Дав возможность отдохнуть людям, Голицын с первых дней 1714 года стал готовиться к новому походу.
С Украины к нему на усиление прибыли под командой бригадира А. Г. Чернцова Тверской, Тобольский и Каргопольский драгунские полки (4011 человек и 4774 коней) и с ними 1000 казаков походного атамана Фролова и полковника Антипьева с 2150 конями{304}. Каргопольский полк остался в Петербурге, а Чернцов с Тверским и Тобольским полками, а также с 955 казаками 8 января 1714 года явился в Саволакс и стал на зимние квартиры в районе Сен-Михеля, оставив людей «для почты» в Выборге{305}. Здесь его настиг приказ отправиться с 900 драгунами и 650 казаками в распоряжение генерал-майора Ф. Г. Чекина, командовавшего русской конницей вместо князя А. И. Волконского, который был отпущен «по болезни» 23 декабря 1713 года в Петербург. У Сен-Михеля осталось 200 донских казаков под начальством полковника Савелова{306}.
В конце января Голицын получает приказ Петра I о необходимости отправить в Швецию людей, преимущественно из пасторов, «которые здесь семьи имеют, и держать их в закладе до возврата». Цель этого мероприятия — распространение универсала о том, чтобы склонить шведов к миру, в противном случае они узнают, что такое «пламень войны»{307}. Кстати, это был уже не первый случай, когда на вражескую территорию отправляли под принуждением финнов, захватив в заложники их семьи. Еще 21 мая 1710 года Петр I приказывал Апраксину взять двух-трех финских мужиков из-под Выборга или из Карелы и отправить к Любекеру «шпионами, а жен оставить у себя за караулом для того, чтоб они не солгали»{308}.
Сборный пункт корпуса Голицына был назначен в районе кирки Моухоиярви (Молиярви). В последних числах января части начали движение со своих квартир к месту сбора, а в начале февраля уже все вместе двинулись к Васе. Драгунская кавалерия шла, как всегда, во главе колонны, пропустив вперед только казаков, а за ней, на расстоянии одного перехода, двигалась вся пехота.
Продвижение войска было очень тяжелым. Дороги все занесены глубоким снегом, вокруг заиндевевшие леса и замерзшие болота. Даже организовать нормальный бивак на ночь не представлялось возможным. Какое-либо жилье отсутствовало на многие версты пути. Ночевали под открытым небом, разводили с трудом костры из сырых бревен, питались одними сухарями и жидкой похлебкой, что удавалось приготовить из скудных запасов обоза, который едва тянулся за отрядом.
Шведы, узнав о движении русских войск, начали выдвигать свои отряды в район кирки Стор-Кюро (Стур-Кюро){309}. Армфельду с трудом удалось собрать около 10000 человек; на треть его армия состояла из плохо вооруженных финских ополченцев{310}. Понимая свою слабость, но принимая во внимание то, что дальнейшее отступление окончательно подорвет и так слабый моральный дух шведских войск, Армфельд решил попытаться остановить русских. Подходящая позиция нашлась у деревни Стор-Кюро.
Русские (5588 пехотинцев и 2907 драгун), выйдя на лед реки Стор-Кюро, близ деревни Пильмага, построились в две колонны: в левой — пехота, в правой — кавалерия. Капитану Вятского полка Андрею Соловкину было приказано взять с собой несколько казаков и осмотреть позиции противника. Разведка скрытно подошла к шведским аванпостам и вернулась, доложив, что шведы стоят двумя линиями. Следом и сам Голицын, не удержавшись, отправился осмотреть шведскую позицию и лично убедился в грамотности ее построения и численном превосходстве противника.
19 февраля, понимая, что фронтальной атакой особого успеха не добьешься, Голицын отправился в обход шведов, оставив прикрывать обоз казаков и почти половину драгун. Маневр производился по полному бездорожью, среди скал и лесов, по замерзшим болотам и глубокому снегу. Кони с трудом преодолевали препятствия, а артиллерию, по сути, несли на руках.
Как только шведы заметили выход русских к своему левому флангу, они тотчас открыли артиллерийский огонь. Однако русские все-таки смогли выстроиться в боевой порядок.
Вся их артиллерия расположилась на флангах, пехота встала в две линии, а кавалерия во втором эшелоне.
Едва русские закончили построение, как началась атака шведов, которые ударили по их левому флангу и после непродолжительной перестрелки бросились в штыки. В первый момент они достигли определенного успеха, заставив слегка сдать назад фланговые батальоны. Но Голицын ввел в дело батальон пехоты из второй линии и два эскадрона Вологодского драгунского полка, которые восстановили порядок в русской линии. Как отмечено в «Гистории Свейской войны» «в десперантном бою обе стороны зело жестоко с обоих сторон багинетами кололись»{311}. Армфельд тоже бросил в бой резервы — часть кавалерии и ополченцев, но успеха это не принесло. Спустя какое-то время шведская регулярная пехота медленно попятилась, ополченцы начали разбегаться, а кавалерия вернулась на исходные позиции.
