Если в арианских спорах Церковь решала, как Иисус относится к Богу, то в последовавших за ними христологических — как Он относится к человеку. Сейчас, когда уже все решено и превращено в догмат, трудно представить, каким захватывающе сложным и животрепещущим был этот вопрос для тогдашних христиан. Как Бог, творец мира и человека, мог соединиться с собственным творением и стать с ним одним целым, то есть Богочеловеком? Сама эта возможность кажется немыслимой и невероятной, а уж понять механизм такого соединения, следуя «научному подходу» и законам строгой логики, — задача и вовсе непосильная. Поэтому можно понять восторг, охвативший многих христиан, когда выдающийся писатель и мыслитель Аполлинарий ясно и четко сформулировал решение этой проблемы. «О новая вера! — восхищенно восклицали его ученики. — Только один отец наш Аполлинарий первый объяснил сокровенное таинство воплощения».
Аполлинарий Младший, епископ Лаодикии Сирской, действительно имел большой авторитет в Церкви. Ученый муж и изощренный богослов, он пользовался уважением таких столпов Церкви, как Афанасий Великий и Василий Великий. Аполлинарий твердо заявил, что в каждом существе есть только одна личность, а не две, стало быть, и разум — или логос, как выражались философы, — у нее только один, а не два. Соединить в одном субъекте два разума, человеческий и божественный, так же невозможно, как втиснуть в него два тела сразу. В результате получилось бы что-то непонятное: не человек и не Бог, а какое-то параллельное и ненужное сосуществование обоих, гибрид или химера наподобие кентавра. К тому же тогда выходило бы, что у Бога Отца два сына: Бог Сын и человек-сын: Троица превратилась бы в четверицу.
Было у Аполлинария и более тонкое возражение, бившее православных на их любимом поле — сотериологии. Для спасения человека нужно, чтобы пострадал Бог, потому только Он мог победить грех и смерть. Но если человек во Христе был представлен «полным комплектом»: тело, душа, разум, — то на крест взошел и умер только человек как отдельная и полностью самостоятельная личность, а Бог всего лишь присутствовал в нем и рядом с ним. Значит, не было искупительной жертвы Сына Божьего и никакого спасения не произошло.
Из всего этого Аполлинарий делал простой вывод: в Богочеловеке человеческий разум заменен божественным. От человека в Нем только тело и душа, управляемые божественным умом. Поэтому Иисус безгрешен — ведь грех идет от ума; поэтому Он неразрывно слит с человеком и Сам, как Бог и вторая ипостась Господа, подвергается распятию и смерти, тем самым спасая человечество. «Бог и плоть составили одну природу», — говорил Аполлинарий. Здесь впервые звучит это сочетание слов — «моно физис», одна природа, — которое позже составило основу ереси монофизитства.
Православные не приняли учение Аполлинария. Причина была одна: человек во Христе должен быть полным. Нельзя спасти человеческую природу только по плоти или по душе: спасена может быть только вся личность человека. «Невос-принятое Богочеловеком и не спасено», — писал Афанасий Великий. Если во Христе не было человеческого разума, значит, и человек не спасен. В этом пункте вся стройная теория Аполлинария рушилась до основания.
Ересь Аполлинария, человека известного и уважаемого, долго терпели, но, когда его сторонники стали активно пропагандировать это учение, аполлинаризм был осужден на Втором Вселенском соборе. Приверженцы Аполлинария отомстили неожиданным «асимметричным» способом — с помощью подлога. Труды своего учителя они подписали именами авторитетных церковных личностей, вроде Григория Чудотворца, Афанасия, папы Юлия ит.д. Сделано это было так ловко, что в течение трех столетий подделку принимали за чистую монету. Получалось, что аполлинаризм — это древнее, уважаемое учение, исповедуемое столпами Церкви. Впоследствии это сильно осложнило борьбу с монофизитством.
Но до схватки с этой опасной ересью ~ может быть, самой опасной за всю церковную историю — еще предстояла борьба на антиохийском фронте. И главным врагом здесь стало несторианство.
