Первым лицом после халифа в государстве был вазир, что значит «помощник» (буквально: «несущий бремя»). В аббасидском халифате вазирами назначали обычно персов как людей, знавших толк в управлении государством. Им же поручалось и воспитание наследников. Вазир был главным чиновником и судьей, советником, секретарем и доверенным лицом халифа. Его официально называли «глава всех глав» и «совершенство рода людского». Подчеркивая важность своего сана, он одевался по-военному и носил на поясе меч. При каждом официальном выходе его сопровождали не меньше двухсот стражников с обнаженными мечами.
Вазиры являлись ко двору только два раза в неделю, чтобы сделать доклад халифу. Все остальное время они жили в собственных дворцах, где устраивали аудиенции и проводили совещания с чиновниками. В их личных покоях стоял специальный бамбуковый ящик, где хранились секретные документы. Дома вазиров буквально тонули в бумагах, поскольку они снимали копии со всех государственных распоряжений, указов и писем.
Вазиры были не просто правой рукой халифов — часто именно они обладали всей полнотой власти, предоставляя халифам проводить время в удовольствиях и развлечениях. Они были главнокомандующими, казначеями и дипломатами в одном лице. Парадокс, однако, заключался в том, что их власть буквально висела в воздухе: достаточно было одного слова халифа, чтобы низвергнуть их с высоты всемогущества и лишить всего, в том числе свободы и жизни. Влияние вазира держалось на интригах, на лавировании между разными придворными силами, на умении манипулировать волей и желаниями халифа. Он мог впасть в немилость по любому поводу — от дурного настроения повелителя до недостатка денег в казне, который ему часто приходилось восполнять из личных средств.
При династии Бундов, правившей в Багдаде в 945—1055 годах, престиж вазиров начал падать. Султан Муизз ад-Даула назначил на это место собственного повара, а султан Адуд имел сразу двух вазиров. Но именно в это время, в 1020 году, появился титул «великий вазир», ставший очень популярным в мусульманском мире. Ни один исламский двор не обходился без великого вазира, ставшего символом земной власти и могущества. Его стали именовать самыми пышными титулами вроде «знамя веры», «счастье династии» и «величие царства».
Хаджибы. В эпоху Омейядов вазиров в халифате еще не было, и их функции выполняли хаджибы — придворные администраторы и секретари. Поскольку доступ к халифу был закрыт и прием для посетителя мог устроить только хаджиб, эта должность ценилась очень высоко. При первых Аббасидах хаджиб мог пошатнуть положение самого вазира, допуская к халифу его врагов и не допуская друзей: тем самым он настраивал против него правителя. В это время хаджибом был один и тот же человек — Раби ибн Юнус, сын рабыни из Медины, освобожденный и приближенный халифом аль-Мансуром за хорошее знание поэзии. Авторитет Раби был непререкаем. Когда при халифе аль-Махди с ним неуважительно обошелся вазир, Раби ему жестоко отомстил, обвинив его сына в ереси и доказав это публично: он устроил ему экзамен на знание Корана, который тот с позором провалил. Халиф приказал вазиру казнить собственного сына, а когда тот не сделал это, отстранил его отдел.
Несмотря на то что власть при Аббасидах была суннитской, большинство халифов старались заигрывать с шиитами и привлекать их на свою сторону. Поэтому вазирами становились как сунниты, так и шииты. Часто это были люди не слишком религиозные, едва принявшие ислам, порой — принципиальные противники халифской власти, которой они, однако, служили, потому что это было выгодно им и их клану. Так, при аль-Мутадиде главой казначейства стал глава шиитов Ахмад ибн аль-Фурат, сказочный богач и умелый финансист. Он и его брат Али на должности вазиров пережили нескольких халифов: суннитские правители не могли обойтись без шиитских денег.