На правом фланге русских ситуация развивалась аналогично. Шведы сначала энергично атаковали в штыки, но были брошены на произвол судьбы своей кавалерией, которая раньше всех покинула поле боя.
Голицын не замедлил воспользоваться этой ситуацией, спéшил драгун и взял в клещи шведские фланги. Шведы не выдержали и начали всеобщее отступление, которое вскоре превратилось в беспорядочное бегство. Тут в дело вмешались драгуны и казаки, остававшиеся в охранении обоза. Они вышли в тыл разбегающимся шведам и начали беспощадную рубку. Шведская армия пыталась через лес выйти на дорогу к Васе, но идти приходилось едва ли не по грудь в снегу — отсюда и огромные потери шведов. На поле битвы осталось 5133 убитых, 535 человек русские взяли в плен; захвачено было 8 орудий и 20 знамен{312}. Но и русским победа досталась нелегко — 421 человек был убит и 1047 ранено. Погиб и ходивший накануне в разведку капитан Вятского драгунского полка Андрей Соловкин.
Русская кавалерия преследовала противника весь день и вышла к деревне Лаупа, в полутора верстах от Васы. Вскоре туда подтянулась и пехота. Армфельд отступил к Якобштадту, оставив город, жители которого при виде подходящих русских разбежались. Голицын занял Васу, выслав вперед, к кирке Пюро, драгунские полки бригадира Чекина, после чего приказал прекратить наступление. Пока русская пехота отдыхала, особой конной партии под командованием бригадира А. Г. Чернцова было приказано опустошить окрестности в радиусе десять миль, с чем она справилась «блестяще (курсив мой. — А. Ш.)»{313}; это вынудило Армфельда отступить еще дальше, к Брагестадту.
Правда, в «Журнале действий 1714 года» излагается несколько другая версия происходившего: «В день 28 февраля из Ваз (Васы. — А. Ш.) отправлен был в партию бригадир Чернцов до Нью-Карлебю и жители оного Нью-Карлебю и Гамла-Карлебю, не допуская себя до разорения, просили, чтоб им быть под протекцией Государя; и тому их прошению были даны универсалы, чтоб жили в своих домах безопасно, и взята с них контрибуция»{314}.
4 марта отряд тронулся в обратный путь и после изнурительного перехода вошел в Або. Вся кавалерия была отправлена вдоль границы Эстерботнии на квартиры в район кирки Сесьмы, севернее Тавастгуса. Здесь она простояла до середины апреля, а затем из-за недостатка провианта ушла в район Борго. Все военные действия приостановились ввиду рано начавшегося в этом году таяния снегов.
Весь план летней кампании 1714 года сводился к действиям на морском театре{315}, так как сухопутные силы шведов в Финляндии были практически разгромлены и рассеяны.
Русские расположились следующим образом: Голицын с основными силами пехоты стоял в районе Або, этот отряд предназначался полностью для посадки на галерный флот. Вся кавалерия под командованием бригадира Чекина и три пехотных полка были выдвинуты севернее Тавастгуса, дабы прикрывать Або и Тавастгус, а также для разведки и уничтожения партий противника в отвоеванной части Финляндии.
6 июня 1714 года из Выборга отправился осаждать крепость Нейшлот отряд полковника Шувалова, состоящий из 1291 пехотинца, 332 драгун и 98 казаков, взятых от полковника Савелова{316}. Когда крепость сдалась, здесь был оставлен гарнизон численностью 833 человека, из них 95 казаков. Остальные вернулись в Выборг, а чуть позднее 107 драгун и 3 казака были направлены по приказу Меншикова в Кексгольм{317}.
25 июня 1714 года в Гельсингфорсе скончался «по болезни» «пан гетман» Черский (Чирский){318}. Кто с этого момента командовал казаками, неизвестно. Хотя определенную ясность может внести грамота Петра I Войску Донскому от 23 мая 1720 года, адресованная лично войсковому атаману Василию Фролову: «Ты, войсковой атаман... в 1717 году был с 1000 казаков в Финляндии и в генеральном сражении под Азой послужил радетельно. За такую службу тебя, войскового атамана, и Войско Донское пожаловать знаменами милости признали. Тебе, войсковой атаман, послал нашего Царского Величества портрет, алмазами украшенный»{319}. В грамоте явно допущены неточности: под «Азой» подразумевается сражение под Стур-Кюро, и при этом год сражения перепутан — указан 1717-й вместо 1714-го, но это вполне подтверждает вероятность, что казачья служба в Финляндии продолжалась и после 1714 года. Савельев еще упоминает «страшного для шведов в Финляндии» атамана Ивана Краснощекова{320}, однако в документах Северной войны, касающихся боевых действий в 1712–1721 годах, он не упоминается.
