В отличие от Востока, Запад не переживал бурных баталий по догматическим вопросам. У латинян не было вкуса к отвлеченными размышлениям, и они предпочитали держаться от них в стороне, сосредоточившись на решении моральных и практических вопросов. Раннее латинское богословие, не считая Тертуллиана, почти целиком зависело от восточного. Оттуда шли все новые идеи (и ереси), там зародилось движение монашества, туда обращались взгляды почти всех крупных западных мыслителей вроде Иеронима и Руфина.
В V веке на Западе ярко засиял авторитет Амвросия Медиоланского. Амвросий стал епископом почти случайно. Он был из знатной семьи, имел звание консула и по долгу службы обязан был присутствовать на выборах медиоланского епископа. Противоборствующие церковные партии никак не могли определиться с выбором. Амвросий, статный и красивый, обратился к собравшимся с просьбой прекратить споры, и тут какой-то ребенок крикнул: «Амвросий — епископ!» Всех так поразил этот возглас, что Амвросия действительно сделали епископом. В то время он даже еще не был крещен; его быстро крестили, и уже через неделю он взошел на епископскую кафедру.
Амвросий стал одним из самых блестящих богословов и церковных деятелей Запада. Он был хорошо образован, знал греческий язык и читал в оригинале труды Филона Александрийского, Оригена и Василия Великого. Имея большое влияние на императора Валентиниана Первого и его сына Грациана, медиоланский епископ играл важную роль не только в Церкви, но и в политике. Когда Грациан был убит узурпатором Максимом, его младший брат, император Валентиниан Второй, тогда еще двенадцатилетний мальчик, бежал в Медиолан под покровительство Амвросия, словно это был какой-то могущественный князь. Амвросий действительно вступил в переговоры с Максимом и уговорил его не захватывать Италию. Несмотря на это, несколько лет спустя неблагодарный Валентиниан попытался изгнать Амвросия из Медиолана, но народ окружил дом епископа и охранял его несколько дней, пока власть не отступилась.
После новых столкновений с Максимом фактическую власть во всей империи захватил Феодосий Великий. При нем авторитет Амвросия возрос еще больше. Амвросий ревностно отстаивал интересы Церкви и нередко заставлял Феодосия менять свои решения, если, по мнению медиоланского епископа, они были неправильны и несправедливы. Однажды он даже не пустил Феодосия в церковь, потребовав, чтобы тот сначала публично покаялся и смиренно ждал прощения, стоя в храме позади всей церковной паствы. При этом Амвросий не страдал излишней терпимостью и толерантностью и настойчиво призывал императора к вмешательству в церковные дела, разумеется, на стороне «правильно учащих». Ему не нравилось, что Феодосий слишком деликатничал с иудеями и еретиками.
Другой западный святой, Аврелий Августин, ученик Амвросия, повлиял на католическое богословие больше, чем кто-либо другой, почти целиком определив его содержание и форму. В течение 1000 лет, до появления Фомы Аквинского, Августин считался величайшим из отцов Римской церкви. Кроме того, это единственный великий богослов, жизнь которого мы хорошо знаем не только снаружи, но и изнутри: он сам подробно описал ее в своей знаменитой «Исповеди».
Будущий отец Церкви родился в городке Тагасте, недалеко от Карфагена, в 354 году. Сын язычника и христианки, Августин долгое время был человеком двойственным: его тянула духовная жизнь, но не меньше привлекала и чувственная. Молодость он провел как язычник, в увеселениях, пирах и любовных связях. Получив классическое образование, Августин зачитывался Цицероном и Горацием, готовился к блестящей карьере, но из-за смерти отца был вынужден зарабатывать на жизнь преподаванием грамматики.
