Дворцы халифа, вазиров, высших чиновников и других вельмож отличались от других домов только размерами и богатым убранством. Как и жилища бедняков, они имели внутренние дворы, но не один, два или три, а десяток или больше. В халифских дворах, занимавших целые кварталы, при необходимости можно было разместить полк солдат. Внутри роскошь обстановки била в глаза изобилием драгоценных материалов, мозаик, изысканно расшитых тканей и ковров, мастерски выполненных фресок и резьбы. Чем выше был статус дома, тем больше в нем золота и самоцветов и тем тоньше и искусней отделка покрывал. Богатые домовладельцы заключали садовые пальмы в золотые обручи, выкладывали стенки дворовых бассейнов золотыми и серебряными пластинами. Один багдадский халиф сделал у себя во дворе небольшое озеро из олова и поставил на него золотые корабли с раздувавшимися парусами. Во многих дворцах имелись ипподромы для скачек, позаимствованные у византийцев.
В Багдаде халифский дворец стоял в самом центре города на перекрестке четырех главных улиц, обращенный к ним четырьмя открытыми дворами. Каждый двор переходил в просторный зал-айван, а на их перекрестии находился парадный зал со стенами, покрытыми радужной мозаикой и золоченым мрамором. Мраморная лестница вела к высокому помосту, где в приемные дни на украшенном львами троне восседал халиф, обложенный одеялами и подушками и облаченный в халат из золотой парчи.
Приемы у халифа проводились регулярно и имели не только церемониальный, но и практический смысл. В халифате существовало правило, называемое мазалим, по которому любой подданный халифа мог прийти к нему на прием и пожаловаться на несправедливость. Иногда на разбор таких жалоб уходил целый день. Благочестивые халифы требовали, чтобы к ним пропускали всех жалобщиков без разбора, а вазир, если такого приема не случалось в течение трех дней, был обязан напомнить повелителю о его обязанностях. Насколько в действительности соблюдалось мазалим, неизвестно. Кроме аудиенций, на приемах зачитывали новые указы, принимали послов и давали назначения чиновникам.
Во время приема в главном зале собиралось несколько сотен приглашенных. Гости входили через центральный вход, на котором по этому случаю откидывали занавес. В парадную комнату вступали строго по рангу: первыми шли самые знатные и влиятельные вельможи, дальше шествовали знатоки Корана и закона в сопровождении секретарей-каттибов. Еще ниже рангом стояли поэты и певцы, а в хвосте плелись мелкие чиновники или придворные, впавшие в немилость. Наиболее приближенные к халифу после окончания церемонии отправлялись вместе с ним в мечеть.
На парадный прием было принято одеваться во все черное — официальный цвет Аббасидов. В торжественные дни во дворце государственные лица носили — персидский кафтан каба и «длинные калансува» (калансува тавила) — высокие, суживавшиеся кверху шапки из черного шелка, натянутого на тростниковый каркас. «Длинные калансува» были неудобны, и в обычное время вместо них на головы надевали тюрбаны или накидывали капюшоны — талайсаны.
В IX–X веках аббасидские халифы были уже не те скромные и преданные служители ислама, какими их знали во времена Абу Бакра и Омара. Из духовных авторитетов и глав общин они превратились в земных царей, окруженных роскошью и наделенных безграничной властью.
О том, как менялось отношение к правителям, можно судить по тому, как звучали их титулы. Если в IX веке к халифу обращались просто на «ты», то в начале X века его уже называли в третьем лице — повелитель правоверных. Скоро и это звание стало казаться слишком простым, и к нему начали добавлять почетные прозвища вроде «аль-Хади» (руководящий) или «аль-Мамун» (благополучный). К прозвищу присовокуплялся особый титул — лакаб, выражавший близость халифа к Аллаху. Например, аль-Мансур носил титул «би-л-лах» — «побеждающий силой Аллаха!». Позже, в XI веке, стали использовать канцелярски-ви-тиеватое выражение «пресвятейшее пророческое присутствие».
Знатные вельможи старались не отставать от повелителя и тоже получали всевозможные красочные титулы: «опора царства», «венец веры», «властитель мира» и пр. Чаще всего в этих прозвищах присутствовало слово «династия» или «держава» — даула, поэтому во многих мусульманских государствах у правителей вошло в обычай добавлять «ад-Даула» к своему имени. Популярны были также прозвища, где вместо династии говорилось о вере — например, Рукн ад-Дин — «столп веры».
