Ислам появился как национальная религия арабов. Аравийским кочевникам очень нравилось, что посланник Бога — араб, данный им как избранному народу.

Долгое время ислам и национализм арабов шли рука об руку. Прежде чем вторгнуться в чужое государство, мусульмане предлагали на выбор: или принять ислам и стать равными с ними; или подчиниться им и платить дань, сохранив свою веру. В раннем халифате считалось, что принявший ислам сам становится арабом (как принявший иудаизм — евреем). Новый мусульманин входил в какой-нибудь родовой клан как мавла, то есть клиент.

Но этот мусульманский интернационал декларировался больше на словах. На практике арабы никогда не упускали случая подчеркнуть свое превосходство. По мнению арабов, выше всех шли они сами, потом персы, а потом — все остальные. К мавла, принявшим веру инородцам, относились пренебрежительно или с откровенным презрением. С мавла не заключали браки, их всегда сажали на последнем месте. Арабы говорили: «Только три вещи могут испортить молитву — осел, собака и мавла». Над персами, не умевшими произносить арабские слова, которыми был написан Коран, потешались.

То же самое относилось к людям другой расы. Во время завоевания Египта византийцы удивлялись, видя среди арабов чернокожих, а те с гордостью отвечали, что у них нет предрассудков насчет цвета кожи: все они братья по исламу. Действительно, чернокожий мог достичь даже высшей власти: абиссинский евнух Кафур при Фатимидах правил Египтом.

Но «на бытовом уровне» у арабов существовало предубеждение против черных. Черный цвет ассоциировался с чем-то дурным, темным, злым. Еще в домусульманской Аравии поэт Антара противопоставлял светлокожих воинов своего племени — «чистых, сияющих белизной» — их смуглым врагам «с лицами, черными, как закопченные бока котлов». Черный для араба — это раб, а властелину больше пристала белизна. Большинство аббасидских халифов действительно были белокожи, поскольку их матерями были наложницы византийки и славянки.

При случае раздраженный араб вполне мог указать на характерную негроидную внешность суданца или абиссинца, обозвав его «губастым». Того же Кафура поэт аль-Мутанабби назвал «жалким евнухом, губы которого занимают половину тела». «В 1001 ночи» неверная жена изменяет герою не с кем-нибудь, а с чернокожим, верхняя губа которого как одеяло, а нижняя губа — как башмак, свисающий чуть не до земли.

В халифате был широко распространен и «местный патриотизм». Жители часто и с азартом спорили, чья страна или чей город лучше. Куфийцы утверждали, что их вода из Евфрата гораздо чище и полезней басрийской воды из Тигра: дескать, вода в Басре такая грязная, что от нее дохнут кони, и в ней нельзя помыться, не смазав кожу жиром. Басрийцы молчали про воду, зато упрекали куфийцев в жадности, вероломстве и неверности. И те, и другие терпеть не могли Египет, ругая его за нильских крокодилов, из-за которых страшно подойти к реке: на воду Нила, писал поэт, можно смотреть только в собственном кувшине.