большой радостью, так как ненавидел захватившего эпирский престол Неоптолема. Некоторое время Пирр и Неоптолем управляли государством вместе; вскоре, однако, Неоптолем обнаружил замысел отделаться от своего соправителя, но Пирр упредил его и умертвил во время одного из застолий.

С того дня власть Пирра ничем не была ограничена. Воинственные эпирцы были в восторге от своего храброго царя. Но такой пылкий и предприимчивый человек, как Пирр, не желал удовлетвориться маленьким Эпиром; он не переставал мечтать о битвах и завоеваниях. И вот явились к нему тарентские послы с просьбой избавить их родину от бедственного положения и защитить эллинскую культуру в Италии от посягательств варваров-римлян. Они предложили Пирру верховное командование войсками тарентинцев и их союзников — луканцев, самнитов, бретийцев, итальянских греков, что составляло, по словам послов, в общей сложности 350 тысяч человек пехоты и 20 тысяч всадников. Это предложение открыло Пирру блестящую перспективу; он надеялся, опираясь на силу итальянских и сицилийских греков, завоевать себе обширное государство на западе, подобно тому, как его родственник Александр Великий сделал это на востоке.

При дворе Пирра жил фессалиец Кинеас, очень даровитый человек и искусный оратор. Пирр глубоко его уважал и обыкновенно говорил, что Кинеас завоевал для него больше городов словами, чем он сам — оружием. Рассказывают, что после принятия Пирром тарентинского предложения Кинеас завел с царем следующий разговор: «Римляне, — сказал он, — народ очень воинственный, и под их властью находится много людей; если боги пошлют нам победу над ними, каким образом воспользуемся мы ею?» Пирр отвечал: «Если мы одолеем римлян, то скоро вся Италия будет принадлежать нам». После некоторого молчания Кинеас продолжал: «Ну а когда Италия сделается нашей, что мы станем делать после этого?» Царь отвечал: «В самом близком соседстве с ней лежит Сицилия, плодородный и густо населенный остров, который завоевать не трудно, потому что со смерти тирана сиракусского Агафокла там не прекращаются народные волнения: города не имеют правителя и брошены на произвол необузданных демагогов». — «Это хорошо, — заметил Кинеас, — но сделается ли завоевание Сицилии пределом нашего господства?» Пирр сказал: «Все это будет для нас только прологом к более обширным предприятиям, потому что из Сицилии легко добраться до Африки и Карфагена и завладеть ими», — «Конечно, — сказал Кинеас, — а с такими средствами мы без труда снова завоюем себе Македонию, да и Грецию вдобавок. Но скажи мне, когда уже это все очутится в наших руках, что станем мы делать тогда?» — «Тогда, — отвечал Пирр смеясь, — тогда мы заживем в мире и спокойствии; круговая чаша будет ходить у нас каждый день, с утра до вечера будем мы собираться в дружеской компании, и веселью не будет конца». — «В таком случае, — заключил Кинеас эту беседу, — что же мешает нам теперь жить весело и спокойно, за круговой чашей, когда мы уже теперь без труда владеем всем тем, что ты хочешь еще приобрести ценой стольких опасностей и кровопролитий?»

Впрочем, эти мудрые слова не произвели действия на воинственного государя. Осенью 281 года он отправил в Тарент своего полководца Милона с 3 тысячами человек, которые расположились в тарентской крепости; сам же двинулся морем в начале следующего года со всей своей армией: 20 тысячами тяжеловооруженных воинов, 2 тысячами стрелков, 500 пращеносцев, 3 тысячами всадников и 20 слонами. Во время этого плавания ночью поднялась сильная буря, рассеявшая весь флот и уничтожившая часть кораблей. Судну, на котором находился царь, удалось благополучно приблизиться к берегу, но в последнюю минуту ветер изменился и погнал его в противоположную сторону. Пирр и его телохранители спрыгнули в воду и пустились вплавь, но из-за темноты и сильных волн смогли достичь берега только с рассветом.