Али ибн ал-Фурат был необыкновенно богат. Его состояние оценивали в 10 миллионов динаров. Только на поэтов он тратил по 20 тысяч дирхемов в год. В его дворце, больше похожем на отдельный город, бесплатно раздавали воду и угощали фруктовыми соками, на кухне беспрерывно готовили еду, а гостей встречали слуги в тонком египетском полотне и с белоснежным полотенцем через плечо. Любой посетитель мог даром взять разложенные по углам свитки папируса; если же он уходил из дворца затемно, ему вручали толстую восковую свечу. Вообще у Али ибн ал-Фурата были замашки халифа, а не чиновника. Он жил с размахом, держался с достоинством и поступал благородно, прощая своих политических противников и не унижая тех, кто стоял ниже его. Когда его сняли с должности, он не пытался откупиться, хотя ему грозила смерть. Государственную казну он считал своей и свободно брал мешки с деньгами, на которых стояла личная печать халифского казначея. В делах государства он разбирался так хорошо, что даже его преемник воскликнул после его отставки: «Теперь закончилось вазирское искусство!» Он был умен и ироничен, говорил, что управление государством — это искусство фокусника, и добавлял: «Лучше двигаться вперед с ошибками, чем правильно стоять на месте».
Его друг, а потом и соперник Али ибн Иса был человеком совсем другого склада. Упорный труженик, он работал днем и ночью — всегда тщательно одетый, суровый и нелюдимый, нелюбезный со своими подчиненными и даже с самим халифом. С одним из секретарей-адибов он обошелся так грубо и оскорбительно, что тот умер, не вынеся унижения. Половину своих личных денег вазир тратил на благотворительность, а сам целыми днями постился и не пропускал ни одной молитвы. Своим сыновьям он из щепетильности запретил занимать государственные должности, пока служил вазиром. В делах Али ибн Иса был скрупулезен и бережлив, стараясь выгадывать на каждой мелочи, чтобы пополнить халифскую казну. Но, увы, к его рукам тоже прилипали деньги, а после своего падения он впал в такое малодушие, что на коленях ползал перед десятилетним сыном Али ибн аль-Фурата, надеясь вымолить милость у его отца.
Еще один известный вазир Хамид ибн аль-Аббас прошел все ступеньки административной иерархии, начав с простого сборщика налогов, и стал вазиром в 80 лет. Его называли «вазиром с нянькой», потому что он совсем не разбирался в государственном управлении и все вопросы за него решал все тот же Али ибн Иса. Он обожал роскошь и держал дорогую прислугу из мамлюков и белых евнухов. При этом был щедр и кормил всех, кто приходил в его дом, даже прислугу своих гостей. К причудам его щедрости можно отнести случай, когда он увидел сгоревший дом бедняка и приказал отстроить его в тот же день, чтобы пострадавший не успел как следует расстроиться. В то же время во время голода в Вавилонии и Персии он нещадно спекулировал зерном, что привело к народному восстанию.
Ибн Мукла, несмотря на простое происхождение, сделал головокружительную карьеру и был вазиром при трех халифах. Его слабостью была астрология, и он ничего не делал без указаний астрологов. Возведенный им дворец славился огромным парком, где обитали дикие олени, ослы, верблюды и прочая живность и где он ставил свои «научные» опыты, пытаясь скрестить животных разных видов. Но прославился он не этим: Ибн Мукла был, возможно, лучшим из арабских каллиграфов всех эпох. Именно он произвел революцию в рукописном ремесле, придумав новый почерк, которым потом пользовались во всем исламском мире. Придворные интриги он вел так мастерски, что сумел свалить халифа аль-Кахира и едва не избавился от могущественного Ибн Райка, оклеветав его в глазах нового халифа. За это ему отрубили правую руку, и бывшему вазиру пришлось писать каламом (тростниковой палочкой), привязанным к обрубку. Позже ему вырезали и язык. Умер он в тюрьме, где ему приходилось таскать воду из колодца одной рукой, зажав в зубах веревку.
Аль-Мухаллаби целых тринадцать лет служил вазиром при бунде ком султане Муиззе ад-Даула. В молодости он был так беден, что ему пришлось занять денег, чтобы добраться до Багдада. Став вазиром, он прославился своей щедростью и однажды подарил роскошную чернильницу бедному чиновнику, услышав, как на приеме тот пробормотал, что мог бы всю жизнь прожить от ее продажи. За его столом собирались знаменитые писатели и ученые, но сам он во время трапезы много пил и вел себя развязно. Аль-Мухаллаби охотно покровительствовал своим друзьям и их сыновьям. Одного юношу он возвысил тем, что просто побеседовал с ним на приеме, сделав вид, что они обсуждают важные дела. Однажды, узнав, что хаджиб верховного кади домогался женщин, которые обращались к нему за помощью, вазир чуть не до смерти забил его палками. Хотя армией вазиры управляли только формально — непосредственно войска подчинялись эмиру, — в трудные времена им иногда приходилось становиться полководцами и сражаться с оружием в руках. Именно таким «мастером двух искусств» (меча и пера) был аль-Мухаллаби; он и скончался во время военного похода. Несмотря на все его достоинства, султан Муизз относился к нему без уважения и за какой-то проступок дал ему 150 палок, а когда он умер, не только завладел всем его состоянием, но и постарался выбить деньги из всех его слуг.