Титулы и звания раздавались не просто так: халиф получал за них деньги, и чем пышней и торжественней они звучали, тем дороже стоили. За торжественный титул Малик ад-Даула — «царь династии» — правитель Багдада заплатил несколько тысяч золотых динаров, сотни кусков дорогих тканей, множество драгоценных благовоний и триста китайских ваз. Махмуд Газневийский первым получил от халифа аль-Кадира титул султан, что значит «власть»: с его легкой руки это слово разошлось по всей исламской империи.
Одновременно с титулами усложнялся и придворный этикет. Первый омейядский халиф Муавия подчеркнул свое высокое положение тем, что поселился в специально выстроенном для него дворце, где окружил себя гвардией и завел обширный штат прислуги. Аббасидский халиф аль-Махди сделал следующий шаг, создав при дворе сложный и пышный персидский церемониал. При нем двор приобрел то огромное значение, которое сделало его отличительным признаком халифата. Семья, гарем и прислуга правителя превратились в центр, вокруг которого вращалась вся жизнь государства. Халифа и его приближенных охраняла многочисленная стража, а дворец и его окружение образовали замкнутый мир, отделивший правителя от подданных непреодолимой стеной. Это позволяло слабым и безответственным царям обитать как бы на другой планете, ничего не зная о внешнем мире и не интересуясь тем, что в нем происходит. Государство и общество жили своей жизнью, а халиф и двор — своей.
Постепенно этикет Аббасидов становился все сложнее и все больше каменел в своей торжественной помпезности. В середине IX века вошло в обычай падать ниц и целовать землю перед халифами. Наместники провинций из почтения называли повелителя «наш господин», а самих себя — его рабами и вольноотпущенниками. Венцом поклонения «заместителям Аллаха» стало появление мавзолеев — почести, подобавшей только царям или святым. Если раньше халифов скромно и непритязательно хоронили там, где их заставала смерть, то теперь тела правителей переносили в столицу, а над их могилами возводили пышные гробницы. Первым халифом, погребенным в мавзолее, стал аль-Мутамид (870–892), для которого построили роскошную усыпальницу в Самарре.
Жизнь халифов представляла собой ряд бесконечных пиров и развлечений. Трапезы повелителей правоверных были обставлены как многочасовые празднества, длившиеся целые ночи напролет. И здесь тоже имелись свои правила и обычаи. Халифы стояли слишком высоко, чтобы позволить себе заурядную пьянку и обжорство в простонародном духе (хотя в более поздние времена дело доходило и до этого). Пиршества халифов следовали арабским и персидским образцам и имели традиционную форму маджлиса — мужского клуба образованных людей.
Первоначально, еще до ислама, маджлисы были вечерним племенным собранием, где вспоминались ратные подвиги членов племени. Под влиянием персов эти встречи приобрели более культурный оттенок, проникнутый чувственными удовольствиями и облагороженный искусством. На трапезах у халифа был обязательный товарищ — надим, сотрапезник, которому он отдавал предпочтение в беседе. В число надимов входили самые известные и образованные люди, которые могли чем-то развлечь или развеселить повелителя: поэты, литераторы, ученые, музыканты, любители шахмат. Надимы состояли в придворном штате и получали за свою работу щедрое жалованье. Благодаря им халифское застолье превращалось в утонченное и изысканное удовольствие, состоявшее из занимательных историй, остроумных рассказов, исполнения песен и чтения стихов.
Семьи и близкие родственники халифов жили ненамного хуже правителя. Братьям, сыновьям, дядьям халифа принадлежали огромные земли и целые провинции. В Багдаде каждый из них имел свой дворец и свой двор. Так же, как халиф, они покровительствовали поэтам и ученым, наслаждались петушиными боями или охотой на зайцев, проводили время в беседах и пирах.
Жизнь халифа и его родных становилась все более пышной и веселой, хотя дела в государстве шли все хуже. Количество слуг росло, по залам дворца сновали смазливые мальчишки, стелившие постель или разносившие вино. Появилось много евнухов, которых прежде не держали. И все большее значение приобретала женская половина халифского дворца — гарем, ставший главным центром и сосредоточием «сладкой» жизни.