К осени 1714 года русская кавалерия под командованием Р. Брюса и Ф. Чекина расположилась в районе Нью-Карлебю и Гамла-Карлебю, где «деятельно принялась, согласно «инструкции», за разорение края...»{321} — как мы знаем, этим местам так доставалось уже не в первый раз. Позже Апраксин продлил срок пребывания здесь русской конницы — чтобы взять «контрибуцию по данному от нас универсалу»{322}. В том же духе прошла весна 1715 года, заставшая полки «чинящими воинские действия против зело злобной чухны»{323}. Здесь, по русским источникам, было собрано 40000 бочек зерна{324}.
В целом из всех провинций Финляндии наибольшему, «стратегическому», разорению подверглась Эстерботния{325}. Отсюда было вывезено 4617 человек, что составляло почти 80 процентов от общего количества вывезенных в Россию людей во время войны, исключая мобилизованных и тех, кто добровольно ушел с русскими{326}. По остальным районам Финляндии сообщаются следующие цифры: Аландские острова — 257 человек, Нюланд — 448, Тавастланд — 267, Сатакунд — 300{327}.
Среди «угнанных были в основном дети в возрасте до 15 лет, и только 10 % были лица старше 20 лет. Главным образом это были юноши. Их можно было продавать и покупать, как рабов. Другие использовались на строительных работах в Санкт-Петербурге. Старшие офицеры в армии извлекали экономическую выгоду, продавая вывезенных как рабов или заставляя работать в своих имениях (Вспомним отчет Шереметева после взятия Мариенбурга о «розданных разным ратным людям...». — А. Ш.). Красивых молодых женщин вывозили как подарки или использовали как проституток»{328}.
Это подтверждается письмом, которое прихватил с собой, перебегая к шведам осенью 1715 года, капитан Спиридон Вокрионов. Некто Григорий Александров пишет ему по просьбе русского полковника, чье имя не сохранилось:
«Спиридон Ворфоломеевич, здравствуй. Приказал господин полковник у вас просить, ушли у него три девки, а, чаю, ваша милость, знаешь сам оных девак, которые жили при господине полковнике. Одна из Уллы, другая из Гамеркарбис, третья из Якупштата. Из Уллы Катря, из Гамеркарбис Пета, из Якупштата Маргета. Пожалуй, постарайся как можно, за что господин полковник сам рад служить вашей милости. Также которые козаки от вашей милости будут ездить для збору провианту, пожалуй, прикажи им постаратна, чтоб поймали, и за работу, пожалуй, посули им, что надлежит, а к нам о том отпиши, ежели поймают, мы к вам денги пришлем. Также и тутошним жителем, пожалуй, поговори, и пастору закажи, чтоб как можно поймал. Пожалуй, постарайся, за что сам господин полковник должен платить вашей милости, также и мы ради вашей милости отслужить стократно. Слуга ваш Григорей Александров. Августа 3 дня году 1715. Никарбис»{329}.
Попытки шведов выкупать своих пленных, которые участились после Полтавы (они прежде всего имели отношение к военнопленным), особого успеха не имели. При этом периодически условия содержания пленных ужесточались, в чем, впрочем, шведская и русская стороны словно соревновались между собой. Так, сохранился указ Петра I «О бритии голов и бород у шведских пленников», изданный в связи с тем, что «в Свейском государстве у наших пленных российских остригают и бреют с головы волосы догола»{330}. И даже после подписания мира запрещен был отъезд в Швецию пленным, которые сменили веру, а также их русским женам и детям, рожденным в браке{331}. Многие из-за этого остались в России{332}.
X. Кувая отмечает то, что в опустошении Эстерботнии была виновата не только русская армия. Части Армфельда также требовали от населения фураж и продовольствие и изымали необходимое твердой рукой. В этом смысле особенно отличились кавалеристы под командой Рейхольда Юхана де ла Бара (Делабарре), хотя утверждается, что действовали они все-таки не столь масштабно, как русские{333}.
С другой стороны, надо признать, что опустошение Эстерботнии отчасти было ответной мерой, во-первых, за нападения шведов и финнов на русские войска, во-вторых, за вторжения на Русский Север. В феврале 1714 года два десятка финнов совершили нападение на русскую часть, расквартированную на пасторском дворе в Оривеси. Трех солдат убили, тринадцать взяли в плен, многие в панике разбежались и замерзли в лесу{334}. В марте-апреле 1718 года был совершен 22-дневный откровенно грабительский рейд шведского отряда под командованием майора С. Энберга по селениям приграничных Панозерского, Ребольского и Ругозерско-го погостов. Только в Панозерском и Ребольском погостах шведские и финские солдаты изъяли у крестьян около 6000 пудов зерна, угнали более 700 голов крупного и мелкого скота, забрали 228 сетей и неводов, до 3000 аршин холста и много другого имущества. Грабежи сопровождались поджогами домов и убийствами мирных жителей. В 1719 году случился «зеркальный» ответ русских — драгуны Нарвского полка опустошили несколько финских приходов.