В девятнадцать лет, прочитав диалог Цицерона «Гортензий», где говорилось о занятиях философией, Августин решил посвятить себя поискам истины. Но Библия, к которой он обратился в первую очередь, после утонченной языческой литературы показалась ему темной, скучной и грубой. Священные книги, по его словам, «приказывали, а не убеждали». Августин обладал, по его собственным словам, «быстрой сообразительностью и острой проницательностью» и легко глотал все книги, какие только попадали ему в руки. Позже он признавался, что без особых затруднений и без чьей-либо помощи разбирался во всех так называемых свободных науках: красноречии, диалектике, геометрии, музыке, арифметике. В Карфагене он оказался единственным человеком, прочитавшим и понявшим трактат Аристотеля «Десять категорий», над которым другие бесполезно ломали голову.
В поисках подлинного знания Августин обратился к манихеям, которые, как ему казалось, давали правильный ответ на самую трудную богословскую проблему, мучившую его много лет: откуда берется зло. Манихеи учили, что существует два царства, света и тьмы, которые когда-то смешались вместе и образовали этот мир, но в конце времен разделятся снова, и тогда свет навсегда освободится от оков мрака. Это была сложная синтетическая религия, насыщенная множеством разных течений и идей, от языческой философии и арийского зороастризма до христианства и гностических систем. В течение десяти лет Августин оставался убежденным манихеем и даже увлек за собой несколько своих друзей.
Но и в манихействе он в конце концов разочаровался. В «Исповеди» Августин с иронией вспоминает, как считал Бога огромным светящимся телом, а себя — его обломком и как тщательно пережевывал винные ягоды, чтобы с помощью зубов высвободить из них светоносную сущность, заключенную, по мнению манихеев, в овощи и плоды. Чем лучше он узнавал астрономию, тем больше понимал, что «небесные откровения» манихеев — всего лишь сказки, не имеющие ничего общего с наукой и не знающие даже элементарных фактов. Свои сомнения Августин надеялся разрешить после встречи с неким Фастом, высоко ценившимся у манихеев и считавшимся столпом истины, способным найти ответ на все вопросы. Но, поговорив с ним лично, Августин обнаружил, что тот отличался лишь особым красноречием, а в ученых вещах совсем не разбирался.
К тридцати годам Августин покинул Африку и отправился в Рим, главным образом потому, что его раздражали нравы, царившие в карфагенских школах. Среди учащихся не было никакой дисциплины: они вели себя распущенно, «вламывались в школу словно безумные и нарушали порядок, заведенный учителем для пользы учения». Августин мечтал сбежать от этих хулиганов в Италию, где, по отзывам, в учебных заведениях поддерживался образцовый порядок. Кроме того, он рассчитывал найти доходное место и надежный заработок.
Прибыв в Рим, Августин пережил сильную болезнь и едва выжил. В это время он был так далек от христианства, что даже в самую опасную минуту, на грани смерти, не подумал креститься. Выздоровев, он снова начал общаться с местными манихеями, хотя больше не придерживался их учения. Теперь он склонялся скорее к скептицизму, утверждавшему, что человек не может отличить истины от заблуждения. Для Августина это было тяжелое время: он потерял горячо любимого друга, его охватили отчаяние, депрессия, чувство безвыходного тупика. «Мне опротивело все существующее, опротивел самый свет, опротивело все, кроме воплей и слез». Но больше всего ему опротивело собственное «я». «Я оставался в самом себе, в несчастном месте, где мне было невыносимо оставаться и откуда я выйти не мог».
В римских учениках Августин тоже разочаровался: они не переворачивали школу вверх дном, зато могли сговориться между собой и уйти к другому преподавателю, оставив учителя без денег. Поэтому он охотно принял приглашение поработать в Медиолане, где скоро встретился с епископом Амвросием Медиоланским. Амвросий полностью перевернул его взгляды на христианство. Поначалу он пленил его своим красноречием, потом расположил к себе как человек и, наконец, увлек как мыслитель. Под его влиянием Августин снова погрузился в изучение Священного Писания, открывшегося ему теперь в новом свете: там, где прежде он замечал только выдумки и нелепости, ему начал видеться новый и таинственный смысл. Даже требование христианства верить в то, чего не видел и не знаешь, больше не казалось ему таким нелепым: верим же мы в то, что появились на свет от своих родителей, хотя и не можем этого знать.
