Константин созвал епископов не в Константинополе, а в Никее, объяснив это тем, что она ближе к Европе (ожидались гости с Запада) и там хороший климат. Кроме того, он сам хотел присутствовать на заседаниях, а поскольку Никея находилась недалеко от Никомедии, где стоял его военный лагерь, это место было для него намного удобней.
На Первый собор съехались представители Церкви со всех концов империи. Сколько их было, точно не известно — назывались разные числа, от 250 до 300. Позже появилась цифра 318, которая окончательно укрепилась в истории, и собор стали называть «собором 318 отцов». В то время в Церкви существовало около 1800 епископий (1000 на востоке и 800 на западе), значит, на соборе присутствовал каждый шестой епископ. Но самым главным было не количество епископов — их никто не считал, и никого это не интересовало, — а сам факт этого грандиозного и невиданного прежде события: собрания предстоятелей всех поместных церквей, единого церковного съезда, состоявшегося впервые после 300 лет существования Церкви. В Никее была представлена вся полнота христианского сообщества в разнообразии его многочисленных традиций и частных мнений, национальных особенностей и личных характеров. Испанец Осий мог встретиться здесь с персом Иоанном, а представитель готов Феофил — с карфагенянином Цецилием. Пышный царедворец Евсевий Никомедийский мог побеседовать со смиренным Спиридоном Тримифунтским, который в простоте своей продолжал пасти овец даже после того, как его избрали епископом, а утонченный теолог Евсевий Кесарийский — пообщаться с неопытными в слове, но мужественными мучениками за веру, явившимися на собор с выколотыми глазами и шрамами от перенесенных пыток.
Твердых сторонников Ария на соборе было так же мало, как и убежденных защитников православия. К первой группе, кроме самого Ария, принадлежали Евсевий Никомедийский, Паулин Тарский, Феогний Никейский и, с некоторыми оговорками, Евсевий Кесарийский, а также несколько епископов из Ливии, земляков Ария, — всего около двадцати человек. Афанасий Великий называл их партией «свободомыслящих», что в его устах не было комплиментом: имелось в виду, что они опирались на разум и старались подвергнуть рациональной критике все положения веры, независимо от традиции и авторитета.
Среди православных выделялись Евсевий Антиохийский, епископ Александрии Александр и особенно его диакон — будущий Афанасий Великий. В этой партии было много мучеников — людей сильно верующих, но «простецов», опиравшихся на бесхитростную веру. Они считали, что о Св. Троице и ипостаси Христа вообще не стоит рассуждать. Тот же Афанасий говорил: «Учение о Божестве преподается не в умственных доводах, но при посредстве веры и благоговейно благочестивого помысла». Позже Василий Великий писал, что человек не может понять природу даже муравья, что уж говорить о природе Бога. Общее мнение было таково, что к спасению приводит не исследование, что такое Бог, а сама вера, что Бог есть.
Основная масса епископов занимала среднее положение: настороженная против Ария, но боявшаяся и слишком смелого, как им казалось, александрийского учения, граничившего с савеллианством. Камень преткновения заключался в двух терминах: «усия», то есть сущность, и «ипостась», — которые не встречались в Писании и которые употребляли Александр Александрийский и его товарищи. Различения между понятиями сущности, как общей природы, и ипостаси, как ее частного проявления или лица, еще не было произведено. «Единосущный в трех ипостасях», как предлагали сторонники троического богословия, звучало на тогдашний слух также странно, как «одна природа в трех природах». Арий никому не нравился — фактически он предлагал считать Иисуса творением, а не Богом, — но и Александр говорил малопонятные вещи, сильно походившие на иудейское единобожие. Способы решения проблемы тоже назывались разные: кто-то предлагал ничего не менять и оставить все, как записано в древних символах и постановлениях; другие указывали на необходимость разработки новых понятий и прояснения учения веры. Суть же всего дела, ради которого и съехался собор, заключалась в том, чтобы прийти к единому мнению относительно природы Христа и отразить его в новом символе веры.
Собор растянулся на много месяцев. Его предваряли многочисленные заседания, на которых встречались сторонники различных партий, чтобы в долгих дискуссиях разъяснять и обосновывать свои мнения. Часто эти встречи проходили в присутствии императора Константина, который в то время еще не был крещен.