Финский историк Г. Вилкуна сообщает, что осенью 1714 года по приказу начальника бригады драгунских полков генерал-майора Чекина были собраны для уничтожения сотни финнов, и лишь благодаря вмешательству одного армейского полковника, имя которого не названо, Чекин изменил свое решение и отправил всех на работы в Южную Финляндию{335}. Г. Вилкуна почему-то называет Чекина «казачьим генералом», но никакого отношения к казачеству Федор Гаврилович Чекин не имел{336}.
Однако это вполне объяснимая ошибка — абсолютное большинство финских преданий, связанных со временами Северной войны, упоминает в первую очередь не драгун, а казаков. Им вторят шведские историки: «В сентябре 1714-го казаки пришли в Гамла-Карлебю... В Гамла-Карлебю людей забивали, как скот, так что кровь и трупы были видны повсюду на улицах. Все ценное забиралось врагом. Они даже залезли на приходскую колокольню, чтоб снять колокола, но взяли только маленький часовой колокол»{337}. А между прочим, в 1714–1715 годах в районе Гамла-Карлебю был расквартирован корпус под командованием Р. Брюса, состоящий в основном из конницы только что упомянутого драгунского генерал-майора Ф. Чекина. Сколько под началом Чекина было казаков, точно неизвестно, но можно предположить, что около 1000 человек. Перебежчик Спиридон Вокрионов сообщил шведам надопросе в конце 1715 года о примерно 500 казаках{338}, но цифра, судя по всему, неточна.
Всего в армии, которая действовала в Финляндии, находилось около 1900 казаков — с учетом высадившихся в 1713 году с Апраксиным, прибывших с Волконским и позднее с Чернцовым. Таким образом, казаков было относительно немного, в пределах 5–10 процентов от всего численного состава. Это не мешает историкам все те действия, которые условно можно отнести к «военным преступлениям», связывать исключительно с казаками{339}. Причину такого отношения мы видим в том, что именно казаки, принципиально отличающиеся от других солдат русской армии, поражали воображение мирных жителей. Они действовали согласно тактике, которую выработали за столетия войн с кочевниками: появлялись неожиданно, часто ночью, со свистом и криками, сразу со всех сторон, поджигали дома. Вкупе с необычным внешним видом — разнообразие в одежде, вооружении, наличие бород — по сравнению с регулярными драгунами, это производило поразительный эффект и запоминалось надолго; население панически боялось казаков.
Важен эпизод, отмеченный X. Кувая, об изъятии в 1714–1715 годах в Эстерботнии из церквей 25 колоколов, 8 канделябров и 8 паникадил{340}. Эти трофеи действительно могли весьма заинтересовать казаков. При Петре, который преследовал цель искоренения или, по крайней мере, уменьшения влияния старообрядцев среди казаков, в областях их компактного проживания началось массовое переоборудование имеющихся часовен в церкви и строительство новых храмов. Привезти из похода богатые дары для своих храмов было не только традицией, но почти обязанностью для казаков, и это, разумеется, поощрялось русским военным командованием. Сохранилась официальная инструкция Ф. Μ. Апраксина?. Брюсу от 16 сентября 1714 года: «Во всех уездах и у кирок, что найдутся паникадила, меди, колоколов, брать на Государя»{341}. Заодно с лютеранскими церквами разграблению подвергались и жилища пасторов — наиболее зажиточных жителей финских деревень. Большинство из них бежали в Швецию еще в начале русского вторжения, бросив жилища и имущество. О. Турпейнен говорит о многих епископах, около сотни священников и по меньшей мере 72 капелланах{342}. Таким образом, получается, что наиболее потерпевшими в финских деревнях оказывались пасторы. И те, кто уехал в метрополию, и те, кто остался в Финляндии, живописно рассказывали и письменно свидетельствовали обо всех ужасах войны, связывая их в первую очередь с казаками.
Утверждается, что, приходя в деревню, «казаки убивали тех, кого там встречали, насаживали на пики или рубили своими длинными саблями. Не щадили даже детей, убивая их жестоким образом. Их или пронзали пиками в колыбелях, либо вынимали из колыбелей и ударяли о стену так, что разлетались мозги по сторонам... Если казаки находили какого-нибудь подростка или юношу, то его забирали в плен в Россию»{343}. Такие предания сохранялись в народном фольклоре и затем превращались в официальные документы, которые, как правило, составлялись пасторами. Николаус Эймелиус из прихода Стур-Кюро сообщает о сожжении в печи 40 крестьян из деревни Лумийоки и 120 — в Пюхайоки, Эрик Фант из Педерсера — о 232 крестьянах, убитых или погибших вследствие жестокого обращения с ними, Виландер из деревни Уппяри — о 120, похороненных в общей могиле. В Юли-Каннус, капелланском приходе прихода Дохтео, русские, по заметкам викария Юхана Агриландерса, убили 36 человек и т. д.{344} Приходские списки в Финляндии — это единственные документы, свидетельствующие о разорении страны во время русской оккупации, и вполне естественно предположить, что большинство из них тенденциозны.