Но Августин не спешил стать христианином. Время шло, а он все еще медлил, полный сомнений и вопросов. «Я удерживал сердце свое от согласия с чем бы то ни было, боясь свалиться в бездну, и это висение в воздухе меня вконец убивало. Я хотел быть уверен в том, чего я не видел, так же, как был уверен, что семь да три десять». Он сравнивал себя с больным, который, столкнувшись с плохим врачом, боится довериться и хорошему. Параллельно с этим Августин продолжал вести светскую жизнь: пытался устроить свою карьеру, сочинял похвальное слово императору, строил планы на женитьбу. «У меня немало влиятельных друзей, — рассуждал он, размышляя о своем будущем. — Если даже не очень нажимать и не хотеть большего, то хоть должность правителя провинции я могу получить. Следует мне найти жену хоть с небольшими средствами, чтобы не увеличивать своих расходов». Августин хотел получше и попрактичней устроить свою жизнь и в то же время сознавал, что гоняется за вечно ускользающей иллюзией. Он не раз приводил в пример нищего, которого встретил как-то на улице: собрав милостыню, тот напился вина, был радостен и весело шутил — тогда как Августин шел мимо, погрузившись в свои мрачные заботы. Так стоило ли так стараться, спрашивал он, если нищий уже имел все, что мы только надеемся обрести путем долгих усилий? «Он получил за несколько выклянченных монет то, к чему я добирался таким мучительным, кривым, извилистым путем: счастье преходящего благополучия».
Даже убедившись умом в истинности христианства, Августин не мог заставить себя креститься и в корне изменить свою жизнь. Больше всего его беспокоил отказ от плотских наслаждений. «Меня держала в мучительном плену непреодолимая привычка к насыщению ненасытной похоти». Ему казалось, что он будет глубоко несчастным, «лишившись женских объятий», и он не находил в себе сил побороть эту страсть. У Августина много лет была постоянная любовница, которая переехала с ним в Италию. После его решения жениться она вернулась в Африку, оставив ему незаконнорожденного сына и дав клятву никогда не знать другого мужа. Освободившись от этой связи, Августин нашел себе невесту, совсем еще юную девицу, не достигшую брачного возраста — свадьбу отложили на два года, — и одновременно завел новую любовницу, не в силах воздерживаться от плотских желаний.
В это время Августин сделал еще один важный шаг к вере: он решил для себя проблему зла. Ответ заключался в том, что «всё существующее истинно, поскольку оно существует». Он принял все мироздание, и «злое», и доброе, потому что все сотворено Богом и во всем есть истина, в том числе и в зле. Зло выглядит злым только потому, что является несовершенной деталью общей гармонии. Эта мысль заставила его наконец довериться Богу: раньше он не мог Его принять, потому что не принимал созданного Им мира. Приняв мир, он полюбил и Бога, поверил в Него, почувствовал, что может на Него опереться, хотя все еще не мог отстать от своих привычек. Он со дня на день откладывал свое обращение, прося Господа дать ему целомудрие и благодать, но не сегодня, а завтра. «Я боялся, как бы Ты сразу же не услышал меня и сразу же не исцелил от злой страсти: я предпочитал утолить ее, а не угасить».
Августин читал платоников и апостола Павла, и Бог представлялся ему бестелесной сущностью, а в Христе он видел только человека, великого мудреца, но не Бога — ведь Бог не может быть материальным. Он беседовал о вере со старцем Симплицианом, рассказавшим ему об обращении в христианство Викторина, известного римского ритора, в переводе которого Августин читал греческих платоников. Каждый шаг, каждый новый разговор подталкивали его к тому, чего ему уже давно хотелось, — обращению в христианство, но привычка и любовная страсть продолжали его удерживать. Августин сравнивал себя с человеком, который хочет и не может проснуться: сон ему уже опротивел, но у него нет сил встряхнуться и заставить себя встать с кровати.