По прибытии в Тарент Пирр нашел многое совсем не в таком положении, как ожидал. Из обещанных 350 тысяч солдат, над которыми ему предстояло принять начальство, не оказалось ни одного человека. Военная служба была тарентинцам совсем не по вкусу. Поэтому, когда уцелевшие корабли собрались в тарентинской гавани, Пирр стал собирать армию, причем потребовал в строй всех граждан Тарента, способных к военной службе. Такое распоряжение очень не понравилось изнеженным тарентинцам; им было гораздо приятнее проводить время на пирушках и в купальнях. Теперь многие из них находили, что они поступили бы благоразумнее, если бы помирились с Римом на выгодных для себя условиях. Услышав, что затеваются переговоры с Римом, Пирр поступил с Тарентом как с завоеванным городом. Он закрыл места общественных игр и прогулок, запретил народные собрания, пиршества и т. п., поставил у ворот стражу, для того чтобы никто не мог уйти из города и тем избавиться от военной службы. Рекрутский набор продолжался с неумолимой строгостью. «Ты только доставляй мне высоких и здоровых ребят, — говорил он вербовщику, — а уж храбрыми я их сумею сделать».

Между тем римское войско под предводительством консула Публия Валерия Левина двигалось по Лукании, опустошая все огнем и мечом. Пирр встретился с ним между Гераклеей и Пандозией, у реки Сириса. Римляне переправились через реку на глазах у неприятеля и начали сражение кавалерийской атакой. Пирр бился впереди своих всадников с удивительной храбростью, но и в рукопашной схватке не забывал общего плана и, лично появляясь то тут, то там, управлял битвой так обдуманно и хладнокровно, как будто смотрел на нее издали. В разгар сражения он под ним поразили копьем лошадь, и это заставило царя стать осторожнее. Он поменялся плащом и вооружением со своим телохранителем Мегак-лом, и так как в это время его конница стала отступать, то повел в дело пехоту. Семь раз греческая фаланга и римские легионы сшибались друг с другом, и все без окончательного результата. Но тут пал Мегакл, на котором было платье и вооружение Пирра. Весть, что царь убит, возбудила восторженное одушевление в римлянах и сильную панику в греках. Левин, уже совершенно уверенный в победе, бросил на неприятеля всю свою конницу. Но Пирр поскакал по рядам с обнаженной головой, протягивая солдатам руки и громко крича, чтобы они слышали и узнавали его голос.

Против римской конницы он двинул своих слонов. Этот маневр решил битву. Лошади римлян испугались гигантов. Пирр воспользовался смятением и послал в бой фессалийскую кавалерию, и римская армия была обращена в бегство. Если бы Гай Минуций, служивший первым гастатом[7] в четвертом легионе, не ранил одного из слонов, гнавшегося за бегущими, то от римского войска едва ли остался бы хоть один человек. Семь тысяч римлян остались мертвыми или ранеными на поле битвы, две тысячи попали в плен. Но и Пирр понес большие потери; четыре тысячи его храбрейших солдат и многие командиры были убиты. Римская храбрость вызвала в нем чувство глубокого удивления. Объезжая поле битвы и глядя на трупы, лежавшие целыми шеренгами, он воскликнул: «С такими солдатами я завоевал бы весь мир!»

Пирр отправил в Рим Кинеаса, поручив ему, под свежим впечатлением страшной битвы, предложить мир с условием, что римляне откажутся от господства над греческими городами и над самнитами, даунами, луканами и бретийцами. Тонкий, искусный дипломат употребил все свое умение, чтобы склонить римлян к принятию предложения своего государя, и большая часть сенаторов уже склонилась на его сторону, когда слепой старец Аппий Клавдий Цек, с которым мы уже прежде имели случай познакомиться, направил на надлежащий путь поколебавшиеся умы. Вследствие старости и слепоты он давно уже перестал заниматься государственными делами; но в эту решительную минуту велел перенести себя на носилках в сенат, где обсуждалось предложение Пирра.