Читайте в приложении: Александрийцы и антиохийцы: борьба продолжается
Несторий был потомком персов, переселившихся в Сирию.
Невысокий, рыжеватый, с приятным лицом и большими глазами, он имел красивый голос и считался замечательным оратором. Несторий славился строгой монашеской жизнью и проявлял огромное рвение в защите интересов Церкви, что впоследствии создало ему проблемы при дворе.
Константинопольским патриархом Несторий стал по тем же причинам, что и Златоуст: он был красноречив и жил в Антиохии. Первое делало его привлекательным для избалованной столичной паствы; второе ставило вне противоборствующих церковных партий в самом Константинополе, каждая из которых старалась продвинуть в патриархи свою кандидатуру, истощая этим и силы Церкви, и терпение императора. Феодосий Второй услышал о популярном игумене монастыря Святого Евпрепия, где подвизался Несторий, и пригласил его на столичную кафедру, так же как его отец Аркадий в свое время пригласил Златоуста.
Прибыв в столицу, Несторий с огромной энергией приступил к своим обязанностям. Он считал своей особой миссией борьбу с еретиками, не подозревая, что скоро сам попадет в их число. «Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо, — заявил он императору. — Разгроми со мной еретиков, и я разгромлю с тобой персов». Первым делом он закрыл действовавшую в городе арианскую церковь для гвардейцев-готов, что привело их в бешенство и вызвало поджог, уничтоживший целый городской квартал. За этот Несторий получил прозвище «поджигатель» — кличка, ставшая пророческой. Затем он объявил вне закона все секты, которые раньше считались терпимыми, и закрыл их храмы. Гонениям подверглись даже новациане и четыренадесятники, практически ничем не отличавшиеся от православных. Все предыдущие патриархи относились к ним терпимо и видели в них своих союзников против более злостных еретиков.
Наконец, он озаботился столичной моралью и повелел запретить все театральные и музыкальные представления, а также пение, танцы и состязания атлетов. Всего этого было уже достаточно, чтобы раздражить и настроить против него церковные верхи и двор. Как раз в это время по столице пошел слух, что Несторий ко всему прочему — еще и еретик. Бывшие кандидаты на патриаршество Филипп и Прокл прямо обвинили его в ереси Павла Самосатского (еще одного антиохийца), и над Несторием нависла угроза отлучения.
За всеми действиями Нестория из Александрии внимательно следил новый патриарх Кирилл. У александрийцев уже был недавний опыт борьбы с антиохийским представителем на столичной кафедре — Иоанном Златоустом. Кирилл стал преемником своего дяди Феофила, инициатора суда над Златоустом, и с не меньшим рвением продолжал его политику.
Кирилл наотрез отказывался восстановить доброе имя Златоуста, считая его справедливо осужденным Феофилом. «Зачислить низложенного Иоанна в епископы — это все равно что Иуду поместить среди апостолов». Оправдать Златоуста означало признать ошибку Феофила и нанести ущерб авторитету Александрийской церкви. Однако упорство Кирилла вело к разрыву с Римом, который полностью поддерживал Златоуста. В конце концов большая выгода перевесила меньшую, и Кирилл все-таки вписал имя Златоуста в диптихи.
Несторий не подозревал, какой грозный противник ждет его в лице Кирилла. Кирилл был умелый богослов, мастер слова и в не меньшей степени — мастер интриги. Борьба, споры, нападения были его стихией, и он ждал только повода, чтобы наброситься на Нестория и сокрушить его, как Феофил сокрушил Златоуста. По характеру Кирилл был так же порывист и горяч, как его дядя. Властный и энергичный характер патриарха проявлялся даже в его внешности: современники пишут о ярком запоминающемся лице с кустистыми широкими бровями во весь лоб, мощным ртом и узкими скулами, которые дополняли длинная борода и светлая курчавая шевелюра, слегка тронутая сединой. В своей епархии Кирилл подчас играл не самую благовидную роль, опираясь на мрачную и темную силу монашества и направляя ее против всего, что мешало интересам церкви: язычников, евреев и даже государства, пытавшегося проявлять терпимость и защищавшего тех же евреев от христианских погромов. Никакого образования Кирилл толком не получил, зато обладал природным писательским даром и блестяще умел богословствовать в александрийском стиле, оперируя отвлеченными понятиями и строгой логикой.