Ас-Сахиб, сельский учитель, стал вазиром и покровителем искусств — его сравнивали с Харун ар-Рашидом. В его библиотеке было 10 тысяч томов, из них одних только богословских сочинений — 400 верблюжьих вьюков. Его интересовали не только литература и музыка, но и философия, астрономия, математика и медицина; он даже сам писал медицинские трактаты. Буид-ский эмир Фахр ад-Даула, пришедший к власти благодаря ас-Сахибу, во всем его почитал и после его смерти объявил в стране всеобщий траур.
Ибн аль-Амид, арабский Архимед и да Винчи в одном лице, обладал великолепной памятью и за ночь, как утверждают, мог выучить тысячу стихов. Помимо обычных наук и искусств, он хорошо разбирался в механике и физике, что было редкостью в те времена. Он изобретал новые осадные орудия и метательные машины, способы поджигать противника с помощью зеркал, создавал разрушительные снаряды огромной дальности. Сборник его писем называли учебником вазирского искусства. Однажды ради забавы он ногтем вырезал на яблоке тончайший портрет. Ибн аль-Амид лично возглавлял военные походы, хотя из-за мучившей его подагры его приходилось нести на носилках. Про него говорили, что каждый, кто на него смотрел, трепетал от страха. Его сын, наоборот, был ничтожным вазиром и самодуром, истеричным, мстительным и падким на лесть.
На одного выдающегося вазира приходилось множество средних, не блиставших особыми талантами или исчезавших раньше, чем они успели себя чем-нибудь прославить. Были вазиры-пья-ницы, пившие беспробудно всю ночь и наутро ничего не соображавшие с похмелья. Были бездарные администраторы, но гениальные интриганы, преуспевавшие главным образом в том, чтобы устранять своих менее ловких конкурентов. Но в целом вазирами становились просто добросовестные чиновники, вознесенные наверх благодаря обстоятельствам и воле случая и почти не оставившие следов в истории. Во многом это было связано с тем, что должности при дворе часто передавались под наследству, и вазиры не были исключением. Существовали целые ва-зирские династии: Хакан, Бану-л-Фурат, Бану-Вахиб, — в каждой из них было по четыре вазира. Сыновья вазира по умолчанию надеялись, что займут должность после отца, и часто становились вазирами в очень молодом возрасте — в 20 и даже в 18 лет.
После отставки впавший в немилость вазир подвергался «взысканию». Заключалось оно в том, что с него требовали отчет во всех делах и с помощью пыток выколачивали «награбленные» богатства, которые, как предполагалось, он где-то прятал.
Это касалось не только вазиров. После смерти богатых людей власть стремилась присвоить их деньги себе и не гнушалась для этого любыми средствами. Родственников и слуг пытали, выведывая, где покойник прятал деньги. «Горе тому, чей отец умер богатым!» — говорили арабы. Стоило умереть столичному вельможе или крупному военачальнику, как халиф лично отправлялся в его дом и выносил все, что мог найти. Банкирам и друзьям умершего приходилось скрываться, чтобы палачи не добрались и до них. Богачи, в свою очередь, старались как можно надежней спрятать деньги, закапывая их в пустыне, в подвале или в доме своего парикмахера. Но чаще всего семье приходилось выплачивать немалую сумму, чтобы откупиться от властей. У некоторых состоятельных людей часть денег отбирали еще при жизни: предполагалось, что с халифом и его окружением надо делиться.
Современник описывал, как при халифе аль-Мутамиде вымогали деньги у богатого купца: «Они окуривали его дымом, сжигаемой смолой и подпаливали его тяжелыми раскаленными кирпичами, пока жизнь не становилась ему отравой, и его не охватывало малодушие, и он не восклицал: «О, хоть бы все деньги провалились в ад!» И давал он им, что они требовали, его отпускали, и думал он лишь о том, как бы уйти, и уходил прочь в оцепенении».