Немалую роль во всем этом сыграло противостояние православия и лютеранства. Православная церковь считала лютеранство лжехристианством — прежде всего исходя из иконоборства, характерного для шведских войск на территориях с православным населением{345}. Протестантская церковь платила той же монетой, называя русских ассирийцами, а царя Петра незаконнорожденным сыном Навуходоносора и сравнивая положение финнов с египетским рабством{346}.
Впрочем, в казаках вряд ли существовала особая религиозная ненависть к лютеранам. Среди них было достаточно старообрядцев, которые считали никониан, в том числе самого Петра I, антихристами, и православная пропаганда, объявлявшая шведов и финнов еретиками, напоминала казакам о том, что говорили им старообрядческие священники — но только в отношении Петра 1 и всех его нововведений. Учитывая большой процент приверженцев старой веры среди казаков, можно предположить, что их отношение к священникам, сопровождавшим регулярную русскую армию, не было, мягко говоря, доверительным. Возможно, поэтому в казачьих полках в отличие от других частей не ввели должность полкового священника{347}.
Что касается зверств, приписываемых казачеству и вообще русским, то их следует рассматривать только в контексте времени. Так, эпизоды в Пюхайоки и Лумийоки с сожжением людей вместе с домами (только не в печах, конечно) укладываются в общую картину эпохи. В случае получения вооруженного отпора и наличия потерь казаки вполне могли, дабы не рисковать собственными жизнями при штурме, поджечь строение. Аналогично поступал с французами в кампанию 1812 года, сто лет спустя после Северной войны, знаменитый партизан Денис Давыдов{348}.
X. Кувая отмечает, что нет абсолютно никаких доказательств того, «что русские отрезали женщинам груди и насаживали младенцев на изгороди»{349}. Крупнейший финский историк Матти Клинге вообще полагает, что за исключением Эстерботнии, единственной провинции, где развернулась партизанская борьба и репрессии имели место, российские оккупационные власти проводили гуманную политику{350}. Однако миф о «зверствах» был, как ни сгранно, на руку и русскому командованию — как действенный аргумент «убеждения» противника.
В отношении пыток, применяемых к пленным или местному населению, о которых сообщают все без исключения историки, можно сказать просто: пытка в петровской России была узаконена и применялась к «повредителям» государственных интересов без всякой пощады. Естественно, что финский крестьянин, отказывавшийся выдать фураж и продовольствие русской армии по универсалу или без него, а равно бежавший в лес, то есть уклонившийся, тоже становился «повредителем». Пытка была в России настолько обыденным делом, что никто даже об этом и не задумывался{351}. Казаки не были исключением и к физической боли относились с безразличием. В истории можно найти достаточно примеров, когда они сознательно засылали к противнику перебежчиков с ложными сведениями, зная, что обрекают последних на нечеловеческие пытки, но будучи уверены в том, что они их вытерпят{352}.
В тех случаях, когда рассылались универсалы и местные жители должны были, согласно этим документам, передавать русским войскам провиант, любое неподчинение могло привести к жестким действиям. Вот распоряжение Ф. Μ. Апраксина полковнику Савелову по поводу сбора контрибуций: «...которые ничего не платили и сказывают, что платить нечем, править на старостах, и брать все, что найдешь, без остатку»{353}. Глагол «править» означает битье до тех пор, пока не будет покрыта недостача.
По мнению финского историка Вальтера фон Коскуля, командиры русских подразделений смотрели сквозь пальцы на насилие, чинимое солдатами и казаками{354}. В этом нет ничего удивительного, ведь «инструкции» по разорению часто исходили от самого царя. Вступивший в силу в 1715 году «Артикул воинский...» определял наказание лишь в том случае, когда насилие осуществлялось «без позволения или указу». Если же следствие начиналось, то довольно часто оно имело формальный характер. Например, уже упоминавшийся полковник Греков, как сообщает X. Кувая, ссылаясь на документы из канцелярии графа Апраксина, привлекался к трибуналу за то, что в 1714–1716 годах четырежды вопреки приказу посылал грабить провиант в Эстерботнии, но при этом благополучно продолжал командовать Вятским драгунским полком{355}.
Нравы и обычаи войны не очень-то менялись и в дальнейшем. Так, указ императрицы Анны Иоанновны от 22 мая 1735 года говорит о том, что военнопленные (а именно в таком качестве рассматривались угнанные мирные жители), вывезенные в Россию, должны оставаться «за теми людьми, за кем они в подушный оклад записаны»{356}.