Несторий, в отличие от Кирилла, не писал книг и не сочинял трактатов, ограничиваясь проповедями. Это был простодушный и наивный провинциал, скромный ученик крупного восточного авторитета Феодора Мопсуестского. Даже сторонники Нестория считали его не великим богословом, а типичным представителем антиохийской школы. Он думал и говорил именно то, что говорили все остальные антиохийцы, ничего не прибавляя от себя. Пока все это говорилось и делалось в рамках одной провинции и богословской школы, никто не обращал на него особого внимания. Другое дело, когда действие перенеслось в Константинополь. Разница была примерно такая же, как если бы кто-то вел крамольные разговоры у себя дома, а потом вышел бы с ними на площадь.
Дяди и племянники
В Александрийской церкви долгое время существовала необычная традиция: епископская кафедра передавалась по семейной линии, от дяди к племяннику (сыновей у безбрачных епископов быть не могло). Так, Афанасий Великий передал епископство своему племяннику Петру, тот — племяннику Феофилу, Феофил — своему племяннику Кириллу, а Кирилл — племяннику Диоскору. Цепочка эта прервалась только после осуждения и ссылки Диоскора.
И Кирилл, и Несторий искренно заботились о христианской истине и искренно обвиняли друг друга в отклонении от Никейского символа. Как же получилось, что Несторий остался в истории Церкви еретиком, а Кирилл — святым?
Несторий занимал константинопольскую кафедру, а Константинополь очень не любили в Александрии и Риме. Это де-дало их естественными союзниками против города-выскочки. Рим ревновал новую столицу империи и отказывался признавать ее возвышение. Были и территориальные разногласия из-за восточного Иллирика, который подчинялся светской власти из Константинополя и церковной — из Рима. Вдобавок ко всему Несторий неловко попытался заступиться за пе-лагиан, высланных из Италии, и тем самым поставил под сомнение авторитет римского папы, который занимал позицию верховного судьи. Письмо Нестория папа Целестин отверг на том основании, что константинопольский патриарх называл папу «братом», то есть равным себе, и писал на греческом, без перевода на латынь.
Кирилл не повторил этих ошибок. В своем послании к папе, обвинявшем Нестория в ереси, он назвал Целестина не братом, а «отцом отцов» и добавил к письму латинский перевод. Целестин, не очень хорошо разбиравшийся в богословии, поручил рассмотреть учение Нестория ученику Златоуста Иоанну Кассиану. Тот написал опровержение против Нестория в книге «О воплощении». Получив его, Целестин отлучил Нестория, а исполнителем своей воли назначил Кирилла. Несторий воспринял все это как интригу александрийцев, которые в свое время добились осуждения Ионна Златоуста. Он считал, что папа Целестин ничего не понимает в богословии и просто говорит со слов Кирилла.
Назревавший спор пытались замять. Антиохийский патриарх Иоанн попросил Нестория прекратить дискуссию и не выступать против слова «Богородица». Тот согласился ради мира в Церкви. Но Кирилл был не так сговорчив. Когда авторитетный епископ Акакий Верейский (ему было 110 лет) написал Кириллу письмо с просьбой не выступать так жестко против Нестория, поскольку здесь речь идет не об ереси, а разнице в терминах, Кирилл не согласился. Он созвал в Александрии собор, утвердил на нем 12 анафематизмов, направленных против учения константинопольского патриарха, и потребовал от Нестория их подписать. Но послание Кирилла еще не дошло до Нестория, когда императором был созван новый вселенский собор в Эфесе (7 июня 431 года).