Позже, когда авторитет халифской власти упал, то же самое стали делать по отношению к самому халифу: когда он умирал, его дворец посещал султан и забирал все, что ему хотелось. Иногда дворец отдавали на разграбление народу, и каждый выносил оттуда все, что мог.
Для «взысканий» власти использовали самые изощренные средства. Вазир халифа аль-Васика по имени Мухаммед ибн аль-Зейат придумал «железную деву» — специальный пыточный инструмент в виде железного ящика с шипами внутри, куда помещали человека, чтобы выбить из него признания и узнать, где он прячет деньги и сокровища. По иронии судьбы, именно в ней он и закончил свои дни, поссорившись с Джафаром — одним из младших братьев халифа, не имевшим никаких шансов на власть.
О причинах этой ссоры подробно рассказано в хрониках. По характеру Ибн аль-Зейат был высокомерен и свысока относился ко всем, кого считал ниже себя. Когда Джафар пришел к нему просить о заступничестве перед халифом, которого чем-то прогневал, вазир принял его пренебрежительно и заставил долго ждать, а на просьбу заступиться ответил лишь насмешкой, посоветовав «хорошо себя вести». Позже на приеме у халифа Ибн аль-Зейат нажаловался, что Джафар приходил к нему с жалким видом и что его волосы слишком длинны и, вообще, он одет как дамский угодник. На следующий день, когда Джафар явился к аль-Васику, нарядившись в новую одежду и надеясь на прощение, халиф приказал схватить его за волосы и остричь. Джафар был осмеян и глубоко унижен.
После смерти аль-Васика случилось то, чего никто не ожидал: Джафар стал новым халифом под именем аль-Мутаваккиль.
Гвардия решила посадить его на трон только потому, что он случайно оказался в коридоре и попался на глаза кому-то из тюрских главарей, когда они решали, кому передать власть. Ибн аль-Зейату оставалось лишь надеяться, что новый халиф забыл про давнюю обиду. Но этого, к его несчастью, не случилось: его заковали в кандалы и конфисковали все имущество.
Это внезапное падение так потрясло Ибн аль-Зейата, что после ареста он не мог пить и есть и целыми днями только плакал. В тюрьме несчастного вазира лишили сна — как только он засыпал, его кололи длинной спицей. В конце концов, он попал в ту самую «железную деву», которую придумал для пытки заключенных. К нему приставили тюремщика-садиста, получавшего удовольствие от его страданий. Сначала палач дал ему некоторое послабление, позволив сидеть на доске, но потребовал, чтобы при каждом его появлении он вставал, хотя при этом в тело узника впивались острые шипы. Затем тюремщик отобрал у него доску и затянул на шее петлю, лишив Ибн аль-Зейата возможности сидеть. Через несколько дней невыносимых мучений бывший вазир умер. Родные сыновья отреклись от него, заявив, что давно мечтали избавиться «от этого разбойника». В качестве последнего оскорбления его специально закопали неглубоко, и собаки, разрыв землю, сожрали его труп.
В халифате было два главных министерства — внутренних дел и финансов. Им подчинялось множество других диванов: военный, расходов (он ведал жалованьями чиновников, провиантом для двора и пр.), казначейство, канцелярия. Существовало особое ведомство, занимавшееся конфискацией имущества, и почтовое ведомство, совмещавшее пересылку писем со службой осведомителей. В одном из диванов чиновники ставили печати на распоряжения халифа; в другом, наоборот, вскрывали печати с писем, адресованных халифу. Отдельным министерством считался государственный банк, а один из самых незначительных диванов занимался благотворительностью.
Власть в провинциях представляли два правителя: военный — эмир и гражданский — амил, занимавшийся в основном сбором и распределением податей. Иногда две эти должности объединялись в одну, что таило в себе определенную опасность. Такой эмир-амил мог стать самостоятельным правителем, как это случилось в Египте, где Ибн Тулун и Ихшид превратили свои провинции в независимые государства.