Все было готово к перевороту, однако произошел он неожиданно и внезапно. Однажды вечером к нему и его другу Алипию зашел их земляк Понтициан, занимавший важный пост при императорском дворе. Во время беседы Понтициан обратил внимание, что на столе лежат послания апостола Павла, и завел речь о христианской вере: он начал рассказывать про египетское монашество и Антония Великого, о котором Августин и его друг раньше никогда не слышали. Понтициан подробно описал жизнь пустынников и заодно вспомнил случай, как двое его знакомых во время прогулки в парке случайно наткнулись на какую-то хижину, где жили христиане, прочли попавшееся им под руку житие Антония и тут же решили оставить службу и уйти в монахи. У обоих были молодые невесты, богатство, успешная карьера, но все это они бросили ради Христа. Рассказ вызвал у Августина жгучий стыд: он, умствующий философ, столько лет искавший истину, без конца откладывает свое решение, а люди простые и не мудрствующие в один день решаются на все и уходят к Богу! Когда Понтициан ушел, Августин в смятении выбежал в примыкавший к дому сад и разрыдался. Он осыпал себя упреками, уговаривал, приводил в пример сотни других людей, молодых и старых, которым оказалось это под силу, так неужели он не сможет? Так и будет откладывать каждый день, пребывая в своих грехах и мерзости? В этот момент он услышал в соседнем доме детский голос, который напевал какую-то песенку, повторяя одни и те же слова: «Возьми, читай! Возьми, читай!» Августин воспринял это как указание свыше: взять книгу и прочитать первую же попавшуюся главу. Он вернулся, раскрыл послания Павла и прочел: «...не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» (Рим. XIII, 13–14). После этого «сердце мое, — пишет Августин, — залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений». Обращение свершилось, и он стал христианином.
Тем не менее Августин не бросил немедленно прежнюю жизнь и не сбежал в пустыню, как делали другие. Он незаметно и без шума покинул свою службу, воспользовавшись временем летних каникул — «виноградных», как их тогда называли, — и кстати подвернувшейся болезнью легких. На Пасху 387 года епископ Амвросий крестил его вместе с сыном Адеодатом. После этого Августин распродал свое имущество, почти целиком раздав вырученные деньги бедным, вернулся в Африку, основал маленькую монашескую общину недалеко от родного города Тагаста и начал скромно заниматься философией и богословием, сочиняя трактаты против манихеев и диалоги в платоновском духе. Только через четыре года он стал пресвитером в Гиппон-Регии, крупном городе в африканской провинции, а спустя еще четыре года — епископом в том же городе.
Как раз в это время в западной Церкви возник важный спор, где решался один из самых трудных вопросов христианства: проблема свободы воли и ее соотношения с Божественным промыслом, определяющим судьбы мира. Предельно ясно и глубоко этот вопрос был поставлен именно на Западе, а не на Востоке, где гораздо охотней рассуждали о природе Божества, чем о свободе человека. В V веке у латинских богословов было две крайних точки зрения на эту тему. Одни говорили, что Бог заранее предопределяет, что произойдет с человеком, и избирает тех, кто спасет свою душу, еще до того, как они появятся на свет. Как писал апостол Павел, спасение человека зависит «не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим. IX, 16). Сторонником этого мнения был Августин, создавший учение о «непреодолимой» благодати Божьей, без которой ни один человек не способен вырваться из оков греха. Другие утверждали, что, наоборот, все в руках самого человека: будучи свободен, он поступает, как хочет, и сам решает, что ему выбирать: добро или зло, спасение или гибель. Представителями этого направления был шотландский монах Пелагий Морган и его последователь римский юрист Целестий.
И у той, и у другой точки зрения были свои веские аргументы и свои слабые места. Августин указывал на то, что воля человека слишком раздвоена и слишком ущербна, чтобы он мог чего-то хотеть постоянно и в полную силу. Душа как бы разделена на две половины, из которых одна говорит другой, что делать; но приказывает всегда только часть души, поэтому в любом решении присутствует сомнение и разлад. Только благодаря Богу человек обретает цельность и решимость — не свою, человеческую, вечно колеблющуюся и слабую, а Божественную, вечную и неизменную. Поэтому человек спасается не по своей воле и даже не по своему желанию, а по воле и желанию Бога, который Сам выбирает тех, кого хочет спасти, и дает им силу это сделать.