Читайте в приложении: Кирилл и Несторий
Несторий отправился на него с радостью, не сомневаясь, что на соборе наконец установят истину и спор решится в его пользу. Ознакомившись с 12 анафематизмами Кирилла, все восточные отцы (то есть антиохийская школа) встали на сторону Нестория, обвинив Кирилла в возрождении ереси Аполлинария. Среди них были авторитетные Феодорит Кирский, Акакий Верийский, Андрей Самосатский и Иоанн Антиохийский. Однако все они не успели на собор вовремя. Дороги развезло дождями, и восточная делегация оказалась в Эфесе не 7, а 26 июня. Иоанн Антиохийский с дороги написал Кириллу письмо, прося подождать до их прибытия, но оговорился, что собор можно начинать, если они сильно задержатся. Кирилл так и сделал, открыв собор 22 июня. Нестория трижды призывали на собор, но он отказывался приходить, пока не приедут другие епископы. По церковным правилам лицо, трижды не ответившее на призыв собора, подлежало анафеме. Несторий об этом знал, но считал, что его приглашают не как обвиняемого, а просто как одного из епископов. Третье приглашение он вообще не получил, потому что стража не пустила посланников собора в его дом. В его отсутствие на соборе были зачитаны послание Кирилла и ответ Нестория; первое признали согласным с учением никейских отцов, второе — еретическим. Поздно вечером, когда уже стемнело, епископы вынесли приговор: «Устами св. собора Сам Господь Иисус Христос, Которого хулил Несторий, лишает его епископского и священнического достоинства». Жители Эфеса приветствовали это решение факельным шествием.
Прибыв наконец в Эфес, антиохийцы были поражены известием о случившемся. Они быстро собрали свой собор и лишили сана самого Кирилла и его сподвижников — за то, что они «низложили Нестория без суда и следствия». Все обратили взоры к императору.
Правивший тогда Феодосий Младший был не только слабохарактерным, но легко внушаемым человеком: он слушал того, с кем говорил в последний раз. Его непоследовательность еще больше запутывала дело. Феодосий вначале принял разумное решение, предложив отменить постановления Эфесского собора и рассмотреть все дело заново, уже в присутствии Иоанна и антиохийцев. Но и эфесцы, и Иоанн стояли на своем и считали, что их постановления нельзя отменить. Между тем Эфес был окружен войсками, епископы не допускались к императору, а Феодосий находился в Константинополе и не имел представления о том, что происходит в Эфесе. Тогда отцы Эфесского собора во главе с Кириллом пошли на хитрость: они положили свой отчет в выдолбленную палку, которую Феодосию принес человек, переодетый нищим. Кроме того, они привлекли к делу известного отшельника Далмация, который жил затворником в монастыре в Константинополе; узнав о происходящем, он покинул свою келью, явился во главе торжественной процессии во дворец и рассказал императору обо всем, что случилось в Эфесе, — с точки зрения отцов собора.
Появление палки и Далмация поколебало решение императора о пересмотре соборных деяний. Скрепя сердце он признал Эфесский собор, но потребовал продолжения прений. Явившийся в Эфес уполномоченный императора Иоанн, чтобы утихомирить противников, взял под «почетную стражу», то есть фактически арестовал самых влиятельных эфесцев, включая Кирилла и Иоанна Антиохийского. После этого представитель властей потребовал, чтобы обе стороны письменно изложили свою веру. Эфесские отцы отказались: они не еретики, чтобы доказывать свое православие; истинная вера и так всем известна, в том числе самому императору, поскольку он крещен.
Была предпринята попытка устроить личную встречу двух сторон для устранения разногласий. Атмосфера была накалена настолько, что пришлось прибегнуть к помощи солдат. Представитель императора Иоанн описал это в своем отчете: «Чтобы не произошла вспышка драки, я втиснул отряды солдат между сближающимися группами той и другой партии. Из-за бешенства, которое не знаю откуда у них бралось... Те, что примыкали к Кириллу, говорили, что они никоим образом не хотят терпеть самого вида Нестория. Хотя я и видел, что боголюбезнейшие епископы были неумолимо враждебны друг к другу, но я не знаю, отчего они дошли до такого ожесточения и омрачения». Встреча закончилась ничем.