Другими высокопоставленными чиновниками в провинциях были кади (судья), сборщик налогов, командующий гарнизоном, почтмейстер и управляющий землями халифа. Все они подчинялись напрямую вазиру и после его отставки оставались без работы, обивая пороги вельмож в поисках новой должности. Воровство среди них считалось само собой разумеющимся, а честность удивляла. Заподозренные в растрате часто откупались от суда и оставались на своей должности или назначались на нее снова. Если у провинившегося не хватало денег на взятку, часто скидывались его собратья-чиновники; это была круговая порука воровства.
Сбор налогов обычно отдавался на откуп; откупщик обязывался отдать государству определенную сумму, а все, что собирал сверх этого, клал себе в карман. Современник рассказывал, как проходил процесс выбивания средств из должника: «Выставляли его на ад полуденного солнца, пока его голова не превращалась в кипящий котел. Руки опутывали пеньковыми веревками, которые прорезали суставы. Его подвешивали на стенной крюк, как сосуд с холодной водой. Били по голове, как по барабану... Когда он молил спасти его от палящего зноя, сборщик налогов отвечал ему пинками, а тюремщик лил на него масло». Наконец, когда пытка становилась невыносима, узник молил дать ему возможность взять денег взаймы. «И тогда приходили к нему нечестивые помощники и ссужали ему деньги из расчета один за десять», то есть под 1000 процентов.
Иногда на откуп брали отдельных должников, устраивая что-то вроде соревнования: кто сможет выжать больше денег. Чиновников, бравшихся за это дело, называли мустахиссун — вытаскивающие. При этом по закону должники должны были сами оплачивать работу своих палачей.
При халифе аль-Махди его вазир Абу Убайдаллах совершил революцию, введя вместо фиксированного налога на землю налог пропорциональный, размер которого зависел от реальных доходов землевладельца, в том числе от урожая и стоимости продуктов. То есть правитель отныне не брал одну и ту же сумму со всех без разбора, а с больших доходов требовал больше, с меньших — меньше.
Помимо налогов, государство богатело за счет пошлин. Въездные пошлины по мусульманскому праву были запрещены, но на деле везде платились под видом благотворительных взносов — закята. Каждый порт или пограничный пункт сам определял размеры взноса, причем брали не только за ввоз, но и за вывоз товара. Особенно крупными поборы были в порту Басры, на что жаловались многие торговцы. В Александрии, если верить выходцу из Гранады Ибн Джубайру, творился настоящий «беспредел»: «Каждого допрашивали о товарах и наличных деньгах, которые он вез с собой, и со всего этого нужно было уплатить налог на благотворительность... Верующим было приказано выгрузить на берег свой багаж и продовольствие, причем на берегу стояли охранники, которые их сторожили и следили за тем, чтобы все их вещи были доставлены в таможню. Затем их вызывали поодиночке, вносили багаж каждого (таможня была битком набита) и приступали к досмотру всех вещей, больших и малых, причем все бросали в кучу. Залезали к путешественникам в карманы, проверяя, нет ли в них чего; после этого их заставляли клясться в том, что у них больше ничего нет. Во время всего этого пропадали многие вещи...»
Благочестивые халифы считали своим долгом лично разбирать дела своих подданных и выделяли один или два дня в неделю, чтобы вершить суд. Но эта традиция быстро сошла на нет, и судебными делами начал заниматься особо назначенный чиновник, сочетавший в себе функции богослова и юриста, — кади.
К должности судьи правоверные мусульмане относились не то чтобы плохо, но с некоторым ужасом. Считалось, что стать судьей означает обречь себя на серьезные проблемы. Многие старались избежать этой чести всеми возможными способами. Кто-то бежал из дома, другой притворялся сумасшедшим. Основателя одной из четырех суннитских правоведческих школ Абу Ханифу не смогли принудить к судейству даже побоями.
Жалованье кади получали маленькое. Жили они бедно и подрабатывали торговлей или каким-нибудь ремеслом. Одни занимались каллиграфией, другие выращивали овощи, третьи продавали финики или конские уздечки. Какой-то судья сдавал внаем собственный дом. У багдадского кади было так мало денег, что он имел на двоих с братом один тюрбан и одно платье: пока один ходил на службу, другой сидел дома. Понятно, что в таких условиях многие поправляли свои дела за казенный счет.
