В IV веке в Византии богословствовали не только мудрые патриархи и епископы. Простой народ бредил теми же проблемами, которые занимали высокие умы. Григорий Назианзин иронически писал про константинопольских чернорабочих, которые вдруг превратились в профессоров богословия: «Ты спросишь их об оболах, а они философствуют о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб — отвечают: «Отец больше Сына». Справишься: «Готова ли баня?» — говорят: «Сын произошел из не-сущих»». О церковных догматах спорили в церквях, над ними ломали голову при дворе, про них судачили на улицах. Арианство было в моде и будоражило все общество; его обсуждали как горячую новость или политический скандал.
Приверженцами арианской ереси стали даже вечные противники римлян — готы. В христианскую веру их обратил греческий миссионер-арианин по прозвищу Вульфила (Волчонок), который создал готский алфавит и переложил на готский язык Священное Писание. Авторитет Вульфилы был так велик, что готы еще многие века оставались арианами, поэтому все последующие нашествия германцев стали нашествием ариан, для которых христианство Рима и Константинополя было христианством еретическим: они не щадили их храмы и не уважали их святынь. Позже готы стали служить в императорской гвардии, и басилевсам приходилось терпеть их арианство в собственной столице. Оба «великих» императора, Феодосий и Юстиниан (а это уже VI век), по требованию готов строили арианские храмы в Константинополе. Когда в дело вмешивались государственные интересы, власть умела быть очень терпимой к еретикам.
Раскол ариан охватил практически всю страну, и Церкви пришлось приложить огромные усилия, чтобы навести порядок в этой догматической сумятице. В самый разгар арианских споров на церковном небосклоне засияла звезда трех «великих каппадокийцев»: епископа Кесарии Василия Великого, его друга Григория Богослова (Назианзина) и младшего брата Григория Нисского. Благодаря заслугам этих богословов Церковь сумела сформулировать основополагающий догмат о Триедином Боге и положить конец арианской ереси. Заодно в культурный обиход вошло понятие «личности» (в отличие от античного «индивидуума») как о некой абсолютной и уникальной единице бытия, воплощающей всю полноту природы и способной к бесконечному совершенствованию. Первоначально этот термин родился в применении к лицам Святой Троицы и только потом был перенесен на человека.
Меньше других в каппадокийской троице был заметен Григорий Нисский: он проявлял себя исключительно в литературе и не играл почти никакой роли во внешних событиях Церкви, хотя и превосходил остальных как богослов. Его представления о назначении человека и его посмертной участи до сих пор вызывают глубокий интерес и остаются предметом многих споров и сомнений. «Отец отцов», как назвал его Седьмой Вселенский собор, считал, что адские муки не будут длиться вечно и вся тварь, включая самых безнадежных грешников, в конце концов спасется и соединится со своим Творцом. Но эта тема не звучала в богословии так громко и не имела такого значения в церковной жизни, как проблемы «лица», «ипостаси» или божественности Святого Духа. Гораздо более весомыми фигурами в истории Церкви стали Василий Великий и его друг и соратник Григорий Богослов.
Василий Великий получил блестящее классическое образование: сначала у домашних учителей, потом в Константинополе у тогдашней знаменитости ритора Ливания и, наконец, в афинской философской школе, где учился вместе с Григорием Богословом и Юлианом Отступником. Его отец был известным адвокатом, мать — дочерью христианского мученика, дядя — епископом. Аристократическое происхождение и богатство семьи обеспечили ему связи в верхах власти и большое состояние — настолько большое, что во время голода 368 года в Кесарии он кормил за свой счет детей из неимущих семей во всей провинции.
От природы болезненный, Василий однажды заметил, что в здоровом состоянии он ближе к смерти, чем обычные люди во время опасной болезни. С ранней юности он был малокровен и серьезен, не любил шума, общества, грубых шуток, предпочитал жить в изоляции и отличался робостью. Это был человек замкнутый, любящий уединение, легкий и остроумный в кругу близких друзей, но суровый и немногословный на людях. Воспоминания современников рисуют образ законченного меланхолика, неуверенного в себе, склонного к глубокой мизантропии, болезненно переживающего неудачи и постоянно их ищущего, человека, который от жизни и людей ожидал только плохого и в отношениях с другими всегда сохранял осторожную недоверчивость. При этом он держал себя так, что даже чужие люди не могли не испытывать к нему уважения. Многие старались подражать его строгой сдержанности, подчеркнуто простой манере одеваться, своеобразному изяществу, сквозившему в его худощавой фигуре, вплоть до жестов и походки.
После афинской школы Василий вернулся домой и быстро прошел всю иерархическую лестницу церковных должностей, от чтеца до епископа. Перед епископскими выборами в родной Кесарии Василий развернул активную агитацию и позвал на помощь своего брата Григория Нисского. Отношения между братьями были сложными: Григорий не одобрял «карьеризм» Василия, считая его человеком гордым и надменным. «Василий, — писал он, — чрезвычайно много думал о своем красноречии, презирал все достоинства и превозносился своим значением выше вельмож именитых». Зная об этом, Василий прибег к хитрости и вызвал к себе брата, притворившись больным, но Григорий в дороге узнал про обман, развернулся и уехал домой. Тем не менее Василий был выбран епископом Кесарии — большинством всего в один голос. Этот голос подал за него епископ Назианский, отец Григория Богослова, специально приехавший на выборы, несмотря на то что ему было уже почти сто лет.