Между тем на самом крайнем севере между жителями приграничных районов соблюдалось перемирие. Об этом свидетельствует ганноверский резидент в России Христиан Вебер, который отмечал в своих записках, что «в главном городе Ла-понии Коле, где сходятся границы шведских, датских и русских лапонцев, эти различные народцы в продолжении всей войны жили между собой дружелюбнейшим образом и не переставали вести торговлю друг с другом»{357}. В годы войны отмечалось даже оживление приграничной торговли. Например, зимой 1711 года из России в Каяни было привезено 5000 аршин домотканого полотна — сермяги. Серьезному испытанию крестьянское перемирие подверглось весной 1712 года, когда шведский инспектор незаконно конфисковал большую партию товара, привезенного из-за восточного рубежа. Усилиями сторон конфликт был вскоре урегулирован, и в январе 1713 года торговля возобновилась{358}.
С 1718 года война переходит в кабинеты, и томительные беседы прерываются лишь отдельными демаршами русских войск, главным образом флота, дабы предоставить новые аргументы в споре. Шведы, не имея возможности для подобного ответа, отчаянно интриговали, пытаясь склонить на свою сторону другие заинтересованные страны и делая вид, что это им удается. В мае начались переговоры на Аландских островах. Русские представители А. И. Остерман и Я. В. Брюс получили четкие инструкции от Петра Великого — «Генеральные кондиции к миру». Они включали следующие условия: Карелия, Лифляндия, Ингрия, города Рига, Ревель и Выборг остаются во владении России. Граница должна проходить по реке Кюмень на крепость Нейшлот и далее по старой границе, утвержденной еще Столбовским миром.
Вернувшийся в Швецию король Карл как будто не замечал действия русских в Финляндии. Он не спешил вернуться в столицу, а расположился в Лунде. В 1716 году шведская армия воевала в Норвегии, взяла Кристианию (Осло), но, потерпев неудачу под крепостью Акерсхус, вернулась домой. Из Штральзунда, где король задержался на целый 1715 год, он прибыл не один, а с вновь назначенным министром Георгом Генрихом фон Герцем, голштинцем, чья судьба тесно переплелась с королевской в последние годы жизни Карла. Герц и представлял интересы Швеции на Аландах. Он постоянно уезжал к королю, якобы за новыми инструкциями, затягивал время, менял условия и требовал их уточнения. То шведы хотели участия русских войск в операциях против Дании, то требовали возвращения Кексгольма. Лишь к концу августа 1718 года сторонам удалось достигнуть относительного согласия.
Тем временем в Швеции постепенно нарастало беспокойство: король был бездетен, постоянно подвергал свою жизнь опасностям, а явного наследника на трон не существовало. На эту роль прочили королевского племянника Карла Фридриха Гольштейнского, сына старшей сестры Карла и его друга герцога Голштинского. Карла Фридриха поддерживал прибравший к своим рукам всю власть в стране фон Герц. Ему противостояла партия младшей королевской сестры Ульрики-Элеоноры, бывшей замужем за герцогом Фридрихом Гессенским. На ее стороне был парламент, фактически отстраненный от власти.
Уверовав в благополучное завершение переговоров с русскими, Карл осенью 1718 года снова вторгся в Норвегию и здесь, при осаде крепости Фредрикстен близ Фредериксхаля, 30 ноября (11 декабря) был убит. Эта смерть до сих пор вызывает споры, в том числе и благодаря последующим событиям. Едва состоялось погребение короля в Риддархольмской церкви, как Герц был арестован и после формального суда казнен. 19 января сессия риксдага передала корону Ульрике-Элеоноре, одновременно дав ей понять, что власть отныне принадлежит парламенту.
В связи с этими событиями переговоры на Аландах прервались. Правда, Ульрика-Элеонора направила письмо царю Петру, в котором сообщила, что новым представителем Швеции на переговорах теперь будет барон Лилиенштет, но этим все и ограничилось. Шведы уповали на создание антирусской коалиции с Великобританией, Австрией, Пруссией и Польшей. Петр некоторое время ждал, но, поняв, что конструктивного разговора не будет, прибегнул к самому действенному средству: высадил десант на шведский берег.
Впервые такой десант в количестве 800 человек был высажен в сентябре 1714 года в Умео. Возглавлял его генерал-майор Головин. Русские опустошили дома, квартал за кварталом, а затем сожгли город; все ценное погрузили на галеры — в соборе было взято 11 бронзовых паникадил и другая утварь{359}.
В 1715 году русские произвели две десантные операции: в июле-августе с кораблей высаживается партия на Готланд, в декабре — в районе Кеми. В обоих случаях были взяты пленные, а населенные пункты подверглись разорению.