В это время Несторий, который на протяжении всей смуты не принимал в ней никакого участия и сидел у себя дома, выразил желание удалиться на покой в монастырь. Его просьба была удовлетворена, и он уехал из Эфеса. После этого Феодосий потребовал к себе по восемь представителей от каждой стороны, чтобы выяснить наконец, кто прав. Представители прибыли и изложили свои мнения, но император не мог принять никакого решения. Феодосий не был уверен, что Кирилл прав, а к Несторию питал личную неприязнь. Он не смог осудить ни восточных, ни Кирилла и просто распустил собор, попросив самих отцов позаботиться о мире в Церкви. В своем указе он с горечью написал: «Не я причина всего происшедшего зла. Кто его виновники, Бог знает».
Как только восточные отцы уехали в Антиохию, партия Кирилла добилась избрания на константинопольскую кафедру своего человека, Максимиана. Когда Феодосий обратился к нему с вопросом: как вернуть мир в церкви, — новый патриарх ответил: восточные отцы должны анафемствовать Нестория и принять постановления Эфесского собора. Феодосий с этим согласился. Так с точки зрения государства Несторий и антиохийцы стали еретиками, хотя на деле ситуация оставалась неясной. Эфесский собор не дал никаких богословских разъяснений несторианскому расколу, а просто осудил его главу. При этом и та, и другая сторона ссылались на Никейский символ веры, хотя толковали его по-своему. Выходило, что эфесцы победили не потому, что были правы, а потому, что на их сторону стал император.
Как и следовало ожидать, колесо власти скоро повернулось в другую сторону. Антиохийцы не собирались отступать, а Феодосий был заинтересован в примирении Церкви. На Кирилла начали давить. Царедворцы прямо требовали от александрийцев взяток (под видом евлогий), угрожая перейти на сторону Нестория и снова сделать его патриархом. Платить приходилось так много, что Александрийская церковь, высылавшая деньги на подкуп, оказалась на грани разорения.
Кириллу пришлось пойти на компромисс. Он наотрез оказался отречься от своих 12 анафематизмов против Нестория, как требовали антиохийцы (это означало бы осудить самого себя), но согласился считать их текст неясным и пообещал дать его дополнительное толкование. Кроме того, он публично отрекся от аполлинаризма, что очень понравилось восточным отцам, сильно подозревавшим его в этой ереси. Антиохийцы не сомневались, что в 12 анафематизмах проповедуется аполлинарийская ересь. Одному из них даже приснилось, будто сам Аполлинарий Лаодикийский, дряхлый старец, лежит на одре и раздает благословения подходящим к нему восточным епископам: после этого сна он проснулся в ужасе.
Антиохийцы так обрадовались отречению Кирилла от аполлинаризма и его примирительному посланию к Иоанну Антиохийскому, что почти примирились с александрийцами. Но тут встал вопрос, что делать с Несторием: считать его низложенным или нет, и если да, то на каком основании? Несправедливое низложение Нестория в Антиохии называли не иначе как «человекоубийством». Этот вопрос вызвал разногласие среди антиохийцев, расколов их на две партии: непримиримых и умеренных. Первые хотели «дожать» Кирилла, настаивая, что «египтянин», как они его презрительно называли, должен отказаться и от своих взглядов, и от низложения Нестория. Умеренные готовы были согласиться с имеющимся положением, пусть и не совсем ясным, ради мира в Церкви. Сам Иоанн Антиохийский встал на сторону умеренных и решил не поднимать вопроса о Нестории — попросту замолчать его — и принять в общение Кирилла. Мир в Церкви Иоанн ставил так высоко, что в частном письме своему стороннику, знаменитому богослову Феодориту Кирскому, дал согласие выступать даже против него самого, Иоанна, если это поможет объединению двух партий.