Василий не обладал бойцовскими качествами Афанасия и его неуемной энергией, доходящей до авантюризма, зато был прекрасным организатором. Православную церковь он застал раздробленной и ослабленной посленикейской смутой. Василий оказался тем человеком, который мог примирить упорных противников и объединить разрозненные силы православных. Широта взглядов и дипломатическая гибкость позволяли ему общаться со святым Афанасием и еретиком Евдоксием, с простоватым Евстафием Севастийским и изощренным Аполлинарием. В то же время он всегда придерживался твердой догматической позиции и никогда не колебался в вопросах вероучения. «Если бы пришел кто с самого неба, — писал он, — и не стал держаться здравого учения веры, то и того я не признал бы сообщником святых». Василий был великим богословом. Именно он вместе с двумя Григориями — Богословом и Нисским — четко сформулировал основной догмат о троичности Бога: одна сущность, три ипостаси. Он учил, что все три Лица равны между собой, их различает только отношение друг к другу. «Отец есть имя Божие не по сущности и не по действию, но по отношению, какое имеет Отец к Сыну или Сын к Отцу». Единственная разница между Ними в том, что один рождает, а другой — рожден.
В свое богословие Василий вносил строгость и чистоту своего характера, а в церковную политику — тонкость и осторожность аристократа. Он пытался не поссориться с радикальными никейцами, требовавшими открыто и прямо исповедать свою веру и нетерпимыми ко всяким компромиссам, и в то же время делал все, чтобы удержать колеблющихся православных, почти склонявшихся к арианству. Дипломатично лавируя среди крайних партий, он никогда публично не исповедовал Св. Духа Богом и не требовал этого от других, за что многие считали его нерешительным, а некоторые — трусом. Относительно одной его речи, где он крайне невнятно и двусмысленно говорил о божественности Св. Духа, один радикально настроенный монах сказал, что это «слишком политично, чтобы быть благочестивым». Однако когда такие обвинения стали раздаваться слишком громко, на его сторону встал сам Афанасий, заявив, что Василий стоит за истину не менее рьяно, чем они, но для немощных является немощным, чтобы прибрести немощных. Василий — «гордость Церкви, и они должны благодарить Бога, давшего Каппадокии такого епископа, какого желала бы себе всякая страна».
Читайте в приложении: О лицах Св. Троицы. Василий Великий
Между тем новый восточный император Валент не вдавался в тонкости богословия. Он действовал очень просто: предлагал епископам присоединиться к господствующей партии «омиев» (подобосущников) и всех, кто отказывался, отправлял в ссылку. Так же он попытался и надавить на Василия, но тот не поддался на угрозы, чем внушил императору большое уважение. Вскоре Валент сам прибыл в Кесарию и после посещения церкви, где Василий, вопреки его опасениям, великодушно принял дары от императора-арианина, проникся личным расположением к кесарийскому епископу. Валент убедился, что Василий не склонен разжигать раздоры в своей митрополии, а, наоборот, старается успокоить и умиротворить свою паству; тогда как продолжение гонений и ссылок грозит только новыми неурядицами. Как хороший политик, царь предпочел мир войне. Что касается народа, то среди паствы Василий пользовался такой популярностью, что, когда его попытались привлечь к суду, на улицах вспыхнуло восстание. Все это сделало Василия исключением среди православных епископов, повсеместно сосланных и лишенных кафедры. Вольно или невольно он стал ключевой фигурой, вокруг которой сосредоточились надежды Церкви на объединение и преодоление смуты.
В это время в восточной церкви не было центра — все разбилось на отдельные группы и отдельных епископов, собиравших вокруг себя своих сторонников. То же самое происходило и с догматическими формулами, которые бесконечно умножались и противоречили друг другу. Доктрина Киприана Карфагенского «где епископ, там церковь» получила почти буквальное воплощение: каждый епископ стал почти равносилен Церкви и в одиночку воплощал собой всю Церковь. Следствием этого была цепочка взаимных анафемствований и отлучений.
Только Запад оставался целым и с настороженным удивлением или отвращением смотрел на разброд на арианствующем Востоке. Василий постарался установить общение с Западом, показав, что не все на Востоке ариане. Он обратился к Афанасию с просьбой отправить на Запад своего посла вместе с послом Василия и убедить западных отцов приехать на восток и вступить в общение хотя бы с теми епископами, которые высказывают правильные взгляды. Для этого сначала следовало устранить разногласия между самим Василием и Афанасием. Афанасий был евстафианином и поддерживал антиохийского епископа Павлина, не имея при этом общения с Мелетием и мелетианами. Василий был мелетианином, как и большая часть его паствы, но старался объединиться с евстафианами. Он предложил Афанасию вступить в общение с Мелетием. Тот ответил, что Мелетий должен сделать первый шаг, поскольку именно он отказался вступить в общение с Афанасием, когда тот был в Антиохии. Это затруднение так и не удалось разрешить до смерти Афанасия в 373 году.
Василию пришлось действовать в одиночку. Он отправил на Запад несколько посольств, которые встретили холодный, даже высокомерный прием. Римский папа Дамас и западные епископы не пожелали вникать в проблемы восточной Церкви и разбираться, кто в ней «правильно учит», а кто нет. Они не нашли ничего лучше, как прислать Василию форму прошения, с которым восточным отцам следовало обратиться в Рим: ее должны были подписать самые видные епископы Востока и отправить папе с почетной делегацией; только тогда он соблаговолит рассмотреть их просьбу. Василий получил этот ответ во время тяжелой болезни и с горечью написал личное письмо папе Дамасу, упрекая его в гордыне и надменности. Спустя три года Василий отправил в Рим новое письмо, которое было рассмотрено на Римском соборе и в конечном счете послужило поводом для союза мелетиан с Западом. Сам Василий не успел порадоваться этому событию: болезни доконали его слабый организм и он скончался на 50-м году своей многострадальной жизни.