Наконец в начале июня состоялось торжественное открытие собора под председательством Константина. Евсевий Кесарийский в своей «Истории» подробно описал эту церемонию. Епископы собрались в огромном зале императорского дворца и, заняв свои места, стали ждать появления императора. Когда тот явился — в сопровождении большой свиты, одетый в роскошное одеяние из золота и драгоценных камней, — епископы встали, приветствуя его. Император долго обходил зал, обнимая прибывших на собор мучеников, целуя их в раны и искалеченные члены; затем остановился в центре и по знаку главных епископов скромно сел на приготовленное для него золотое кресло.
Заседание началось с приветственного слова императору, сказанного одним из епископов, и речи Константина, который говорил по-латыни и лишь в конце прибавил несколько слов на греческом. «Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале, — призвал он собравшихся, — и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю».
После этого приступили к обсуждению собственно религиозных тем. Евсевий Никомедийский предложил арианский символ веры, в котором открыто называл Бога-Слово сотворенным и не-единосущным Отцу. Этот вариант был не только отвергнут, но и с гневом разорван на части как абсолютно нечестивый. Стали составлять другой символ веры. Ариан обвинили в том, что они не согласны с древними установлениями христианства и прямо противоречат Св. Писанию; те возражали, что никаких противоречий со Св. Писанием у них нет, а все дело заключается в его правильном толковании. На все выражения, приводимые православными в качестве доказательства единосушия Сына и Отца, они отвечали другими, которые опровергали эти выражения или придавали им другой смысл. Например, если в Писании говорилось о Сыне как о «силе Божьей», то они находили такое место, где о евреях и даже о саранче тоже говорилось как о «силе Божьей»: значит, это выражение не могло служить доказательством единосущна Бога Сына и Бога Отца. В том же духе ариане возражали против понятия «вечности» Сына, указывая на то, что вечность можно понимать в смысле будущего постсуществования, а не вечного предсуществования.
Существует легенда, что присутствовавший на соборе епископ кипрского города Тримифунта Спиридон доказал единосущие Троицы с помощью чуда: он сжал в руках глиняный кирпич и из него вверх ударил огонь, вниз потекла вода, а между пальцев осталась глина. Показав столь наглядный опыт, Спиридон сказал: «Стихии три, а плинфа (кирпич) одна; так и в Пресвятой Троице — Три Лица, а Божество Едино». По другому преданию, на соборе находился святой Николай Чудотворец, который был так разгневан нечестивым учением Ария и его упорством, что на одном из заседаний влепил ему пощечину.
Наконец после долгих споров поднялся некий человек — историки считают, что это был Евсевий Кесарийский, — и предложил прекратить ненужные словопрения, на том основании, что тайна отношений между Богом Отцом и Богом Сыном непостижима. Познать ее не только невозможно, но и ненужно, поскольку спасется не тот, кто знает Бога, а тот, кто верит в Него: «Верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Ин. VI, 47). Это было именно то мнение, которого придерживался сам Константин, полагавший, что все споры такого рода бесполезны и даже вредны, поскольку нарушают единство Церкви.
Евсевий предложил не сочинять ничего нового, а просто принять символ веры кесарийской Церкви, где все формулировки были сделаны настолько обобщенно и обтекаемо, что могли устроить всех. Начало его звучало так: «Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всех видимых и невидимых, и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Слово Божие, Бога от Бога, Света от Света, Жизнь от Жизни, Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде всех век от Отца рожденного, чрез Которого и произошло все». После его чтения наступило долгое молчание. Император после размышления наконец взял слово и заметил, что ему этот символ веры нравится, но в него хорошо бы добавить слово «омусиос», что по-гречески значит «единосущный». Как, когда и почему возникла у Константина идея включить в символ это слово, ставшее фундаментом православного богословия, осталось неизвестным. Слова «единосущный» нет в Писании, но оно встречается у двух древних авторов — Дионисия Александрийского и Дионисия Римского. Предполагается, что этот термин придумали Александр Александрийский и Осий во время личной встречи накануне собора. Потом это слово мелькало во время обсуждений на соборе. Возможно, Константин мог слышать его во время совместных дискуссий, предварявших собор, а может быть, кто-то из православных успел убедить его в необходимости этого термина. Как бы там ни было, после того, как это слово употребил сам император, спорить с ним стало невозможно.