«До сих пор, римляне, — сказал старик, — я скорбел о потере зрения; но теперь больно мне, что я не лишился также слуха и поэтому должен слышать ваши позорные речи и постановления, пятнающие римскую славу. Что же сталось с вашими былыми заявлениями, что если бы сам великий Александр пришел в Италию и померился силами с нами, в то время юношами, и нашими отцами, находившимися тогда еще в полном цвете сил, то он перестал бы считаться непобедимым и, напротив того, еще более возвеличил бы Рим своим бегством или смертью? То были, значит, одни хвастливые слова, если теперь вы же боитесь хаонийцев и молоссов, всегда бывших добычей македонян, дрожите перед каким-нибудь Пирром, который постоянно служил какому-либо из сподвижников Александра и теперь шляется по нашей стране не для того, чтобы помочь италийским грекам, но чтобы не попасть в руки своих врагов на родине. О мире с ним не может быть и речи, вступить с ним в переговоры Рим может только тогда, когда он очистит Италию». После этих слов сенаторы отвергли предложенный Пирром мир и объявили, что не вступят с ним в переговоры, пока он будет оставаться на итальянской почве.

Кинеас возвратился к Пирру и между прочим сказал, что сенат показался ему собранием царей. «Что же касается народной массы, — заметил он, — то я боюсь, что нам придется сражаться с лернейской гидрой, потому что консул собрал уже войско вдвое многочисленнее прежнего, и при этом еще остается в запасе столько же, если не гораздо больше, способных носить оружие римлян».

Весной 279 года Пирр вторгся в Апулию. При Аскулуме завязалась битва. С каждой стороны сражалось около 70 тысяч человек; под начальством Пирра, кроме его эпирских войск, находились тарентские ополченцы (так называемые белые щиты), луканцы, бретийцы и самниты; под римскими знаменами — кроме 20 тысяч римских граждан, латины, кампанцы, вольски, сабиняне, умбры, марруцины, пелигны, френтаны и арпаны. Пирр разбил свою фалангу на обоих крыльях на небольшие отряды и, приняв за образец римское построение когорт, в преимуществах которого он убедился на деле, расставил эти отряды так, что солдаты самнитские и тарентинские, на которых он не особенно мог полагаться, стояли между отрядами эпиротов; только в центре фаланга составляла одну, плотно сомкнутую линию. Римляне также выступили в этой битве с нововведением: это были особого рода боевые колесницы, для обороны от слонов снабженные жаровнями на длинных шестах и бревнами с острыми железными наконечниками, которые можно было опускать в случае надобности. Битва оставалась без решительного исхода до тех пор, пока колесницы римлян не были опрокинуты слонами, которые вслед за тем врезались в когорты. Римские войска бежали в лагерь, и поле битвы осталось за Пирром. Тем не менее его армия понесла такие потери, что он, как рассказывают, сказал: «Еще одна такая победа — и мы погибли».

В двух упомянутых сражениях Пирр лишился цвета своих войск, последовавших за ним с родины; этот пробел было не так-то легко восполнить, если учесть, что воинственное рвение его итальянских союзников быстро угасло. Пирр понял, что его боевых средств хватит ненадолго, и воспользовался случаем добыть себе новые ресурсы в Сицилии, жители крупнейших городов которой после смерти сиракузского тирана Агафокла обратились к нему с просьбой принять ее под свою руку. Как только римляне и карфагеняне услышали о союзе Пирра с сицилийскими греками, они заключили, в свою очередь, между собой союз, целью которого было не допустить царя в Сицилию. Но это им не удалось: Пирр прибыл в Сицилию, выгнал карфагенян из Сиракуз и вскоре сделался правителем всего острова, за исключением Лили-беума, где удержались карфагеняне, и Мессаны, которой овладели грабители-мамертинцы, бывшие прежде наемными солдатами Агафокла.

Впрочем, он потерял Сицилию так же быстро, как и завоевал, — притом по собственной вине. Он стал обращаться с греками, подчинившимися его власти, как с покоренным, лишенным всяких прав народом, насильно набирал среди них матросов для своего флота и солдат для своей армии, занимал гарнизонами города, произвольно прибегал к самым суровым наказаниям. В результате сицилийцы нашли карфагенское иго более сносным, чем новое солдатское управление, и крупные города стали заключать союзы со своими старыми врагами — и даже с шайками мамертинцев, — чтобы отделаться от Пирра. Царь увидел себя окруженным изменой и мятежом и счел за благо внезапно отказаться от Сицилии. В конце 276 года Пирр переправился со своим флотом в Италию.