В надгробном слове Григорий Нисский сравнил Василия с Моисеем, приведшим израильтян в землю обетованную после сорока лет скитаний. Василий Великий оставил православную Церковь гораздо более собранной и окрепшей, чем она была до него. Он внимательно следил за местными церквями и вступал в союз со всеми достойными епископами. Если где-нибудь в Понте или Киликии появлялась свободная епископская кафедра, Василий старался поставить на нее своего человека. В конце концов ему удалось сколотить на востоке империи партию новоникейцев, включавшую 150 епископов. Но Константинополь все еще оставался полностью арианским, и главную роль в восстановлении в нем православия сыграл близкий друг Василия — св. Григорий Богослов.
Григорий Богослов, родившийся в каппадокийском Назианзе, был сыном местного епископа, человека достаточно состоятельного, чтобы иметь собственное поместье. Как и Василий, Григорий долгое время учился дома, потом продолжил образование в Кесарии Палестинской, Александрии, Афинах и Антиохии — крупнейших культурных центрах, где его учителями были лучшие риторы, такие, как Ливаний, Имерий и Феспесий. Будучи человеком ораторского склада, он какое-то время сам преподавал риторику, но потом крестился у своего отца и затворился в монастыре вместе с Василием, чтобы предаться аскетической жизни и изучению трудов Оригена. Там бы он, скорей всего, и остался, если бы долг перед семьей, дружеские увещевания и церковные неурядицы не заставили его выйти в «мир».
Григорий был невзрачен на вид — маленького роста, почти лысый, с нездоровым цветом лица. С детства склонный к мистицизму, он имел видения, в которых ему являлись божественный свет, «сияние престола» и прекрасные девы, воплощавшие целомудрие и чистоту. Все это склоняло его к тихой и уединенной жизни, посвященной богопознанию и молитве. Если Василий Великий при всем его аристократизме был образцом энергичного и деятельного пастыря, то Григорий воплощал в себе чисто созерцательный характер. «Для меня самое важное дело — бездействие, — замечал он в письме Василию. — Если бы все подражали мне, то не было бы беспокойств церквам, не терпела бы поруганий вера, которую теперь всякий обращает в оружие своей любви к спорам». К церковным интригам он питал отвращение, даже если они велись его друзьями и во благо Церкви. «Не увлекся епископским духом, — раздраженно писал он своему другу, — не вооружаюсь вместе с вами, чтоб драться, как дерутся между собой псы за брошенный им кусок».
Пассивная натура Григория стала причиной его конфликта с Василием Великим. В 371 году Василий поссорился с соседним епископом Анфимом, который решил стать митрополитом и для этого попытался отнять у Василия часть территории, относившейся к его кесарийской митрополии. Чтобы отстоять свои права, Василий поставил епископа в пограничный город Сасимыи избрал для этой цели своего друга Григория. Сасимы были мелким и убогим городишкой, перевалочным пунктом, через который проходили торговые и административные пути. Его население составляли в основном извозчики и трактирная прислуга. «Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия, пытки, цепи, а жители — чужеземцы и бродяги, — писал Григорий, — Я брошен здесь, как грязный и негодный горшок». Для любившего созерцательное уединение монаха все это казалось пыткой. Спор о границах он считал неважным (и оказался прав, поскольку вскоре Анфим и Василий помирились), поэтому очень быстро сбежал из Сасим домой и продолжал заниматься управлением Назианзекой епископией вместе со своим отцом, а после его смерти перебрался в Селевкию.
Рассорившийся с Василием незадолго до его смерти и сам тяжело больной, Григорий находился в Селевкии, когда группа мелетианских епископов призвала его в Константинополь — на борьбу с еретиками. Несмотря на свою созерцательность, Григорий не мог не ответить на такой призыв; он приехал в столицу и начал проповедовать в частном доме. Его блистательные выступления быстро снискали успех и стали собирать множество людей. Это вызвало недовольство ариан, которые не раз пытались сорвать его проповеди и даже подсылали к нему наемных убийц.
В это время в Константинополь прибыл философ-киник Максим, он же Ирон, выдававший себя за ревностного христианина и подвижника. Григорий принял его с большим почетом и даже произнес о нем похвальное слово. Но как-то ночью, во время болезни Григория, в Константинополе тайно появились епископы, присланные из Александрии епископом Петром, преемником Афанасия. Петр состоял с Григорием в дружеской переписке и на словах признавал его константинопольским епископом, но при этом вел интригу, желая поставить на его место своего человека. Очевидно, у него был заключен договор с Максимом, сомнительным христианином и человеком авантюрной складки: тот должен был втереться в доверие к Григорию, выяснить обстановку, а затем поставить его перед фактом своего избрания на константинопольскую кафедру. Выполняя этот план, прибывшие из Александрии епископы попытались рукоположить Максима в церкви. Хиротония еще не была закончена, когда в храм ворвалась возмущенная паства; Максим и епископы сбежали и закончили обряд в доме какого-то флейтиста. Оскорбленный Григорий обрушился на обманщика с гневными обличениями. Он писал, что из Максима не вышло ни епископа, не философа, ни «стриженой собаки» («собаками» по-гречески называли киников). Максим носил длинные волосы, как следовало философу, но не христианину и тем более священнику; таким образом, он мог стать стриженым киником, то есть чем-то средним между епископом и философом.