Кесарийский символ, одобренный Константином, был взят за основу и переработан в Никейский с помощью различных изменений, дополнений и исключений. Некоторые из них (например, было исключено выражение «Слово Божие») не совсем понятны, другие были явно направлены против ариан — в частности, вместо «Жизнь от Жизни» было поставлено «Бога истинного от Бога истинного», поскольку именно последнее положение оспаривали ариане. Выражение «перворожденного всей твари», хотя и являлось цитатой из апостола Павла (Кол. 1, 15), также было исключено как характеризующее отношение Бога Сына к твари, а не к Отцу. К «рожденному» добавили «несотворенному», «из сущности Отца» и решающее «единосущному Отцу». Заканчивался Никейский символ анафематизмами, то есть проклятиями против всех, кто осмелится что-либо убавить или прибавить к составленной формуле.
Не принявший Никейский символ Арий был отправлен в ссылку в Иллирию, а из всех его единомышленников только четверо остались на его стороне и тоже были сосланы. Рассказывали, что двое из них, Евсевий Никомедийский и Феогний Никейский, все-таки согласились подписать символ, но вставили в слово «омусиос» («единосущный») лишнюю букву, и получилось «омиусисос», то есть «подобосущный». Позже это стало причиной новых недоразумений.
Никейский символ стал точной формулировкой правильного учения и окончательным вероизложением, обязательным для каждого члена Церкви. Но с его принятием споры вокруг троического богословия не закончились — наоборот, они только начались. Проблема была в том, что после Никейского собора понятия «сущность» и «ипостась», основополагающие для троического учения, почти во всей Церкви оставались такими же неясными, как и до него. Сам Афанасий Великий, участник и активный пропагандист решений Первого собора, позже употреблял слова «усиос» и «ипостась» как идентичные и взаимозаменяемые. В 362 году, то есть через тридцать лет после принятия Никейского символа, Афанасий присутствовал на Александрийском соборе, где все еще выясняли значение слов «усиос» и «ипостась». Одни заявляли, что Бог — единая сущность, и таких обвиняли в савеллианстве; другие — что Бог в трех ипостасях, и их обвиняли в арианстве. Решено было считать обе стороны православными, а поднявшуюся дискуссию — спором о словах, который отменялся рекомендацией ограничиться никейской верой как более «точной и лучшей». Таким образом, никейские отцы, употребив слово «единосущный», никак не прояснили, что понимается под «сущностью», и терминологические трудности продолжались дальше.
На Никейском соборе партия ариан была разгромлена, но эта победа была временной, потому что опиралась прежде всего не на силу убеждения, а на силу государства. В Никее православные победили благодаря авторитету императора, но тот же авторитет мог обратиться и против них. Именно так вскоре и произошло.
Константин, склонный к компромиссам и объединению Церкви ради единства всей империи, вскоре вернул из ссылки Ария, Евсевия Никомедийского и Феогния Никейского. Ариане воспрянули духом и развернули активные действия по компрометации и низвержению православной партии. В ход шли все средства, но прежде всего надо было опорочить православную веру в глазах императора. Каппадокийский ритор Астерий, ученик Лукиана, выпустил книгу, в которой остроумно высмеял экзегетические приемы никейцев и александрийцев. В 330 году, всего через пять лет после Никейского собора, православного Евстафия Антиохийского обвинили в савеллианстве, а заодно нравственной нечистоте и политической неблагонадежности; он был низложен и сослан. Императору особенно не понравилось, что Евстафий дурно отзывался о его матери Елене, дочери трактирщика, в прошлом которой антиохийский епископ нашел кое-какие дурные стороны. Узнав о низложении Евстафия, Константин с радостью написал антиохийским церквям, что они хорошо поступили, «стряхнув с себя эту грязь». Вслед за Евстафием были сосланы другие православные епископы — Асклин Газский и Евтропий Андрианопольский.