По пути Пирр сделал попытку овладеть городом Региумом в Южной Италии, находившимся в руках мятежного римского легиона, который в союзе с мамертинцами занимался разбоем и грабежами на море. Но его нападение было отбито, и хуже того — царь попал в засаду под стенами города. Завязалась кровопролитная схватка, в которой Пирр был ранен мечом в голову. Ободренный этим обстоятельством, один мамертинец громадного роста провозгласил, что вызывает Пирра на поединок, если, конечно, тот еще жив. С гневным лицом ринулся царь на дерзкого варвара и нанес ему такой страшный удар, что громадное тело, рассеченное сверху донизу, рухнуло на землю двумя половинами. Удовлетворившись этим подвигом, Пирр продолжил путь к Таренту, куда прибыл с 20 тысячами пехотинцев и 3 тысячами всадников.

Ресурсы его в Италии были незначительны. Пока он воевал на Сицилии, союзники, особенно самниты, тяжко пострадали от римлян; силы их совсем истощились. Весной 275 года Пирр, собрав всех, кто был в Таренте способен к военной службе, вторгся в Самниум, где с осени стояло римское войско во главе с консулом Манием Курием Дентатом. Заняв позицию на высотах, Дентат избегал битвы до прибытия другого консула, Лентула, шедшего на соединение с ним из Лукании. Но Пирр желал сразиться раньше и сделал это себе на горе. Исход битвы опять решили слоны, но на этот раз не в пользу Пирра. Осыпанные градом огненных стрел, испуганные животные повернули назад и принялись топтать воинов Пирра. Лагерь царя был взят, два слона убиты, четыре захвачены римлянами, а сам он, с трудом избежав плена, прибыл в Тарент в сопровождении всего нескольких всадников.

Уцелевших войск Пирра, 8 тысяч пехоты и 500 всадников, было недостаточно для продолжения войны в Италии, а Антигон, царь Македонии, и другие греческие государи оставались глухи к просьбам Пирра прислать денег и людей. Поэтому в начале 274 года Пирр возвратился в Эпир, оставив в тарентской крепости гарнизон под начальством Милона. Неспокойный нрав, однако, не позволил ему долго оставаться в бездействии. Он предпринял войну против македонского царя Антигона и завладел большей частью его государства. Затем вместо того, чтобы утвердить свое владычество в Македонии, отправился покорять Спарту и Аргос; причем следом за ним отправился с новым войском жаждущий мщения Антигон. Пирр уже занял часть города Аргоса, когда Антигон и спартанский царь Арей вытеснили его оттуда. В схватке, завязавшейся на улицах города, он получил незначительную рану; но в ту минуту когда он устремился с мечом на аргосского юношу, нанесшего ему этот удар, мать молодого человека, смотревшая на бой с крыши в сообществе других женщин, бросила ему в голову черепицу, да так метко и сильно, что он упал без чувств. Солдаты Антигона узнали его, потащили в близлежащую колоннаду и обезглавили. Алкионей, один из сыновей Антигона, принес голову Пирра отцу и кинул к его ногам. Антигон палкой выгнал сына из комнаты. Он приказал с подобающими почестями сжечь останки Пирра и отпустил в Эпир взятого в плен его сына Гелена.

В том самом 272 году, когда погиб Пирр, римлянам полностью покорились его союзники в Италии — самниты, луканы и бреттийцы, а Милон сдал Тарент. Карфагенский флот, стоявший в Тарентской гавани с целью овладеть этим важным городом, отступил под тем предлогом, что он будто бы только хотел помочь, согласно договору, своему союзнику Риму. Таренту позволили сохранить самоуправление, но он должен был выдать все вооружение и корабли и снести городские стены. Два года спустя римляне взяли Региум, кроваво наказав мятежную шайку, которая основала разбойничье государство. В 266 году им покорились Саллентины в Калабрии и Сарсинаты в Умбрии, и таким образом вся Италия оказалась в их руках.