Потерпев неудачу, Максим уехал в Александрию и потребовал от Петра, чтобы тот выполнил уговор и отдал ему какую-нибудь епископскую кафедру, а если свободной нет, то и свою собственную. Ничего не добившись, он отправился интриговать в Рим к папе Дамасу. Однако Дамас не только не признал его константинопольского епископства, но и усомнился в христианстве Максима, назвав его «косматым» (коматус).
Тем временем ветер светской власти подул в другую сторону, благоприятную для никейцев. Император Валент погиб в битве при Адрианополе, где готы наголову разили армию византийцев. Византия оказалась оккупирована варварами и почти перестала существовать как государство. Западный император Грациан решил восстановить восточную империю и отправил туда своего полководца Феодосия, дав ему титул августа. Феодосий, испанец по происхождению и православный по вере, со всей решительностью солдата и государственного мужа встал на сторону никейцев. Он издал специальный декрет, в котором все христианские течения, кроме принятого Римом, объявил вне закона. «Желаем, чтобы все народы, какими правит власть нашей милости, следовали той религии, которую божественный апостол Петр передал римлянам... Христианам, повинующимся этому закону, повелеваем прилагать к себе имя кафоликов. Прочих же дерзких и безумствующих присуждаем нести бесчестие еретического учения... И они сами будут подвергнуты наказаниям не только по божественному осуждению, но и по нашему повелению».
Феодосий потребовал от константинопольского епископа арианина Димофила признать Никейский символ либо оставить кафедру. Димофил ответил, что власть императора распространяется только на здания, а не на веру, и покинул церковь, перенеся свои богослужения за черту города. После этого Феодосий во главе отряда военных ввел Григория Богослова в храм Св. Анастасия и тем самым сделал его константинопольским патриархом. Вот как описал это событие сам Григорий: «Храм окружен был воинами, которые в вооружении и в большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня, с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли — точное подобие города, взятого приступом... А я — доблестный воитель и воевода, едва переводя дыхание, шел среди войск». Стояла осень, погода была пасмурная, но, когда Григорий вошел в церковь, в облаках ярко вспыхнуло солнце. Смущенный Григорий от волнения потерял голос и едва смог провести службу.
Таким образом власть перешла на сторону никейцев. Однако положение Григория оставалось двусмысленным. По неизвестным причинам (и это один из тех необъяснимых сбоев в логике событий, которые делают таким трудным написание истории и таким легким — исторических романов) взгляды Рима на Максима-киника полностью переменились. На римском соборе Максима признали законным константинопольским епископом, извинив его странное рукоположение за пределами церкви трудными обстоятельствами и происками ариан. Григорий потребовал, чтобы вопрос о его епископстве был решен церковью. Параллельно с этим возник вопрос об антиохийской кафедре, и Феодосий решил собрать собор, получивший статус Второго Вселенского (июнь 381 года).
На самом деле собор касался только восточной империи и не был задуман как вселенский. Римского папу Дамаса о нем даже не известили. Сам Феодосий, инициатор этого собора, рассматривал его как чисто практический, поскольку любые дискуссии о вере были запрещены его указом. По подсчетам историков, на нем было около 150 епископов.
На открытие собора император явился лично. Он обнял и расцеловал антиохийского патриарха Мелетия, воскликнув, что уже виделся с ним во сне. Еще в Сирии, когда Феодосий был просто полководцем, ему приснилось, что он станет императором, а коронует его именно Мелетий.
Вопрос о константинопольской кафедре решился быстро и легко: мошенничество Максима-киника было слишком очевидно. Собор постановил, что Максим «не был епископом и не есть епископ». Григория Богослова оставили патриархом.
Второй вопрос, поднимавшийся на соборе, касался союза мелетиан и евстафиан-павлиниан. Мнения историков на этот счет расходятся. Одни говорят, что Павлин, представитель партии евстафиан, и Мелетий, возглавлявший мелетиан, договорились, что антиохийская кафедра достанется тому, кто переживет другого, и противная сторона уже не будет оспаривать его право. Другие считают, что представитель императора передал все права Мелетию, потому что тот в богословском споре победил Павлина. В любом случае после смерти Мелетия общее мнение церкви было таково, что кафедра должна быть за мелетианами, и Григорию Богослову, как константинопольскому патриарху, оставалось только утвердить это положение. Но Григорий, не то по излишней мягкости и деликатности, не то желая проявить пастырскую мудрость, предложил во имя любви и мира признать антиохийским епископом оставшегося в живых Павлина. Этим он сразу настроил против себя большинство восточных отцов, которым не нравилось высокомерие Запада, настаивавшего на кандидатуре Павлина. Западные богословы действительно относились к восточным очень пренебрежительно: блаженный Иероним, например, считал, что на всем Востоке есть только два православных человека — Павлин Антиохийский и Епифаний Кирский (но не Василий Великий или Григорий Богослов). Восточные в ответ возмущались: «Как? Подчиниться Западу? Разве не с Востока восходит солнце? Разве не здесь началось христианство? Разве Сын Божий воплотился, учил, страдал и воскрес на Западе, а не на Востоке?» На что Григорий как-то мрачно заметил: «Но на Востоке же и убили Христа».