После этого ариане развернули кампанию против главного врага — Афанасия Великого. Объединившись с мелетианами, сторонниками еще одного сосланного епископа — Мелетия, они объявили, что Афанасий был избран на александрийскую кафедру слишком молодым, что противоречит правилам (епископам должно было быть не меньше тридцати). В 331 году всплыло дело о «льняных стихарях» — незаконном налоге, якобы установленном в Александрии Афанасием на облачения священников и церковную утварь. Когда и из этого ничего не вышло, Афанасия вместе с пресвитером Макарием обвинили в том, что они ворвались в мелетианский храм и разбили чашу со святой кровью. Вдобавок Афанасию приписали политическую измену — будто бы он послал ящик золота узурпатору Филумену, восставшему против императора. Афанасий был вызван к Константину, но в личной беседе сумел полностью оправдаться перед царем и удостоился от него имени «человека Божия».
В 335 году, в связи с постройкой храма Господня в Иерусалиме и тридцатилетием царствования Константина, император сделал новую попытку объединить Церковь. Для этого он повелел епископам собраться в городе Тире и постараться помирить александрийскую Церковь, переживавшую целую серию расколов. Но как только Афанасий прибыл в Тир, на него посыпались новые обвинения: в нецеломудренной жизни, в преследовании мелетиан и даже в убийстве мелетианского епископа Арсения Нильского, у которого Афанасий якобы отрубил руку, чтобы использовать ее для колдовства. Арсений действительно за несколько лет до этого таинственно исчез, что породило слухи о его смерти. На суд Афанасий явился в сопровождении некоего человека, скрытого покрывалом; когда ему предъявили обвинение в убийстве, он снял покрывало, и все увидели под ним епископа Арсения, живого и невредимого. Указав на его руки, Афанасий с улыбкой спросил, где же третья рука, которую он отрубил. Оказалось, что все это время Арсений прятался у мелетиан, и Афанасию пришлось произвести почти детективные розыски, чтобы найти его и привести на суд. Мелетианам ничего не оставалось, как заявить, что они беспокоились за судьбу Арсения, который нигде не появлялся.
Дальше события на соборе развивались еще более бурно. Мелетиане снова обвинили Афанасия в том, что он опрокинул алтарь во время богослужения пресвитера Исхира и разбил потир — чашу с кровью Христовой. В ответ александрийцы заподозрили Евсевия Никомедийского в том, что тот отрекся от веры во время гонений Диоклетиана. Ариане и мелетиане пожаловались на сторонников Афанасия, что они оскорбляют отцов собора и устраивают беспорядки. Египтяне, в свою очередь, возмутились, что на соборе председательствуют не церковные, а светские лица, а именно — комит Флавий Диони, который явно благоволил арианам. Действительно, в комиссию по делу о потире вошли в основном враги Афанасия — в частности, Феогний Никейский, — поэтому результат расследования был предрешен заранее. Комиссия не обратила никакого внимания на путаницу в показаниях мелетиан: Исхир во время службы был то болен, то не болен, на богослужении почему-то присутствовали иудеи и язычники, и даже сама церковь, в которой якобы проводилась литургия, в реальности не существовала, поэтому пришлось построить ее задним числом. После краткого расследования комиссия объявила Афанасия виновным. Его отлучили от сана и приговорили к изгнанию из Александрии.
Но в это время Афанасий был уже в Константинополе: не дожидаясь окончания процесса, он сбежал из Тира, сев на попутную баржу с лесом. Прибыв в столицу, он добился приема у императора, который, выслушав его, постановил собрать всех епископов при своем дворе. К этому времени Константин уже вернул свою благосклонность Арию, возвратившемуся из ссылки и составившему новое изложение своего вероучения в форме, достаточно расплывчатой, чтобы удовлетворить императора.
Поэтому и отцы Тирского собора, подъехавшие тем временем в Иерусалим на открытие базилики Гроба Господня, приняли в общение Ария и посоветовали то же сделать и александрийской Церкви. Повинуясь повелению императора, арианские епископы явились в Константинополь на очную ставку с Афанасием и немедленно предъявили ему новое обвинение: будто в ответ на развязанные против него репрессии он угрожал остановить подвоз хлеба из Египта в Константинополь. Это обвинение было настолько страшным и настолько тяжелым, что даже тень его правдоподобия заставила смутиться Константина. Ариане затронули его больное место — страх оставить столицу без еды, который преследовал многих императоров, сознававших свою зависимость от египетской провинции и поэтому особенно болезненно относившихся к любым волнениям и неурядицам в Александрии. Испугавшись одного призрака этой угрозы, Константин приказал сослать Афанасия на север, в готский город Трир, а Александрию оставить без епископа.