Шатры бедуинов еще до Мухаммеда делились на мужскую и женскую половины, но гарем (точнее, харим, буквально «закрытое место», множественное число — хурам) появился в халифате довольно поздно. Его не было ни у праведных халифов, ни у Омейядов. Для первых Аббасидов гарем был скорей понятием, чем местом: слово «хурам» обозначало всех женских обитателей дворца или вообще всех домочадцев. Знатные женщины рода в это время жили в собственных домах и дворцах и имели свой штат прислуги. Только при сравнительно позднем халифе аль-Мутадиде гарем стал женский частью общего дворцового комплекса, куда имели вход только сам повелитель и несколько евнухов. Здесь образовалась особая среда, изолированная от мира, полная праздности, соблазнов и интриг, утонченной роскоши и скуки.
Сведения о гаремах времен халифата скупы. Почти все доступные нам знания из этой области были получены только в XIX веке, когда европейцы стали частыми гостями в Турции. В эпоху Аббасидов эта была закрытая тема. О гареме Харуна ар-Рашида известно только то, что вазир Йахья запирал его на ночь на ключ. Кто-то утверждал, что в нем жили тысячи наложниц и певиц, а кто-то — что только двадцать четыре. Аль-Мутаваккиль якобы содержал четыре тысячи наложниц и с каждой из них делил постель. В гаремах, по рассказам современников, готовили так много и так вкусно, что гурманы приходили к их воротам, чтобы недорого купить какое-нибудь изысканное блюдо.
Намного больше известно о женах халифов, часто игравших важную роль в государстве. Уже первый аббасидский халиф Абуль-Аббас был женат на весьма незаурядной женщине по имени Умм Салам. Прежде, чем выйти за Абу-ль-Аббаса, она была женой еще двух халифов, Абд аль-Малика и Хишама, и, как пишет арабский историк, «оба погибли из-за нее». Аль-Масуди рассказывает, что когда Абу-ль-Аббас был еще никому не известным молодым человеком, Умм Салам случайно увидела его на улице. Наведя о нем справки, она сама послала к нему свою служанку с предложением стать ее мужем, а поскольку Абу-ль-Аббас был беден, дала ему денег, чтобы он мог заплатить выкуп ее брату.
У аль-Мансура была не менее известная жена Умм Муса, от которой он имел двух сыновей, в том числе наследника альМахди. При заключении брака Умм Муса настояла, что у халифа не должно быть других жен и наложниц, кроме нее. Только после ее смерти он женился на Фатиме, от которой имел трех сыновей (дочери не считались), и завел двух наложниц, в том числе византийку по прозвищу Неугомонная Бабочка.
Следующий халиф аль-Махди женился на Рите, дочери Абуль-Аббаса, которая приходилась ему двоюродной сестрой. От Риты у него было два сына, но наследниками стали не они, а сыновья от его любимой рабыни Хайзуран, на которой он потом женился и которая возглавила его гарем. Третьей его женой стала еще одна двоюродная сестра, Умм Абдллах, а четвертой — Рокайе из рода праведного халифа Османа.
Судьба Хайзуран достойна того, чтобы стать сюжетом исторического романа. Аль-Махди, тогда еще принц, сам купил ее на невольничьем рынке во время хаджа в Мекку. По легенде, она была продана в рабство собственными родителями, а необычное имя (Хайзуран — Тростинка) получила за стройность и хрупкость своей фигуры. Став халифом, аль-Махди немедленно освободил ее от рабства и сделал своей женой. Считается, что аль-Махди без ума любил Хайзуран, но это не мешало ему каждую ночь предаваться новым любовным приключениям и окружать себя прекрасными наложницами и певицами, которые регулярно поставлялись ко двору. Говорили даже, что у него был роман с ее сестрой Асмой. Несмотря на это, до самой смерти халиф сохранил с Хайзуран любовные и дружеские отношения. Она родила ему не только двух сыновей, ставших новыми халифами, но и дочь Бануку — красавицу и смуглянку, такую же стройную, как ее мать. Халиф обожал свою дочь и позволял ей много вольностей, например, ездить в своей свите в одежде мальчика.
Как полагалось жене халифа, Хайзуран занималась благотворительностью и проявляла благочестие, в том числе купила дом, где родился пророк Мухаммед, и устроила в нем мечеть Рождества. При правлении своего младшего сына Харуна ар-Рашида она стала очень богатой: говорили, что ее доход составлял половину от доходов всего государства.