Против Григория имелся и формальный повод: он по-прежнему числился епископом Сасим и поэтому не мог занимать вторую епископскую кафедру. Григорий немедленно отказался от патриаршества, попрощался с паствой и удалился в родной Назианз, чтобы предаться созерцанию и написанию своих трудов. «Я не радовался, когда восходил на престол, и теперь схожу с него добровольно», — заявил он в прощальной речи. Был составлен список новых кандидатур на константинопольскую кафедру. В самом конце стояло имя Нектария, не только не занимавшего никаких церковных должностей, но еще даже не крещенного, а только оглашенного. Однако император Феодосий выбрал именно его, и епископам на соборе оставалось только согласиться. Говорили, что Нектария рекомендовал императору влиятельный епископ Диодор Тарский, на которого тот произвел сильное впечатление своей благолепной наружностью. Антиохийским епископом был избран последователь Мелетия Флавиан.
Второй собор постановил анафемствовать все ереси, отличавшиеся от никейской веры: евномиев и аномеев, ариан (евдокиан), полуариан или духоборцев, савеллиан-маркеллиан и аполлинаристов, объединившихся с фотианами. Духоборцев специально вызвали на собор во главе с авторитетным пастырем Элевсием Кизикским. Им предложили принять никейскую веру, но Элевсий твердо заявил, что скорей станет арианином, чем согласится с термином «единосущный», и покинул собор.
Считается, что на соборе был также принят Никео-Цареградский символ, который до сих пор почти без изменений является исповеданием христианской веры в православной и католической церквях. Акты собора не сохранились, поэтому трудно сказать, был ли действительно этот символ принят в Константинополе, а также кем, как и когда он был составлен. По крайней мере, в V веке на Халкидонском соборе он появился уже как константинопольский символ, и со временем это мнение укрепилось в Церкви.
Император утвердил постановления собора и поименно перечислил самых «благонадежных» епископов, заключив: «Всех, кто не в ступит в общение с названными епископами, как явных еретиков изгонять из церквей».
Западные отцы остались крайне недовольны Константинопольским собором. Западный собор под председательством Амвросия Медиоланского осудил его участников за то, что они не признали Максима-киника константинопольским патриархом и не сделали антиохийским епископом Павлина вопреки мнению Запада. Итальянские отцы потребовали созыва нового вселенского собора в Риме. Но политическая ситуация изменилась: теперь Запад был слаб и едва стоял под ударами варваров, а восточный император обладал реальной властью и претендовал на объединение всей Римской империи в своих руках. Он ответил итальянцам так жестко и сурово, что тем пришлось оправдываться, что они не имели намерения оскорбить восточных отцов или подчинить их своей власти. Собор в Риме все же состоялся: на нем западные отцы отреклись от Максима в пользу Нектария, но продолжали настаивать на Павлине. Павлин был признан единственным законным епископом Антиохии. После смерти Павлина симпатии Запада перешли к его преемнику Евагрию. Мелети-анского епископа Флавиана Запад не признавал еще в течение шестнадцати лет, пока Иоанн Златоуст и Феофил Александрийский не уговорили римского папу вступить в общение с Флавианом. В 415 году раскол между мелетианами и павлинианами был наконец полностью преодолен: две партии слились в одну.
После собора в Церкви, как обычно, продолжались разногласия, которые император Феодосий попытался погасить уговорами и убеждениями. Он устроил совместное совещание православных и еретиков. План был такой: положить на престол древние и авторитетные тексты церковных писателей и задать каждому участнику вопрос: уважают они эти книги или нет? Если еретики откажут им в уважении, то сразу себя разоблачат и восстановят против себя народ; а если согласятся — им придется признать изложенное в них учение. Но план не удался. Участники совещания стали спорить, подлинны ли эти тексты, достаточно ли они авторитетны, как правильно толковать то, что в них написано, и т. д.
Тогда от убеждений Феодосий перешел к силе. Он издал декрет, в котором объявил настоящими христианами только православных. Все остальные считались еретиками и изгонялись из своих церквей. Начались гонения. Еретиков лишали сана, ссылали, отнимали у них право наследовать и завещать имущество; здания, где собирались еретические общины, конфисковали в пользу государства. Православные одобряли и поощряли эти преследования. Григорий Богослов был даже недоволен недостаточной жесткостью правительства и жаловался префекту Каппадокии, что разжалованные епископы смеют рукополагать других: это надо пресечь. Он же писал Нектарию, что аполлинаристов следует лишить права собраний: «Дать им право иметь собрания значит не что иное, как признать, что их учение истиннее нашего».
В империи хватало еретиков и помимо ариан. Одним из самых ярких был Маркелл Анкирский — богослов, испугавшийся в никействе арианства и поэтому бросившийся в противоположную сторону, к савеллианству. Подобно Лютеру, он не признавал никаких авторитетов и опирался только на личное толкование Св. Писания. В Писании сказано, что Бог Сын есть Слово; Маркелл попытался понять, что значит — «Бог есть Слово?», — и пришел к выводу, что у Бога, как и у человека, слово есть проявление разума и энергии. Иными словами, Слово — не самостоятельное лицо, а проявление Бога Отца. Маркелл считал, что Слово воплотилось только для того, чтобы спасти мир, и когда эта задача будет выполнена, Сын лишится Своей плоти.
У Маркелла был ученик Фотин, вначале его диакон, а потом преемник на епископской кафедре в Анкире. Фотин удостоился личного письма от императора Юлиана Отступника, который похвалил его за то, что он не хочет допустить, будто Бог мог вместиться во чрево женщины. По мнению Фотина, самое понятие рождения неприменимо к Богу, поскольку всякое рождение есть разделение. Логос (Слово) — не сущность и не Сын, а качество Отца. Логос не имеет никакого отношения к Иисусу, который был простым человеком, освященным за свои заслуги Св. Духом. За это мнение фотиане получили презрительное прозвище «человечники». И Маркелл, и Фотин искренно верили в истинность своего учения. Они подавали прошения императору и настойчиво просили, чтобы он их выслушал или прочитал их книги, не сомневаясь, что истина, основанная на строгой логике, самоочевидна и обязательно будет признана.