Пелагий в ответ спрашивал: если человек не может не грешить, то какой же это грех? Это необходимость, за которую он не может отвечать. Грех потому и грех, что делается по свободной воле и человек за него в ответе, понимая, что и почему он делает. «Бог даровал своему разумному творению добровольный выбор и свободную волю. Наделив человека той и другой возможностью, он сделал так, что тот поступает как хочет, дабы, способный к добру и злу, он имел обе возможности и своей волей склонялся бы к тому или этому». Бог не может требовать от человека невозможного, и если Он дает ему заповеди, то дает и силу их исполнять.
Августин возражал, что в таком случае человеку вообще не нужен Бог и Христос мог бы не приходить и не распинаться: ведь каждый может спастись и без этого, стоит только захотеть. Но такого не может быть, потому что грех — дело не одного человека, а всего человечества. В Адаме после грехопадения была повреждена вся человеческая природа, и теперь все люди обречены на гибель, причем вполне справедливо, потому что в лице Адама они совершили первородный грех, который теперь через плоть передается каждому человеку по наследству. Но Бог по Своему милосердию дает спастись некоторым из этих людей, наделяя их благодатью, без чего все человечество заслуженно отправилось бы в ад.
Пелагий отвечал, что такое представление лишает человека всякого участия в деле спасения, превращая его в пассивное и безвольное орудие Творца. Получается, что люди заранее предопределены не только к спасению, но и к погибели (существует «предопределенность к проклятию», как писал Августин): как же это может сочетаться с милосердием Господа? Неужели и новорожденные младенцы, умершие раньше, чем их успели крестить, пойдут в вечные муки за грех Адама? Если они не заслуживают рая, то и ада тоже; вероятно, Господь отправляет их в какое-то третье место.
Вопрос о правоте Августина и Пелагия ставился на нескольких соборах и получал противоположные ответы. В Африке соборы осуждали учение Пелагия, а в Палестине, где жил Пелагий и где его уважали за строгую нравственную жизнь и миролюбие, — оправдывали. В конце концов епископы обратились к римскому папе Иннокентию, который решил дело в пользу Августина. Новый папа Зосима позже попытался оправдать Пелагия, но под давлением африканцев подтвердил отлучение Пелагия от Церкви.
Однако вопрос о свободе воли так и остался спорным и еще не раз всплывал в церковных спорах. Уже ученик Пелагия Юлиан Экланский обвинял Августина в скрытом манихействе зато, что тот видел в плотском вожделении принципиальное зло. Преподобный Иоанн Кассиан пытался найти золотую середину и примирить пелагианство с православием, говоря о совместном действии человеческой воли и Божественной благодати, но и это учение было осуждено на Аравсионском соборе 529 года как полупелагианство. Во времена Реформации протестанты обвиняли в пелагианстве уже саму католическую Церковь, а в XVI веке Кальвин и Цвингли довели идею Августина о предопределении до логического конца, создав учение о том, что все люди уже при рождении разделены на спасенных и проклятых и изменить этого никак не могут.
Читайте в приложении: Богословие Августина
B V веке политические дела на Западе шли все хуже. В 429 году вандалы перешли из Европы через Гибралтар и двинулись по Северной Африке, не встречая никакого сопротивления и один за другим захватывая римские города. Когда их войска подошли к Гиппону, местные клирики во главе с Августином бросили жребий, кому бежать вместе с покидавшими город жителями, а кому остаться, чтобы поддерживать тех, кто будет защищать Гиппон. Августин остался. Он умер в 430 году, незадолго до взятия Гиппона варварами, которые сожгли почти весь город, пощадив только собор и библиотеку епископа.