В 1716 году была подписана конвенция с Данией о совместных десантах против Швеции. С этой целью из Либавы в Копенгаген было переброшено 5000 человек; причем возглавлял их сам Петр I{360}. Планировалось также перевезти из Мекленбурга на остров Зеландия 37 пехотных батальонов и 3 драгунских полка (всего 26000 человек) и осуществить одновременно две десантные операции — высадиться в Сконе и севернее Стокгольма{361}. Но совместных действий на юге Швеции с датчанами не получилось. 31 августа из Копенгагена Петр I отправил пять галер с казаками, которые высадились в Сконе и, взяв «языков», благополучно вернулись. Учитывая то, что конные галеры могли взять на борт от 16 до 40 лошадей, в налете, вероятно, участвовало от 80 до 200 человек{362}.
На севере решительно действовал Апраксин. В начале 1716 года русские галеры появились на севере Вестерботнии, у Торнио. Армфельд двинулся было защищать город, но получил известие о возможном переходе русского отряда в 2000 человек из Ваасы через Кваркен по льду, и в Торнио пошла одна кавалерия. Этого для защиты города оказалось явно недостаточно. Русские шведскую конницу уничтожили, а город сожгли.
В августе 1716 года у Евле (на границе провинций Хельсингланд и Упланд) пытался высадить десант бригадир Менгден, а в проливе Греинсунд — майор Кисловский, но в обоих случаях шведы оказали сильное сопротивление, и русские ушли восвояси, ничего не добившись.
В декабре русские четырежды пытались высадить казачьи десанты на севере Вестерботнии, но удача сопутствовала им только раз в районе городов Калике, Лулео и Питео, где казаки разорили несколько деревень и хуторов{363}.
Шведский историк П. Б. Ригнер сообщает о высадке русского десанта из 600 драгун и 300 казаков в согне (уезде) Торнео в начале 1717 года. Этот десант частью уничтожил, частью оттеснил местных ополченцев на север, в направлении Лаппмаркена. После этого противник рассеялся по территории согнов Торнио и Каликса, «с особой жестокостью убивая и подвергая жителей насилию: несколько усадеб было сожжено вместе с живыми владельцами и домашним скотом»{364}.
В июне-июле 1717 года Апраксин высадил 900 человек на Готланд. Русские прошли в глубь острова на 50 километров, захватили много пленных и крупного рогатого скота{365}. Этим летом осуществили еще несколько высадок — на остров Хольме и ряд других островов близ Умео, а также на остров Остергарден. Педантичность в учете захваченного имущества поражает: «4 колокола, 9 перегонных кубов с крышками, 40 котлов железных и медных, 1 сковородка..., 5 тазов медных, 18 шандалов (большой подсвечник. — А. Ш.) медных, 2 жаровни, 2 подблюдника худых, 1 кадильница, 1 коробка и 3 плиты... 28 тарелок, 15 кружек, 4 чашки, 6 шандалов, уксусница, трубка, фонарь, 9 наволочек с перин, 8 простынь, 13 юбок разных цветов, 3 юбки суконные черные... плащ пасторский, фартук, попона, 6 чепцов черных, шапка пасторская, 2 полавочника...» и т. д.{366}
24 мая 1719 года отряд капитан-командора Фангофа высадился на остров Эланд, чтобы взять «языков»; русские готовились к крупнейшей десантной операции Северной войны — той самой, которую Петр затеял, когда понял, что переговорами от шведов мира не добьешься. Но появление в море шведских кораблей заставило Фангофа удалиться{367}. Несмотря на неудачу рекогносцировки, в июне 132 галеры и более сотни островских лодок{368} пошли к шведскому берегу. Численность десанта, которым командовал Апраксин, составляла около 26 000 человек.
11 июля галерный флот подошел к острову Капельшер (около 70 километров от Стокгольма). Отсюда 21 галера и 12 лодок под командованием Π. П. Ласси направились севернее Стокгольма и высадили десант близ деревни Лёфста, а также на острова Капель и Грин. Основная флотилия пошла к Норчепингу, где сошли на берег несколько партий для уничтожения заводов и рудников. В проливе Стокзунд, ведущему к Стокгольму, по обе стороны было высажено по три батальона; одним отрядом командовал князь Баратынский, другим — Стрекалов. Всего во время операции в разных местах шведского побережья было высажено 16 десантов{369}. Результаты этого удара впечатляют — по русским сведениям, были опустошены 8 городов, 140 с лишним усадеб, 21 завод и т. д.{370}
Немецкий историк И. Г. Рабенер в своем объемном труде, посвященном Петру Великому, приводит шведские данные об опустошении побережья в 1719 году. Он говорит о 8 городах, 141 дворце и усадьбе, 1363 деревнях и хуторах, 43 мельницах, 26 складах и магазинах. Здесь же приводится количество вывезенного крупного рогатого скота — по 700 голов на каждые 20 галер. Тех быков и коров, что не смогли вывезти, русские будто бы перебили в количестве 100000 голов{371}. Эти цифры вызывают сомнения. Учитывая то, что в составе флотилии Апраксина было 132 судна, не считая лодок, то русские, по данным Рабенера, должны были вывезти около 4600 голов скота да еще не менее 1000 собственных лошадей, если принять во внимание количество казаков. Но даже самые большие конные галеры брали на борт максимум 40 лошадей. Вероятно, было вывезено всего 700 коров, а может быть, и меньше, так как русские источники говорят о взятом железе и меди, «сколько возможно было положить, а прочее великое множество в воду побросано». Что касается остального, то «как хлеб, так и скот, и прочее, что к провианту и пользе неприятеля служить могло, истреблено и сожжено»{372}.