Харун ар-Рашид, сын аль-Махди, тоже женился на своей двоюродной сестре Зубейде, а потом еще на двух двоюродных, Умм Мухаммед и Аббасе, и троюродной — Умм Абд Аллах. Одна из двух других его жен, Гадир, была рабыней его брата аль-Хади, а другая, Азиза, — племянницей Хайзуран. Но его любимицей всю жизнь оставалась Зубейда, имя которой означает «сливочный шарик»: такое прозвище дал ей аль-Махди за белизну кожи. Харун, без ума влюбленный в Зубейду, подарил ей в Багдаде целый квартал, где было несколько дворцов, сады и огромный штат прислуги. Она тоже проявила достойное своего положения благочестие, углубив священный источник Замзам в Мекке и построив для снабжения паломников акведук, прозванный «ручьем Зубейды». На Ближнем Востоке до сих пор существует «дорога Зубейды» — путь из Ирака в Мекку, который она проложила и благоустроила на свои средства.
О женах следующих халифов ничего не известно — возможно, они вообще перестали жениться и ограничивались наложницами. Во главе гаремов в это время становились матери халифов, а их обитательницы оставались безымянными. Исключением стал брак аль-Мамуна с Буран, дочерью Хасана ибн Сахла. Свадьба, которую устроил отец невесты, была так роскошна, что ее потом вспоминали несколько столетий.
Аль-Мамун и Буран провели первую брачную ночь в палатке, посреди которой горела гигантская благовонная свеча из амбры. Халиф попросил вынести свечу — его раздражали ее запах и дым. Вступить в связь с невестой в эту ночь ему не удалось — у нее оказались месячные. Халиф по этому поводу процитировал стихотворение про нетерпеливого жеребца, который собирался пустить кровь, но сам был остановлен кровью.
Поскольку наложницы были рабынями, а ислам запрещал обращать в рабство мусульман, в гарем попадали в основном иноземки. Персиянки ценились за знатность, берберки — за страстность и искусность в любви, византийки — за аристократизм и утонченность. Иногда в наложницы попадали дочери бедняков, добровольно продававших их в гарем, если у них были подходящие данные.
Все это приводило к тому, что дети халифов, включая и наследников престола, оказывались детьми рабынь. Матерью аль-Мансура была берберка из Северной Африки, матерью аль-Мамуна — персиянка из Средней Азии. Позже стали особенно популярны византийки, давшие халифату таких правителей, как аль-Васик, аль-Мунтасир, аль-Мухтади и аль-Мутадид. Были и славянки из Восточной Европы, например мать аль-Мустаина по имени Мухарик. Все они разбавляли арабскую кровь Аббасидов, поэтому многие из них были арабами в лучшем случае наполовину.
От наложниц требовались красота, красивый голос, способности к пению, утонченность, образованность, остроумие, умение вести беседу и слагать стихи. Они должны были представлять собой воплощение культуры и одновременно сексуальной привлекательности. Попасть в гарем халифа считалось удачей, лучшей карьерой для женщины, не имевшей возможности выразить себя как-то иначе. Обитательницы гаремов участвовали в ночных пирушках халифов, развлекали их самих и их гостей. Самых талантливых из них окружали восторг и поклонение, в них без ума влюблялись молодые принцы. При этом они были своего рода товаром, и часто их покупали за большие деньги. Наложница Басбас была куплена в гарем за 17 тысяч золотых. Харун ар-Рашид не смог купить рабыню Инан, поскольку ее хозяин запросил за нее немыслимую сумму — сто тысяч динаров. Однако после смерти ее владельца Инан была продана с аукциона на невольничьем рынке аж за 250 тысяч дирхемов какому-то неизвестному поклоннику, увезшему ее в Хорасан.
Наложницы в гареме иногда влюблялись друг в друга, хотя это запрещалось под страхом смерти. Халиф аль-Хади лично поймал двух рабынь, занимавшихся любовью «под одним одеялом», и отрубил им головы.
О дочерях халифов мало что известно. Их выдавали замуж за родственников из клана Аббасидов или за влиятельных Алидов, но чаще всего об их судьбе ничего не сообщается. Для истории и историков аббасидских принцесс словно не существовало. Кроме уже упомянутой Бануки, исключение составляет Улайя, дочь аль-Махди, прославившаяся как поэтесса. Она не могла появляться на публике и выступать со своими стихами и песнями, как мужчины, и только иногда пела за занавеской, когда собирались близкие родственники. Говорили, что она носила на лбу особую повязку, чтобы скрыть некрасивую родинку, и пела только во время менструаций, потому что в такие дни женщинам запрещено молиться, и пением она заменяла молитвы.