В то же время пост верховного кади («кадий кадиев») имел большой авторитет. Он напрямую назначался самим халифом. Это был один из высших чиновников в городе и провинции, формально стоявший не ниже военачальника-эмира. Рассказывали, что кади аль-Харбавайхи не вставал в присутствии эмира и даже не удостаивал его этого звания, называя просто по имени. В одном из дел он привлек в качестве свидетеля самого правителя государства, всесильного вольноотпущенника Муниса, и попросил предъявить справку, что тот действительно отпущен халифом на свободу, а не является рабом. Свое положение аль-Харбавайхи ценил так высоко и считал таким священным — ведь через него судит сам Аллах, — что старался никогда не пить и не есть на людях, не мыть руки, не сморкаться и плеваться, чтобы никто не видел в нем простого смертного.
От человека, занимавшего должность кади, требовалось, чтобы тот держал себя с достоинством, подобающим его сану, говорил сдержанно и тихо, не суетился, не глазел по сторонам. Ему полагалось иметь писца, судебного служителя и заместителя, которым он сам выплачивал жалованье. В его обязанности входило надзирать над сиротами, вести учет пожертвований и тщательно отбирать свидетелей. Все свои решения он основывал на Коране и хадисах, а в затруднительных случаях обращался к совету богословов-улемов, которые выносили окончательный приговор. В теории допускалось, что судьей может быть и женщина, но на практике такие случаи неизвестны.
Слушания в суде проходили всегда публично. Кади, облаченный во все черное, в плаще и высокой шапке с повязкой, ниспадавшей одним концом на спину, сидел в мечети или в собственном доме, окруженный заседателями, писарями и многочисленной публикой. Даже во дворце халифа он приказывал настежь открывать ворота и созывать людей, чтобы все видели, как проходит суд, и никто не усомнился в его справедливости. В день ему подавали до пятидесяти записок с делами, которые он должен был разобрать.
Вершить правосудие кади помогали так называемые свидетели, собиравшие факты и предъявлявшие их при рассмотрении дела. Свидетелем в арабском суде мог быть не каждый — они выбирались только из заранее утвержденного списка, который гарантировал их надежность и добропорядочность. Списки эти проверялись и обновлялись каждые полгода. Тщательный отбор свидетелей входил в прямые обязанности судьи, поскольку тот ручался за них лично; когда кади уходил со своей должности, вместе с ним уходили и свидетели. В конце концов, свидетельство стало что-то вроде официальной судейской должности, за которую платили деньги. Обычно рядом с судьей сидело четыре свидетеля, по два с каждой стороны. Некоторые из них могли выступать как нотариусы, решать разные мелкие дела и заверять деловые документы.
Должность кади, как и все должности в арабском мире, часто переходила по наследству. В роду Абу-ш-Шавариб за двести лет было восемь верховных кади и шестнадцать обычных. Со временем некоторые из таких судейских кланов обретали большое могущество, разрастаясь вширь и охватывая целые провинции и государства.
Кади осуществлял суд шариата, но параллельно с ним существовал и светский суд. В него попадали уголовные и политические дела, которые требовали вмешательства светской власти. Таких судей назначал вазир. Бывало, что приговор, вынесенный кади, обжаловался в светском суде, и подсудимым оказывался сам кади. Известен случай, когда в Каире один кади домогался руки богатой наследницы, но, получив отказ, объявил ее сумасшедшей и арестовал ее имущество. После ее жалобы вазир сам выступил как судья, и кади оказался за решеткой вместе с нанятыми им лжесвидетелями.
С армией халифата происходило то же, что с армиями многих других империй, которые начинали как национальные государства, а заканчивали как интернациональные конгломераты. Все свои территории арабы завоевали, когда их войско составляли исключительно жители Аравии, воодушевленные новой верой и сказочной роскошью соседей. В это время в армии существовало только деление внутри самих арабов: на кайситов и калбитов, которые попеременно брали верх и в войске, и в государстве в зависимости от политики того или иного халифа.
Но по мере того, как благосостояние бедуинов насыщалось, а население окультуривалось, большинство арабов предпочитало переходить к мирной и оседлой жизни. Боевой пыл «воинов ислама» угас. Воевать оставляли тем, у кого не было другого выбора или кто имел к этому личную склонность, в основном гражданам «второго сорта», жителям захваченных провинций. Постепенно армия становилась не «народной», а профессиональной: арабы воевали все меньше, а население завоеванных окраин — все больше.