Ересь другого схизматика, Евстафия Севастийского, представляла собой очередную вспышку аскетизма. Как когда-то монтанисты, Евстафий обвинил Церковь в обмирщении и потребовал от всех христиан суровой аскезы. Он основал особую секту, члены которой отрицали брак и не общались с женатыми, не ели мяса, постились даже по воскресеньям, требовали от богатых раздачи всего имущества. Они осуждали рабство и считали, что женщины по виду не должны отличаться от мужчин. Женщины у них коротко стриглись и ходили в мужской одежде.
В результате гонений со стороны Церкви и государства у еретиков появлялись свои исповедники и мученики. Но церковная история не сохранила ни их имен, ни обстоятельств их смерти, ни описаний их подвигов.
После смерти Феодосия Великого дела в империи шли неважно. На Востоке правил его старший сын Аркадий, которому едва исполнилось восемнадцать лет. Запад достался младшему сыну, одиннадцатилетнему Гонорию. Оба сына проявили себя как ничтожные и безвольные правители, почти не участвовавшие в управлении государством. «Вялость его души, — писал современник об Аркадии, — звучала даже в его речи и характере глаз, которые сонливо и болезненно щурились». При слабом правителе шли бесконечные интриги и борьба за власть. Опекун Аркадия по имени Руфин враждовал с евнухом Евтропием, удачливым полководцем и влиятельным политиком, стремившимся единолично властвовать в Константинополе. Евтропий расстроил планы Руфина женить Аркадия на своей дочери и вместо нее сосватал императору красавицу Евдоксию из франкского клана, враждебного Руфину. Руфин был безжалостно убит солдатами прямо на глазах Аркадия. Позже Евтропию удалось разгромить полчища гуннов, угрожавших империи, и на какое-то время стать фактическим диктатором, управлявшим страной от имени басилевса.
В Церкви тем временем назревала очередная смута. На александрийскую кафедру взошел епископ Феофил, племянник и наследник Петра Александрийского. Это был властный, вспыльчивый и честолюбивый человек, не допускавший никакого проявления инакомыслия. Свое правление он начал тем, что разрушил в городе все языческие храмы, оставив всего одну статую — в назидание потомству. После этого в Александрии начались сильные волнения, во время которых христиане и язычники устраивали на улицах целые побоища. В эти дни был уничтожен знаменитый Серапеум, роскошный храм, хранивший часть Александрийской библиотеки: язычники забаррикадировались в нем, захватив в заложники десятки христиан, и перебили их всех, принеся в жертву Серапису. Вызванное на помощь подкрепление из солдат и монахов полностью уничтожило здание, сровняв его с землей.
В Нитрийской пустыни в это время славились своими аскетическими подвигами четыре монаха: братья Диоскор, Евсевий, Евфимий и Аммоний, все, как на подбор, отличавшиеся высоким ростом и за это прозванные «длинными». Монахи состояли во вражде с Феофилом, потому что тот все время пытался поставить их в епископы и пресвитеры, а они решительно отказывались, считая это помехой для общения с Богом. В конце концов раздраженный Феофил взялся за дело всерьез. Он потребовал изгнания «длинных» монахов из пустыни. Когда Аммоний явился в Александрию узнать причину, Феофил начал его душить и избивать, требуя анафемствовать Оригена. Имя Оригена в то время было камнем преткновения для многих богословов и являлось предметом жарких споров. Большая часть египетского монашества поддерживала оригенизм и вступала в противоречие с основной церковной линией. Вскоре Феофил созвал Александрийский собор (400 год), на котором был поставлен вопрос об Оригене.
Здесь впервые официально решалась судьба этого великого мыслителя и его репутация в Церкви. Яркая незаурядная личность Оригена, его заслуги перед христианством, личная святость и смелое богословие вызывали любовь и уважение у многих епископов, но отрицать еретичество некоторых его высказываний было трудно. Пытаясь спасти имя Оригена, его сторонники говорили, что нельзя осуждать из-за отдельных неправильных суждений человека, создавшего много замечательных творений и трудов. Но Ориген был все-таки осужден, а вместе с ним — и обожавшие его египетские монахи. Для выполнения постановлений собора Феофил обратился к светским властям, а затем лично устроил карательный поход против монахов-пустынников. Ночью при свете факелов Феофил во главе толпы александрийских клириков, представителей власти и уличных громил отправился в Нитрийскую пустыню. Здесь к нему присоединились монахи-антропоморфисты, давние противники монахов-оригенистов (антропоморфисты представляли Бога в человеческом облике, а оригенисты стояли за отвлеченное и аллегорическое толкование Библии). На Диоскора и его соратников, почтительно встречавших Феофила, обрушились дубинки. Избитый Диоскор сначала попытался укрыться в церкви, потом спрятался вместе с братьями в высохшем колодце. Кельи «длинных» братьев были разорены, а их «вредные» книги уничтожены. После ночного погрома около 300 монахов сбежали в Палестину.
Потрясенные случившимся, монахи во главе с «длинными» братьями отправились искать правды в Константинополь. Прибыв в столицу, они обратились с жалобой к патриарху Иоанну Златоусту, который рассмотрел их дело. Иоанн решил действовать дипломатично и обратился к находившимся в столице александрийским епископам, которые мудро рассудили, что монахи ни в чем не виноваты, но раздражать Феофила не стоит, так что лучше Иоанну не принимать их в общение. Иоанн так и сделал, но предоставил им убежище и написал примирительное письмо Феофилу.