Смерть Августина почти точно совпала с гибелью империи. Еще в 410-м вестгот Аларих взял Рим, а через несколько лет вандалы, захватив карфагенский флот, во главе с Гензерихом переправились в Италию и снова жестоко разграбили столицу. Западная Римская империя перестала существовать. Какое-то время Италией управляли варварские князьки, ставившие императоров по своему усмотрению, пока вождь вандалов Одоакр не низложил последнего из них, Ромула Августула. Одоакр заявил, что в императоре на Западе нет необходимости, потому что есть император в Константинополе — тогда им был Зинон, — и обратился к Зинону с просьбой признать его официальным правителем с титулом римского патриция. Так германский князь Одоакр стал римлянином и главой Западной империи.
Одоакр имел в руках реальную власть и вел слишком независимую политику, поэтому Зинон не нашел ничего лучше, как натравить на него могущественного остгота Теодориха, прозванного Теодорихом Великим. Теодорих разбил Одоакра и создал в Италии сильное государство, в котором попытался сплавить римский государственный порядок с варварским обществом остготов. Римляне стали в нем гражданами второго сорта: они не имели права служить в армии и отдавали остготам треть своей земли или треть доходов. К тому же, будучи арианином, Теодорих объявил гонения на православных и заключил римского папу Иоанна в тюрьму. После смерти Теодориха началась новая смута, и сравнительно мирное время наступило только после того, как военачальники императора Юстиниана Велизарий и Нарсес разбили варваров и завоевали Италию и Сицилию, создав Равеннский экзархат.
Столица уже давно была не в Риме, а в Равенне, окруженной горами и поэтому более безопасной. Население Италии сильно сократилось. Свое дело сделали нашествие варваров, войны, моровая язва и голод. Готы имели обычай брать заложников из знатных римлян и нередко их казнили: один раз был перебит весть римский сенат, в другой раз — 300 юношей из патрицианских родов. Остготский вождь Тотила во время войны с Византией уничтожил чуть ли не половину города, а оставшуюся часть угнал в Кампанию и рассадил по тюрьмам, после этого в Риме сорок дней не было ни одного жителя, и по пустынным улицам бродили волки. Но и после того, как императорские войска отбили город у варваров, положение стало немногим лучше: поля лежали незасеянными, горожане голодали, византийские чиновники грабили жителей и душили их поборами.
Однако самое ужасное было впереди: в 568 году в Италию вторглись лангобарды. Если другие германцы долго общались с римлянами и были более или менее окультурены (Теодорих был заложником у византийцев и долго жил в Константинополе), то лангобарды оказались дикой ордой варваров, не имевших никакого представления о цивилизации. Один их вид внушал ужас: они наголо брили головы сзади, а длинные волосы перебрасывали налицо, выкрашенное в зеленый цвет, и переплетали их с косматыми бородами. По вере они были наполовину ариане, наполовину язычники. И те, и другие ненавидели православных христиан и не давали им пощады. Церкви грабили, священников и монахов жестоко убивали, жителей выгоняли в леса. В одном из селений варвары-язычники зарезали 400 человек за то, что они отказались поклоняться черепу жертвенной козы.
Лангобарды во главе с королем Альбоином быстро захватили Северную Италию и, оставив в стороне неприступную Равенну, двинулись на юг. Пройдя мимо Рима, они направились в Южную Италию, отрезав Вечный город от Равенны и от светской власти.
Последние огоньки
Даже в это мрачное время римская культура не совсем угасла. На Западе появлялись талантливые писатели и богословы, такие, как папа Геласий Первый или Фульгентий Руспийский, продолжавший труды Августина. Эрудит и изощренный диалектик Боэций писал учебники по математике и музыке, по которым потом училось все Средневековье. Кассиодор в своем поместье создал одновременно школу, монастырь и культурный центр, где хранились и переписывались книги, появлялись новые переводы, изучалась медицина, математика и прочие науки.
В атмосфере хаоса, разрухи и частой смены власти, сопровождавшейся кровопролитием и грабежами, Церковь выглядела единственной неизменной величиной, на которую опирались даже светские власти. В трудный момент Юстиниан поручил финансовое и административное управление Римом именно Церкви, поскольку никто не мог сделать это лучше нее. В Риме тогда было немного жителей, селившихся в основном вокруг его крупных базилик, Латеранского дворца и Ватиканского холма. Город был поделен на 7 частей, каждой из которых управлял один диакон.