Примирение состоялось, но оказалось болезненным. Наиболее строгих противников Кирилла отправили в ссылку. В их числе был Александр Иерапольский, человек кристально честный и настолько бедный, что даже повозку, на которой его повезли в ссылку, пришлось нанимать на деньги друзей. Паства провожала его стонами и плачем, все церкви в городе закрылись, и горожане объявили, что не возобновят богослужений, пока им не вернут их епископа. Но это был только кратковременный порыв; в конце концов волнения успокоились, и все было забыто. Так же были молчаливо преданы забвению и все те анафемы, которыми противоборствующие стороны отлучили друг друга от Церкви.
Несторий, ставший жертвой политического компромисса, тоже был отправлен в ссылку. В конце жизни он долго скитался и пережил немало злоключений, которые описал в своей книге «Трагедия». Судя по этим записям, первое время он отбывал срок в сирийской Петре, а затем был переведен в Африку, где несколько лет жил в уединенном оазисе посреди пустыни, постепенно забываемый своими современниками. Однако и здесь покой его был нарушен. На оазис напали варвары-кочевники, которые разорили поселения и увели всех жителей в плен, в том числе Нестория. По дороге разбойников стало преследовать другое племя, и они бросили свою добычу, позволив своим пленникам разойтись кто куда. Несторию с трудом удалось добраться до захудалого городка Панополис, где он прожил еще несколько лет. Власти не сразу узнали о том, что произошло, но, выяснив, где находится опальный патриарх, снова взялись за Нестория и отправили его еще дальше, на южную границу Египта. Через какое-то время его вернули обратно, потом снова сменили место ссылки, потом еще и еще раз. В один из этих бесконечных переездов он упал с осла и сломал себе ребра и руку.
Измученный и загнанный, Несторий упорно продолжал писать свою богословскую апологию, «Книгу Гераклида». Из этого трактата, найденного сравнительно недавно, можно сделать вывод, что Несторий практически полностью придерживался православной точки зрения. Разница была только в нюансе, различавшем понятия лица и ипостаси. Ипостась по смыслу ближе стоит к природе, это ее непосредственное воплощение, тогда как лицо — скорее представитель. Несторий так заботился о самостоятельности человека в Боге, что оставил ему свою ипостась, объединив божественную и человеческую природу только через лицо, то есть слишком слабо и отдаленно. У него получалось, что во Христе две природы, две ипостаси и одно Лицо; у православных — две природы, одна ипостась и одно Лицо. Православные настаивали, что Христос имел одну ипостась, а не две: Бог в Иисусе не только представлял человека, но и был им по природе. Именно поэтому Он мог страдать и переживать всю полноту человеческого бытия как свою собственную. Несторий не мыслил настолько ясно, к тому же его больше волновала борьба с александрийским уклоном, но думал он, по сути, так же. Во всяком случае, он одобрил томос папы Льва, принятый затем Церковью как основа догмата о двух природах во Христе, и не написал ему только потому, что боялся скомпрометировать его перепиской с «еретиком».
Незадолго до смерти к Несторию прибыл посланец от императора и объявил, что теперь он свободен и может жить, где захочет. Несторий тронулся в путь, но по дороге умер, упав с лошади. Торжествующие монофизиты уверяли, что при этом у него вывалился язык, а в утробе кишели черви. Сторонники Нестория устроили в Константинополе демонстрацию, требуя перенести его останки в столицу, но она была разогнана властями.
Несторий понимал, что послужил козлом отпущения, с помощью которого две церковные партии временно уладили свои дела, и смиренно принял эту роль. «Господу угодно, чтобы люди примирились с Ним, проклиная меня», — говорил он. Однако мир, добытый с таким трудом, оказался недолгим и обманчивым. Маятник раздоров скоро качнулся в другую сторону. Среди александрийцев тоже нашлись несогласные и недовольные миром с Антиохией. После примирения с восточными отцами они обрушились на Кирилла с упреками в том, что он вступил в общение с еретиками, которые признают две природы в Христе. Это стало зарождением новой ереси, которая вскоре потрясла Церковь и вызвала один из самых крупных расколов в ее истории, известный под именем монофизитства.