Культура халифата по праву считается одной из самых «книжных». Арабы не просто любили книги — они создали из них настоящий культ. Рассказывали, что поэт и вазир Фатх ибн Хакан ни одной свободной минуты не проводил без какой-нибудь книги, которую он таскал с собой в рукаве и читал даже в уборной. Известный филолог Сагляб попал под лошадь и погиб, зачитавшись книгой на улице. А когда в Рее разграбили дворец халифа аль-Мутаваккиля, тот больше всего радовался тому, что уцелела его библиотека: «Все потери можно возместить, кроме этой!»
Неудачный хадж. Персидский астролог аль-Балхи однажды отправился в хадж и, добравшись до Багдада, зашел в местную библиотеку. Просидев там с утра до вечера, он решил остаться в ней навсегда, не в силах расстаться с открывшимися ему сокровищами мудрости. «Он забыл про хадж и про ислам», — с грустью писал биограф.
Вся мусульманская учеба в халифате была основана на книгах и отчасти заключалась в их переписывании. Считалось, что нельзя усвоить книгу, не переписав ее или не выучив наизусть. Это делали не только ученики, но и крупные ученые, историки и богословы. Один ученый переписал столько книг, что их хватило на четыре книжных шкафа. Другой переписывал по 80 страниц в день. Но и это был не предел — философ Ибн Ади побил все рекорды, переписывая ежедневно по 100 страниц.
Профессиональными переписчиками становились не от хорошей жизни. Это был тяжелый и неблагодарный труд, которым занимались в основном рабы и бедняки. Многие ученые и богословы в молодости были вынуждены зарабатывать перепиской книг. Некоторые занимались этим только в первой половине дня, чтобы обеспечить себя пропитанием, а вторую посвящали ученым занятиям.
Переписчики занимали низшую ступеньку в иерархии учености. Их считали поденщиками, которые из-за своей бесталанности вынуждены работать за гроши. Платили за такой кропотливый труд совсем немного — по дирхему за страницу. Изготовление рукописных копий называли «злосчастным ремеслом», жаловались, что это жалкое и проклятое занятие, которое не дает «ни куска хлеба для жизни, ни савана для смерти». Отчаявшиеся копиисты мечтали, что избавятся от этой каторги хотя бы в раю, где им больше не придется переписывать ни строчки.
Переписчики иногда превращались в книгопродавцев — таких называли варраками (от варрак — лист). Они держали лавки с канцелярскими товарами и одновременно торговали копиями книг, которые сами же снимали с хранившихся у них оригиналов. На базарах существовали целые ряды варраков, где можно было купить практически любую книгу. Здесь собирались поэты, любители словесности и библиофилы, желавшие приобрести какой-нибудь редкий экземпляр. Варраки, в свою очередь, старались раздобыть необычные раритеты, свежие новинки или книги с автографами знаменитостей.
Иногда переписчик, продавец рукописей и даже сочинитель мог сочетаться в одном лице. Филолог ас-Сиджистани не только изучал книги, но и сам продавал их на базаре. Некоторые торговцы работали агентами знатных и богатых лиц, странствуя по городам и собирая книжные коллекции для своих клиентов. Другие просто разъезжали по стране со своим бумажным товаром, предлагая его ценителям и знатокам. Таких людей называли даллалами, одним из них был знаменитый географ Йакут аль-Хамави.
В доисламские времена арабы передавали свои знания устно, полагаясь только на собственную память. После появления письменности эта традиция не исчезла и обрела новое дыхание в хафизах — хранителях, «людях, знающих наизусть». Хафизы продолжали носить знания в своей памяти, но запоминали не древние поэмы и устные сказания, а опубликованные книги. Это были «ходячие библиотеки», помнившие множество разных трудов и текстов, как религиозных, так и светских. Человек, знавший книги наизусть, пользовался уважением в обществе и почитался так же, как ученый: считалось, что тот, кто запомнил книгу, овладел и ее смыслом.
Книги был недешевым удовольствием. Особенно ценные экземпляры стоили очень дорого — до 10 тысяч дирхемов (столько заплатили за знаменитую «Книгу песен» аль-Исфахани). Крупные библиотеки уходили за астрономические суммы — 500 тысяч дирхемов и выше. Коллекцию кордовского судьи Ибн Футай-са, помешанного на книгах и покупавшего все, что имело хоть какую-то известность, продали за 40 тысяч золотых динаров. Существовали целые семьи библиофилов: например, трое сыновей Ибн Шакира, которые, как писал историк, «до крайности были одержимы желанием приобретать книги по наукам древних, расточали ради этого все милости и преодолевали любые трудности».