Одна из самых знаменитых и влиятельных наложниц, Кабиха, что переводится как «уродина», была рабыней халифа аль-Мутаваккиля. В то время у арабов появилась странная мода давать красивым девушкам неприятные имена, а Кабиха отличалась редкой красотой.
Любовь халифа к Кабихе сделала наследником престола ее сына аль-Мутазза. Праздник, устроенный в честь обрезания мальчика, едва не затмил своей роскошью свадьбу Буран. Летописцы потом долго вспоминали, как Кабиха приказала отчеканить миллион новых дирхемов с именем аль-Мутазза и раздавала монеты гостям и слугам.
Но та же Кабиха отказалась помочь деньгами сыну, когда тот не мог расплатиться с тюркской гвардией, и в результате аль-Мутазз был убит. После его свержения Кабиха бежала через подземный туннель, прокопанный под ее дворцом, и унесла с собой все свои сокровища. Позже, боясь, что ее все-таки разыщут, она сама явилась к предводителю тюрок аль-Васифу и предложила ему полмиллиона динаров, которые тот принял. Однако кто-то из слуг выдал местонахождение остальных сокровищ Кабихи — подвал, скрытый за потайной дверцей маленького дома. Посланные туда люди нашли миллион динаров и три корзины с изумрудами, жемчугом и рубинами, стоившими не меньше двух миллионов. Все это отдали аль-Васифу, который воскликнул: «Да проклянет ее Аллах! У нее были такие сокровища, а она отказала своему сыну в деньгах, которые могли спасти его жизнь». Кабиха умерла при халифе аль-Мухтади в ссылке в Мекке.
Другой известной наложницей была Шагаб, что значит Неприятность. Ее сына, тринадцатилетнего аль-Муктадира, по малолетству жившего еще в гареме, сделал халифом предводитель тюрок евнух Мунис. Шагаб в это время стала главой гарема и приобрела богатство и авторитет, связанный с ее влиянием на сына. Ей принадлежало множество земель, торговых лавок и складов с зерном. Женская часть дворцового комплекса в Багдаде при ней превратилась в отдельное государство со своим «диваном», секретарями и управляющими поместьями.
Аль-Муктадир, уже вступив на трон, продолжал много времени проводить в гареме, куда не было доступа мужчинам, поэтому даже вазирам приходилось общаться с ним через женщин. Большое влияние имела не только сама Шагаб, но и подчиненные ей управительницы гарема — Фатима, Умм Муса, Сумаль, Зейдан. Умм Муса низложила своей властью вазира Али ибн Ису за то, что однажды он по недоразумению отказал ей в приеме. Позже она сама пала в опалу — ее заподозрили, что она собиралась посадить на трон своего племянника, — и оказалась вместе с братом в руках Сумаль, которая специализировалась по пыткам и наказаниям рабов. Сумаль сумела выбить из нее сведения о всех ее богатствах, насчитывавших, как говорили, миллион динаров.
Зейдан, заведовавшая тюрьмой, наоборот, славилась своей мягкостью и добротой. Те, кто попадал к ней в заключение, получали хорошее содержание и врачебную помощь. Среди ее узников были низвергнутые вазиры Али ибн Иса и ибн аль-Фурат.
На гарем в это время тратились огромные средства: при общем доходе государства два с половиной миллиона динаров больше семисот тысяч уходило на содержание женщин халифа и их прислуги. Шагаб распоряжалась этими средствами единолично, и аль-Муктадир во время восстания карматов вынужден был просить у матери денег, потому что ему было нечем платить армии. Выданные ею полмиллиона динаров спасли Багдад и халифат.
После убийства аль-Муктадира новый халиф аль-Кахир лично пытал Шагаб, подвесив ее за ногу и требуя отдать спрятанные деньги. Но денег уже не было, остались только дорогие платья, шитые золотом ткани и благовония, за которые удалось выручить около двухсот тысяч динаров. Затем Шагаб посадили под замок в одной из комнат дворца, где она умерла через девять месяцев.
После этого багдадский гарем, существовавший во всем великолепии в течение двухсот лет, больше не достигал прежней пышности и красоты. Однако он стал легендой и образцом, которому старались следовать все правители исламского мира.