В это смутное время во главе Римской церкви стал Григорий Великий. Он происходил из знатной и благочестивой семьи: его отец был сенатором и богачом, а среди предков и родных числились два римских папы и несколько монахинь. Мать растила сына в христианской вере и любви к аскетической жизни, но при этом он получил хорошее светское образование, которое всегда ценил. «Если мы не знаем мирской науки, — говорил будущий папа, — то не способны и проникнуть в глубину Священного Слова». По характеру Григорий был человек скорей созерцательный, хотя всю жизнь ему приходилось вести бурную деятельную жизнь, несмотря на плохое здоровье (он страдал водянкой и был очень тучен). Он был еще молод, когда его назначили префектом города, но после смерти отца Григорий оставил этот пост и целиком посвятил себя Церкви. Шесть своих имений в Сицилии он превратил в монастыри, а богатый дом в Риме сделал иноческой общиной, в которую сам вступил как простой монах, чтобы вести жизнь строгого отшельника.
Такой выдающийся человек не мог долго оставаться в тени. Его сделали сначала одним из семи римских диаконов, потом папским посланником (апокрисарием) в Константинополе. Это были крупнейшие должности в Римской церкви: именно из диаконов и апокрисариев чаще всего выходили новые папы. В Константинополе Григорий познакомился со многими восточными патриархами и позже, уже став папой, состоял с большинством из них в личной переписке.
Монашески настроенный Григорий был совсем не рад, когда после смерти Пелагия Второго стал новым римским папой. «По долгу пасторского служения, — жаловался он, — я должен заниматься делами мирскими и, оставив прежнюю прекрасную жизнь, осквернять свою душу тиной земных попечений». Несмотря на это, он оказался прекрасным хозяйственником, который значительно обогатил и укрепил Римскую церковь. Будучи добрым христианином, Григорий вел широкую благотворительность и раздавал церковный хлеб голодным. Как хороший политик, он умело лавировал между Византией, которая была далеко, и варварами, которые были близко. Папа одновременно конфликтовал с византийским императором, вел переговоры с лангобардами, откупался от них, командовал обороной города, заключал мир и даже обратил многих лангобардов в православие. При нем Рим действительно стал центром, который ведал обо всем, что происходило в мире, на все влиял и везде произносил свое авторитетное мнение. Григорий отправил в далекую Британию аббата Августина (не Аврелия), чтобы христианизировать англосаксов, подчинил своему влиянию взбунтовавшуюся Аквилейскую церковь, привлек на свою сторону Церковь Африки. При этом он продолжал вести монашескую жизнь аскета, пребывая в постоянном воздержании и смирении. Самого себя он считал «рабом рабов Божьих» и не позволял себе кланяться, а когда какой-то восточный паломник хотел преклониться перед ним на улице, первым бросился ему в ноги.
Таланты Григория Великого были многообразны и проявлялись в самых разных областях. Благодаря Григорию, собравшему и упорядочившему церковные песнопения, появился григорианский хорал, который называли «песнью ангелов». В православной Церкви до сих пор используют составленную им литургию. Именно при этом папе предположение Августина о существовании чистилища превратилось в католический догмат. Григорий прославился и как автор богословских трудов: он много толковал Ветхий Завет и написал известные «Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души».
Этот труд называли также «Диалогами», по-славянски «Двоесловиями», отсюда произошло прозвище Григория в православной Церкви — Двоеслов. В «Двоесловиях» папа много писал о подвижниках и монахах, которые в это время уже пользовались широкой славой и стали одним из самых важных и самых поразительных явлений в церковной жизни. Но об этом мы поговорим в следующей книге, где истории Церкви предстоит совершить еще немало резких поворотов и пройти через новую череду потрясений и расколов, последствия которых мы переживаем до сих пор.