Следует также иметь в виду, что приводимая Рабенером цифра разоренных деревень и хуторов — 1363 — скорее всего, означает число сожженных дворов. Среднее количество крупного скота с учетом волов, приходившегося на один двор, — 8-10 голов; таким образом, общее количество скота в разоренной местности могло быть около 10000, но никак не 100000 голов. Подсчеты показывают, что в 1700-е годы количество крупного скота во всей Швеции было около 400000 голов, и представляется сомнительным, чтобы одна десантная операция на побережье уменьшила бы его на четверть.
Казаки не дошли всего лишь 10–12 верст до Стокгольма{373}. Именно приближение казачьих партий к шведской столице побудило королеву немедленно активизировать переговорный процесс с Россией{374}. 10 июля Петр отправляет на переговоры Остермана, но они опять начинают буксовать, поскольку королева изъявляет готовность согласиться с потерей Лифляндии, но взамен требует возврата Финляндии.
В конце августа Петр приказал галерному флоту вернуться в Або, а парусному идти в Ревель и там зимовать. Его будоражила идея на следующий год войти в Стокгольм. Зимой предполагалось отправить через лед Ботнического залива несколько казачьих отрядов, чтобы подготовить почву для этого. Однако теплая зима и слабый лед помешали этому плану осуществиться: можно сказать, что погода спасла Швецию от казачьих рейдов.
9 ноября 1719 года Швеция подписала союзный договор с англичанами, согласно которому король Великобритании должен был послать сильный флот на Балтику; правда, англичане оговорили, что воевать с Россией не будут. Устремления туманного Альбиона понятны. В 1714 году на английский престол вступил ганноверский курфюрст Георг Людвиг, ставший королем Георгом!.Обещание Швеции способствовать уступке Ганноверу, вотчине английского короля, Вердена и Бремена подогрели интерес англичан.
Английская эскадра не замедлила явиться и вместе со шведскими кораблями подошла к Ревелю. Эскадра пришла якобы с миссией посредничества между Швецией и Россией — так, во всяком случае, английский адмирал Норрис ответил на вопрос Апраксина о цели визита, но на самом деле — дабы сделать русских под прицелом английских пушек более уступчивыми. Но помешать очередному набегу на шведское побережье они не смогли.
В самом конце апреля 1720 года русские высадили в районе города Умео отряд бригадира Менгдена в составе 6120 пехотинцев и 162 казаков на 35 галерах. Менгден сжег Умео дотла, разорил вдобавок 41 деревню и 8 мая благополучно вернулся. При этом было захвачено несколько каботажных судов и вывезено 900 голов скота{375}. Узнав о высадке Менгдена, шведские и английские корабли срочно снялись с якорей и ушли в Стокгольм.
В конце июля произошло знаменитое сражение при Грен-гаме, закончившееся победой русского флота и ознаменовавшее собой конец кампании 1720 года. Почти одновременно с вводом в Кронштадт пленных шведских кораблей, захваченных в Гренгамском сражении, в Стокгольм прибывает А. И. Румянцев, посланный Петром I поздравить с вступлением на шведский престол Фредрика I, который по требованию риксдага сменил свою жену Ульрику-Элеонору. Вновь избранный король предложил вернуться к мирным переговорам.
Они начались 31 марта (10 апреля) 1721 года в Ништадте (совр. Уусикаупунки в Финляндии); впрочем, шведы еще надеялись на помощь Англии. И действительно, в апреле на Балтику опять прибыла английская эскадра. Петр ответил новым погромом на шведском берегу: высадку между Гёфле и Питео осуществил Π. П. Ласси с 5000 пехотинцами и 450 казаками на 30 галерах, 9 лодках, 33 шлюпках и 1 боте. Были уничтожены оружейный и двенадцать металлургических заводов, сожжены три городка, 79 мыз, 506 деревень с 4159 дворами{376}. Этот десант стал последней каплей, принудившей Швецию закончить непосильную для нее войну с Россией. 30 августа в Ништадте был подписан мирный трактат, завершавший Великую Северную войну.
Итак, наступил мир, но сколько раз еще будут оспариваться «артикулы» подписанного договора. Неточности, неясности, двойственности в трактовках тех или иных условий будут использоваться обеими сторонами — до тех самых пор, пока Швеция не смирится с тем, что титул сверхдержавы она потеряла еще в Северную войну, и не поймет, что положение нейтральной страны для нее выгоднее и безопаснее.