Однако Феофила сам факт вмешательства константинопольского епископа вывел из себя. Он увидел в этом покушение на свою власть и резко ответил, что Златоуст принимает у себя еретиков и посягает на его епархию. Тем временем монахи обратились с прошением к императору, и тот, взявшись разбирать дела александрийцев, обнаружил такие злоупотребления и скандалы, что многие из людей Феофила были отданы под суд и умерли в тюрьме. Самого Феофила вызвали в Константинополь для разбирательства. Здесь и состоялся знаменитый «собор под Дубом», на котором, как ни странно, вместо Феофила обвиняемым оказался Златоуст.
Пресвитер Иоанн, прозванный за свое красноречие Златоустом, родился в зажиточной семье и благодаря деньгам родителей получил хорошее образование: он учился у все того же Ливания, лучшего языческого ритора своего времени. Говорили, Ливаний был так восхищен способностями Златоуста, что предлагал ему стать своим преемником, но Иоанн отказался и ушел в пустыню, где провел несколько лет, практикуя христианскую аскезу. Вернувшись в Антиохию, Златоуст стал пресвитером и прославился как блестящий оратор. Когда в городе вспыхнул бунт из-за непомерных налогов, Иоанн сумел усмирить восстание всего несколькими проповедями.
В Константинополь его пригласили именно за красноречие, в качестве проповедника и красивой декорации к церковно-придворной жизни. Вместо этого на константинопольскую кафедру встал суровый и бескомпромиссный поборник строгой справедливости и резкий обличитель нравов. Иоанн был идеальным христианином и от других требовал того же. Замкнутый, недужный, с детства предававшийся суровым аскетическим подвигам, которые пошатнули его здоровье и расстроили желудок (во время епископства он мог есть только рисовый суп, запивая его теплым вином), и в то же время властный, не взиравший на лица, никого не слушавший и всегда стоявший на своем, Златоуст быстро восстановил против себя всех. Светские власти были недовольны тем, что он почти открыто обличал их в проповедях, не останавливаясь даже перед критикой самой царицы. Он упрекал Евдоксию за суетность, за роскошь, за торжества, которые она устроила в честь воздвижения собственной статуи прямо напротив храма Святой Софии. В своих проповедях он обыгрывал созвучие греческих слов «евдоксия» и «адоксия» — «благославие» и «злославие» — и сравнивал императрицу с пляшущей и беснующейся Иродиадой, которая требует голову Иоанна Крестителя.
Широкие массы недолюбливали Златоуста за то, что он не устраивал званые обеды, а всегда ел один, запершись в своих покоях; приезжие епископы — что он не устраивал им щедрых встреч; простые клирики — что не потакал их слабостям и не заступался за них перед светской властью, как делали другие епископы; вдовы — что их обвиняли в распущенности, богачи — в жадности. «Знаете действительную причину, почему хотят погубить меня? — говорил Златоуст в одной из своих проповедей. — Потому что я не распоряжался расстилать перед собой богатых и дорогих ковров, не хотел одеваться в одежды, шитые золотом и шелком, не любил потакать чувственности этих людей».
Ревнителей церковных традиций раздражало, что Златоуст слишком вольно вел себя в церкви, разоблачался, сидя на горнем месте, ел во время службы какую-то пастилу, менял литургическую практику, распоряжался как хотел церковными деньгами (например, на украшения церкви пожертвовали мрамор, а патриарх его продал, чтобы помочь бедным) и рукополагал своих любимцев. В нем видели гордеца, человека заносчивого, надменного, сторонившегося людей. Однажды он даже приказал выгнать всех из бани, чтобы помыться там одному. Недовольство разрасталось как снежный ком, обвинений становилось все больше. Появились какие-то вдовы, Марса, Кастриция и Евграфия, агитировавшие против Златоуста за то, что он осуждал их привычку молодиться и завивать кудри. Провинциальные епископы жаловались, что он лишил их сана (который они купили за деньги, чтобы избавиться от долгов). Севириан Гавальский обиделся на Златоуста из-за его друга и помощника архидиакона Серапиона, человека еще более принципиального и нетерпимого, чем сам Иоанн, который однажды не встал в присутствии Севириана, оправдываясь тем, что он его просто не заметил. Подозрительной казалась связь Златоуста с Олимпиадой, женщиной богатой и настолько щедрой, что она раздавала подарки направо и налево, не разбирая, кто действительно нуждался, а кто просто пользовался ее добротой.
Златоуст как-то сказал: «Никого я не боюсь так, как епископов». Интриги внутри Церкви были не менее изощренными, чем при императорском дворе, и велись столь же неразборчивыми средствами. Вызванный на суд Феофил задумал натравить на Златоуста влиятельного старца Епифания, епископа Кипрского, ярого врага оригенизма. Феофил написал ему, что Иоанн проповедует в Константинополе оригенизм. Епифаний приехал в Константинополь, заранее предубежденный против Златоуста, отказался от общения с ним и потребовал, чтобы тот публично отрекся от оригенизма и осудил «длинных» братьев. Златоуст счел эти условия излишними. Епифаний уже хотел явиться в главный константинопольский храм Св. Апостолов, чтобы прилюдно осудить Оригена, а заодно, возможно, и Златоуста, но вовремя спохватился, что производит в Церкви смуту, которая не будет полезна никому. Епифаний оставил Константинополь, сказав на прощание: «Оставляю вам столицу, двор и лицемерие».