Случай в лодке
За свою бурную и насыщенную жизнь Афанасий Великий объехал чуть ли не весь белый свет, скрывался в пустынях, беседовал с императорами, четырежды восходил на александрийскую кафедру и трижды отправлялся в ссылку. Он умел выходить невредимым из самых трудных ситуаций и нередко с веселой бравадой сам шел навстречу опасности. Однажды, пытаясь убежать по морю от преследовавших его солдат, он сам повернул лодку им навстречу. Солдаты приняли его за обычного рыбака и спросили, не видел ли он Афанасия. Тот ответил, что да, видел, и если они поторопятся, то скоро его нагонят, — а сам спокойно поплыл к берегу.
К этому времени в Церкви сложилась удивительная ситуация — большинство ее епископов было арианами, а поскольку Церковь, по Киприану Карфагенскому, есть собрание верующих, объединенных вокруг епископов, то выходило, что и сама Церковь стала арианской. Ариане настойчиво обращали на это внимание императора, называя свое богословствование «церковным», то есть принадлежащим большинству Церкви и опирающимся на ее авторитет. Константин, уже постаревший и потерявший былую энергию, почти всецело перешел на их сторону. Один из немногих оставшихся на епископских кафедрах ярких православных богословов, Маркелл Анкирский, попытался переломить ситуацию и написал большое сочинения против ариан, отослав его императору и попросив прочитать его лично. Но Константин, усталый и больной, просто передал послание на рассмотрение очередного собора, назначив его председателем противника Маркелла Феодора Ираклийского. Собор, разумеется, низложил Маркелла и отправил его в ссылку в Рим.
Порядок, при котором церковные административные и догматические дела в огромной степени зависели от императора, сильно вредил Церкви. Низложенные епископы при каждом удобном случае обращались к императору, оспаривая осудившие их решения соборов. В конце концов было принято особое правило, по которому «епископ, осужденный собором и не оправданный другим, теряет все». Это правило исключало прямое влияние императора на положение епископов, но не исключало косвенного, которое могло действовать — и нередко действовало — через посредство самих соборов.
Очень скоро новое правило было обращено против Афанасия. После смерти Константина его сын Константин II вернул Афанасия из ссылки, и тот снова оказался епископом Александрии. Но положение его не стало лучше. По разделу империи Египет вместе с Александрией достался другому сыну Константина, Констанцию, настроенному проариански, а сами ариане легко могли обвинить Афанасия в том, что, осужденный собором, он не был оправдан Церковью, а возвратился по постановлению светской власти. Они так и сделали, не признав Афанасия епископом и избрав вместо него некоего Листа. Последний оказался слишком ничтожным, чтобы заменить великого александрийца, и на его место стали искать других, более выдающихся личностей. В конце концов на кафедру был избран Григорий Каппадокийский, а Афанасий снова бежал из Александрии и отправился в Рим, где встретился с низложенным Маркеллом Анкирским. Римский папа Юлий некоторое время пытался играть роль третейского судьи между Афанасием и восточными отцами, посылая в Антиохию послов с требованием явиться на суд, но в ответ получил лишь предложение выбирать между общением со всеми восточными отцами — то есть огромным большинством Церкви — или только с Афанасием и Маркеллом.
Между тем в 341 году в Антиохии был созван собор «97 отцов», где ариане попытались протолкнуть свои догматические формулы. Целью этого собора было рассеять подозрения Запада об арианстве восточных епископов. Само это подозрение показалось им оскорбительным с чисто иерархической точки зрения. «Мы и не думали быть последователями Ария. Как мы, епископы, да последуем пресвитеру? Мы испытали и исследовали веру Ария и его приняли в свое общение, а не сами к нему присоединились. Мы не держимся никакой другой веры, кроме преданной от начала». В это время и в стане никейцев началась путаница, потому что их ярый сторонник Маркелл впал в ересь и начал проповедовать савеллианство. Афанасий и другие никейцы отнеслись к этому слишком снисходительно, чем подставили под удар свою партию. В результате антиохийский собор осудил и Афанасия, и Маркелла.