В аббасидском войске главную силу составляли уже не арабы, а персы-хорасанцы, которые сыграли ключевую роль в восстании и победе Аббасидов. Благодаря им новым халифам больше не приходилось думать о правильном балансе между южными и северными арабами, как это было при Омейядах: и тех, и других заменили персы. Они официально были приняты в клан Аббасидов с правами «сыновей» и составляли абну — привилегированную касту военных, основное ударное ядро армии, игравшее главную роль в междоусобных войнах.
Еще одним важным элементом мусульманской армии были газии — предводители и участники газва, или газавата, военного похода против неверных. Газии, состоявшие из особо рьяных мусульман, а также из наемников, бандитов и авантюристов всех мастей, постоянно собирались у границ халифата и устраивали набеги на соседей. Война за веру продолжала удачно сочетаться с грабежами.
Особенно почетно было воевать против византийцев. На войну с Византией арабы ходили почти как на паломничество в Мекку: это был обязательный ежегодный ритуал, поход против неверных, обычно заключавшийся в очередном набеге на приграничные территории, который никак не влиял на общую расстановку сил. Если армию возглавлял молодой принц — например, будущий халиф Харун ар-Рашид, — на поход тратилось много денег, и собирали большое войско, которое прорывалось вглубь византийской территории, получало с византийцев дань и с чувством удовлетворения возвращалось обратно, покрыв наследника престола бранной славой.
Внутренние войска делились на полицию (шурта) и стражу (харас). Стража жила вокруг дворца халифа, охраняла все входы и следила за порядком на приемах. Но со временем ее заменила другая сила, сыгравшая важную и, возможно, роковую роль в Багдадском халифате.
Халиф не нуждался в воинственном и хорошо вооруженном населении, которое в любой момент могло свергнуть его силой: он предпочитал ставить между собой и подданными буфер из хорошо обученных наемников, содержавшихся на его деньги и подчинявшихся ему напрямую. Легко представить, как мусульманские правители, не знавшие римской истории, поздравляли себя с тем, что нашли такой замечательный и остроумный выход: окружить себя крепким панцирем из надежных, лично им преданных людей, для которых война была хлебом и смыслом жизни. В хорошие времена гвардия насчитывала 60 тысяч человек: с таким войском халифу был не страшен никакой враг.
Гвардию намеренно составляли из инородцев, в основном из мамлюков — молодых рабов, взятых в плен при захвате новых территорий (их называли также гулямами). Среди гвардейцев были тюрки, далаймиты, славяне, африканцы — представители самых воинственных народов со всех концов империи. Тюрки преобладали в кавалерии, далаймиты — в пехоте, а командовали всем тюркские эмиры.
Идея была в том, чтобы гвардия не имела ничего общего с местными жителями и не участвовала в их интригах и переворотах. Поэтому гвардейцы всегда жили изолированно, не завязывая никаких связей в городе. Даже жениться на местных девушках им было запрещено: для них специально привозили невест с востока. На местных жителей гвардейцы смотрели сверху вниз и вели себя с ними как хозяева.
Будущих гвардейцев с юных лет обучали военному искусству в особых школах. Профессиональный солдат учился от пяти до восьми лет и всю жизнь занимался только войной. Даже в мирное время, если такое случалось, мамлюки постоянно тренировались на охоте или в конных играх. При этом каждый гвардеец сам обеспечивал себя экипировкой, на что уходили большие средства. Кольчуга стоила как два хорошо откормленных барана, конь — как три верблюда. За породистых лошадей отдавали десятки и даже сотни верблюдов.
Но преимущества гвардии скоро превратились в свою противоположность. Рядовой гвардеец был предан не халифу или султану, а тому, кто ему платил. Поскольку войны больше не окупались размерами захваченной добычи, содержание профессиональной армии становилось все более сложной задачей. По мере истощения ресурсов государства она превращалась в неразрешимую проблему. Страна была наводнена воинами, которые подчинялись не государству, а своим эмирам. Они могли служить за деньги кому угодно, а могли и сами взять власть в руки, если чувствовали, что правитель стал слишком слаб. Часто обстоятельства — скажем, невыплата жалованья — буквально вынуждали их к бунту, что усугубляло разорение страны.