Есть легенда, что перед отъездом Епифания Кипрского из Константинополя между ним и Златоустом состоялась прощальная беседа. Напоследок Епифаний якобы бросил Златоусту: «Надеюсь, ты не умрешь епископом», — на что тот ответил: «Надеюсь, ты не доберешься до дома». Пожелания обоих сбылись: Златоуст лишился сана, а Епифаний умер на корабле по пути домой.
Феофил прибыл в Константинополь не как обвиняемый, а как судья. Жившие в столице александрийцы устроили ему торжественный прием, а власти, ненавидевшие Златоуста, разместили Феофила в одном из царских дворцов. В то время на Востоке существовал особый вид подарка, называемый «благословение» («евлогия»). Это был подарок от епископа, сопровождаемый его благословением, из-за чего благословение переходило как бы и на сам подарок. Лицо, которому вручалась евлогия, не могло отказаться от подарка, потому что это было благословение епископа; в то же время епископ не мог отказать в благословении, а значит, и в подарке тем, кто его просил. Таким образом, евлогии часто были скрытой формой взяточничества или, наоборот, вымогательства. Феофил раздал в Константинополе множество таких «благословений», разумеется, только нужным людям. Кроме того, он устраивал пышные обеды, чтобы привлечь на свою сторону толпу.
Через некоторое время Феофил собрал собор из 36 египетских епископов и направил Златоусту требование явиться и оправдаться от выдвигаемых против него обвинений: «Приходи на собор и захвати с собой Серапиона и Севириана». Собор Феофила проходил в предместье Халкидона, называвшемся Вилла Руфиниана, или вилла «Под дубом». Златоуст тем временем заседал со своим собором в Константинополе, на котором было 40 епископов, в том числе 3 митрополита. Иоанн ответил, что готов прийти на собор в Руфиниану, если оттуда будут удалены его явные враги и противники, заранее считающие его виновным, в том числе сам Феофил и Акакий Верийский, открыто обещавший «заварить ему кашу». Эти условия были отвергнуты, и собор Феофила начал судить Златоуста в его отсутствие.
Главным обвинителем на соборе выступил диакон Иоанн, которого Златоуст лишил сана за убийство. Диакон зачитал список из 29 пунктов, перечислив все прегрешения опального епископа против Церкви: избиение монахов, распродажа церковного имущества, избрание на церковные должности недостойных лиц (в пример приводился епископ Антонин, который якобы «ограбил гробницу»). На Златоуста снова навесили ярлык еретика и оригениста, припомнили ему все уничижительные слова, которые он говорил о духовенстве («бесчестные», «распутные», «ничтожные»), и заодно приписали ему заговор против Севириана. Его обвинили даже в том, что он принимал женщин при закрытых дверях. «Говорят, что я возлежал с женщиной, — жаловался потом Златоуст, — но обнажите мое тело, и найдете, что тело, влачимое мной, не более как труп». После двенадцати заседаний собора патриарх был признан виновным по всем пунктам и лишен сана. Император утвердил приговор и отправил Златоуста в ссылку.
Вскоре после этого в столице произошло землетрясение, и напуганный император поспешил вернуть Иоанна обратно. В честь его возвращения в городе устроили пышную иллюминацию, но Златоуст отказался вернуться в Константинополь, пока собор не признает его невиновным. Тогда народ буквально на руках внес его в храм Св. Апостолов, где Иоанн произнес одну из своих лучший речей. После этого толпа решила идти топить в Босфоре Феофила, и ему пришлось бежать из города.
Справедливость восторжествовала, но через несколько месяцев все началось сначала. Император сослал Златоуста по определению собора, значит, он не имел права возвращать его сам, а только по решению другого собора. В Константинополе снова собрался собор и осудил Иоанна уже за то, что тот незаконно вернулся на епископскую кафедру. Император приказал Златоусту удалиться из церкви, но тот ответил, что не может оставить храм, вверенный ему Богом, и подчинится только насилию. В субботу в девятом часу дня в храм ворвались фракийские солдаты и начали избивать прихожан. Иоанн был изгнан из церкви, вместе с ним ушла и его паства. За неимением храма прихожане стали собираться в банях, но их выгнали и оттуда; тогда они сбежали в предместье Константинополя. Наконец, Златоусту приказали отправиться в изгнание. Перед уходом он попросил свою паству не разжигать смуту в Церкви и признать законность его преемника. Вдогонку торжествующий Феофил написал против Златоуста сочинение, где называл его нехристем и Валтасаром. Блаженный Иероним, видевший в Златоусте разоблаченного оригениста, выразился о нем еще красноречивей: «Нечестивый, разбойник, святотатец, Иуда и сатана, которого достаточно не может наказать даже ад».
Иоанн направился в ссылку сначала в город Кукуз в Армении, а потом еще дальше, в город Питиунт, расположенный в Северном Причерноморье. По дороге, боясь гнева властей, никто из местных епископов не смел навестить опального патриарха или хотя бы облегчить его страдания из-за желудочных болей. Измученный продолжительным путешествием и степной жарой, Иоанн остановился отдохнуть в храме Св. Василиска возле города Команы, где ему в видении явился некий отрок и сообщил, что он скоро умрет. Солдаты пытались вести его дальше, но, увидев, что он в самом деле при смерти, вернулись в храм, где он и скончался 14 сентября 407 года.
Через несколько лет Златоуст, без всяких постановлений и соборов, был реабилитирован сначала в Антиохийской, а потом и в Константинопольской церкви. Его мощи были привезены в Константинополь, а император Феодосий Второй, сын Аркадия и Евдоксии, во время похоронной церемонии склонился над гробом, прося прощения за грех своих родителей.