Количество книг в библиотеках было так велико, что их измеряли верблюжьими вьюками. Например, халиф аль-Мустансир передал в основанную им библиотеку в Багдаде 160 верблюжьих вьюков книг (около 80 тысяч томов). В это время крупнейшие библиотеки Европы содержали в лучшем случае несколько сотен томов.
Кроме Багдада, знаменитые библиотеки существовали в Дамаске, Халебе, Каире, Кордове, Бухаре, Нишапуре, Мерве, Рее и многих других городах. Часто они погибали при пожарах или во время нашествий. Некоторые из них потом восстанавливали, другие исчезали навсегда. Сеть более мелких библиотек покрывала практически весь мусульманский мир. Книжная культура была распространена повсеместно, везде находились свои знатоки и любители, собиратели, меценаты, авторы и переписчики.
В халифате встречались уникальные книги, создававшиеся как произведения искусства. Например, послание к кордовскому халифу было написано золотом на небесно-голубой коже и убрано в роскошный футляр из чеканного серебра, украшенный портретом из цветного стекла и завернутый в драгоценную парчу.
Но большинство арабских книг выглядело скромно. Обычно листы рукописи заключали в неброский кожаный переплет с картонной крышкой, украшенной геометрическим орнаментом и круглым или миндалевидным медальоном в центре. Первую страницу книги или раздела украшали декоративной заставкой унваном в форме расписанного красками купола, а заголовок выделяли крупными буквами. На этом все украшения заканчивались: дальше шла только белая бумага и простой прямоугольник текста, иногда заключенный в рамку. В книге не было абзацев, заглавных букв, красных строк и даже знаков препинания; только в конце главы или большого куска текста ставили звездочки, кружочки, треугольники или сердечки, выведенные цветной краской или золотом. Номеров страниц тоже не было: арабы считали не страницы и не листы, а куррасы — блоки по 10 или 12 листов.
Самой красивой частью книги считалось само письмо: ему уделялось все внимание, в него вкладывалась вся тонкость и вся сила книжного искусства. Арабская вязь, писавшаяся справа налево или сверху вниз, была красива и сама по себе, а усыпанная множеством диакритических точек, надстрочных и подстрочных знаков, которые громоздились в несколько ярусов вместе с витиеватыми хвостиками связывающих буквы окончаний, она напоминала сложную и изысканную вышивку на восточном ковре. Правда, чаще всего все знаки, уточнявшие значение слов, просто опускались, поэтому текст становился многозначным и расплывчатым, допускавшим множество разных толкований. Филологи утверждают, что арабская книга содержит только 75 процентов смысла, а остальное додумывает читатель.
Мастера каллиграфии доводили красоту букв до совершенства, по-своему расставляя точки, меняя толщину букв, ширину строки и пр. Существовала официальная номенклатура почерков, принятая у чиновников. Самым популярным был почерк насх, которым переписывались суры из Корана. Появление нового красивого почерка воспринималось как важное событие, а его авторы превращались в знаменитостей.
Не меньшее, если не большее значение имел инструмент, которым писался текст. Это был калам — тростниковая палочка, очищенная от коры и раздвоенная на одном конце. Мусульмане назвали его «вторым языком»; считалось, что калам — одна из первых вещей, созданных Аллахом. Каллиграфы придавали своему каламу не меньше значения, чем японские самураи — боевому мечу. Изготовление калама требовало особого искусства: правильного выбора тростника, мастерства очинки, умения должным образом расщепить кончик палочки и отшлифовать ее поверхность. Каждый уважающий себя писец делал калам сам, сохраняя в секрете свои приемы. «Люди пера», чиновники и ученые, почти не расставались с каламом, таская его с собой вместе с чернильницей в особом футляре — каламдане.
Книги арабов делались из бумаги, что в то время было новостью. Как известно, секрет ее изготовления арабы переняли у китайцев. После этого бумага еще лет двести производилась только в Самарканде, и лишь к X веку бумажные фабрики появились в Сирии, а еще позже — в Египте и Испании. По китайскому рецепту бумагу делали из льняного и конопляного тряпья, смешивая его с известью и размалывая на мельнице или в ступе. В получившуюся массу добавляли крахмал и образовавшееся тягучее сырье вычерпывали сетчатыми рамами, расстилая тонкими слоями для сушки. Потом высохшие листы снова смешивали с крахмалом и глянцевали, делая их тонкими и безупречно гладкими. Так получалась бумага, на которой написаны почти все известные нам книги мусульманских авторов до XV века.
Чернила для книг делали из чернильного ореха и сажи, смешанных с яичным белком, камедью, медом, сахаром, индиго, хной и другими ингредиентами. Потом их ароматизировали мускусом, розовой водой и шафраном.
Книг в империи ислама насчитывались миллионы. Сейчас в мире известно около шестисот тысяч арабских рукописных книг, включающих больше ста тысяч произведений.
В первое время в халифате не было учебных заведений. Исключения составляли начальные школы, где детей учили читать и писать по-арабски. При Аббасидах в мечетях появились религиозные кружки, в которых преподавали богословие: Коран, хадисы, калам (дисциплина, толкующая догматы ислама) и мусульманское право — фикх. Но чаще всего школьная программа сводилась к заучиванию наизусть Корана.
Чтобы получить светские знания, арабам приходилось обращаться к частным учителям. Процесс обучения состоял в переписывании или заучивании одного или нескольких трудов. Ученик должен был знать книгу досконально, чтобы получить право передавать ее другим — иджазу. Чем известней был учитель, тем авторитетней была выданная им иджаза. Передавались права не только на отдельные книги, но и на собрания сочинений одного автора и даже на целые библиотеки. Обычно студенты не довольствовались одной иджазой, а старались получить их как можно больше, обращаясь к другим учителям, насколько позволяли средства и в зависимости от своих амбиций. Несколько иджаз служили хорошей рекомендацией для поступления на службу и начала новой карьеры. Переходя от одного учителя к другому, ученик собирал их целую коллекцию, в которой множество разных традиций переплетались в один уникальный узор, обозначавший его личный путь к знанию. Со временем возник особый литературный жанр: иджазы выпускались отдельными книгами, на которые находились свои ценители и знатоки.
Бакалавр. По-арабски право передачи знаний от учителя звучало как «би-хакк ал-ривайа», отсюда появилось слово бакалавр.
Частное обучение велось на улицах, базарах и в частных домах, но прежде всего — в мечетях. Во время уроков учитель сидел в мечети спиной к колонне, а ученики собирались вокруг него полукругом. Если учеников собиралось много, специальный помощник передавал слова преподавателя тем, кто сидел далеко и не мог его слышать. Некоторые учителя преподавали у одной и той же колонны лет по пятьдесят и больше.
Занятия состояли в основном из записывания под диктовку, хотя иногда допускались вопросы и дискуссии. Сохранилась забавная зарисовка того времени, когда преподаватель, наслушавшись бестолковых вопросов учеников, убегает из мечети, подхватив свои сандалии и восклицая: «Откуда нагнали ко мне этих скотов?» Посреди занятий кто-нибудь мог подойти и бросить в круг записку с просьбой помолиться за страждущего или больного: тогда учитель подбирал записку и читал молитву, а слушатели хором подхватывали: «Велик Аллах...» Если учитель умирал, ученики в знак горя разбивали свои чернильницы, ломали каламы и бродили, стеная, по городу. Но известны и такие случаи, когда недовольные слушатели забрасывали учителя чернильницами (такой участи подвергся, например, историк ат-Табари).
Арабы начинали учиться в разном возрасте, обычно с одиннадцати лет, но некоторые учителя допускали к занятиям только тех, у кого уже росла борода. Рассказывали, что одному ученику, чтобы приходить на уроки, приходилось наклеивать фальшивую бороду.
За преподавание брали деньги, но не всегда, поскольку обучать Корану и хадисам бесплатно считалось благочестивым делом. Такие учителя-бессребреники подрабатывали на жизнь переписыванием или торговали на базаре. Некоторые соглашались принимать от учеников только еду.
К учителям в целом относились пренебрежительно, существовала даже поговорка: «Глуп, как школьный учитель». Считалось, что в школьные учителя идут только из трусости перед военной стезей. Больше получали и имели лучшую репутацию домашние преподаватели у вельмож и богачей.
В XI веке, при Сельджуках, появились государственные школы с официальным «сертифицированным» преподавателем — медресе. Слово медресе буквально значит «место для учения». Эти заведения представляли собой не столько школы, сколько библиотеки с помещениями для работы, дискуссий и учебы. Учащиеся жили здесь в отдельных кельях, а в аудитории ходили слушать лекции. В состав медресе чаще всего входила мечеть.
Самые ранние медресе возникли на Востоке: в Бухаре, Газне, Нишапуре, — и только потом в Багдаде. Но именно багдадское медресе ан-Низамия (названное так в честь сельджукского вазира Низам аль-Мулька) стало образцом для всех последующих. В одном из его зданий располагался знаменитый «Дом мудрости», где хранились библиотеки многих халифов и ученых, в том числе самого Низам аль-Мулька и ат-Табари.
В отличие от христианской Европы, в исламских государствах царила почти полная грамотность.