На примере антиохийского собора легко объяснить, почему Никейский символ сразу не удовлетворил всех: понадобилось время, чтобы понять, что другие символы еще хуже. В одной Антиохии после Никеи было сделано двенадцать попыток составления новых формул. В них всячески избегалось слово «единосущный», которое никейцы, наоборот, считали своим главным достижением. Итогом антиохийского собора 341 года стала формула, в которой объявлялось, что три лица Св. Троицы разделяются по ипостаси, а объединены не по сущности, как у никейцев, а «по согласию», то есть через волю. Христос же — «неотличимый образ» Отца.
Следующий собор состоялся в Сердике (сейчас София) в 343 году. Он был созван по соглашению императоров Западной и Восточной империй, то есть Константа и Констанция, чтобы решить вопрос о низложении, а потом восстановлении на кафедре Афанасия Великого. Западные епископы были за Афанасия, восточные — против. Увидев себя в меньшинстве, восточные отцы составили замкнутую партию, поселились в одном доме и наотрез отказались обсуждать саму возможность рассмотрения дела Афанасия на том основании, что постановления одного собора (низложившего Афанасия) не могут пересматриваться и отменяться на другом. В одну из ночей восточные отцы тайно сбежали из Сердики под тем предлогом, что узнали о победе Констанция над персами и хотят вернуться к своей пастве, чтобы возблагодарить Бога за эту милость. По дороге они остановились в другом городе, Филиппополе, и здесь составили собственный собор, назвав его Сердикским. На этом соборе они объявили низложенными Афанасия и нескольких главных западных епископов, включая римского папу Юлия, и также предложили новую формулу вероисповедания, арианскую по смыслу, но составленную в самых обтекаемых выражениях.
Оставшиеся в Сердике западные отцы пытались сочинить еще одно изложение веры, но Афанасий выступил против, и дело кончилось подтверждением Никейского символа. По окончании собора западные отцы отправили своих делегатов в Антиохию, где по инициативе Констанция был созван новый Антиохийский собор, принявший еще одну формулу веры, направленную против арианства, но отличавшуюся от никейской. В то же время Констант потребовал от своего брата Констанция, чтобы постановления Сердикского собора были приняты повсеместно, в том числе — восстановлен в своих епископских правах Афанасий. Кстати освободилась александрийская кафедра, и Афанасий вновь стал епископом Александрии, впрочем, ненадолго.
Вскоре в результате мятежа Магненция умер главный защитник Афанасия, западный император Констант. Констанций сумел разбить мятежников и в 351 году стал единодержавным императором Востока и Запада. В том же году в городе Арелате Афанасий был снова осужден, но остался на кафедре, несмотря на то что его пытались выгнать оттуда силой и посланный властями нотарий Диоген несколько месяцев осаждал церковь. Постепенно все защитники Афанасия на Западе и Востоке были низложены и сосланы. В 356 году Констанций отправил в Александрию дукса Сириана, который с нескольким легионами вошел в город и оцепил церковь, где Афанасий в это время совершал всенощное бдение. Из уважения к священнодействию солдаты не вошли внутрь, а стали ждать снаружи. Когда народ стал с пением расходиться из церкви, Афанасий незамеченным вышел вместе с остальными, что впоследствии было воспринято как чудо. Солдаты ворвались в храм, обыскали все помещения, объявили розыск по городу и по всему Египту, но Афанасий исчез бесследно. Есть легенда, что все это время он жил в доме у некой христианской девы, которая его кормила и поддерживала, пока он писал свои богословские труды.
Торжествующие ариане составили новую формулу веры, уже чисто арианскую по сути, которую подписал даже ярый защитник Никейского символа Осий Кордубский. В этой формуле объявлялось, что Бог один, и это — Бог Отец; что касается Сына, то никто не может судить о том, как Он соотносится с Отцом, потому что это выше человеческого разумения. Следовательно, разговор об этом следует оставить, а слова «единосущный» и «подобосущный» не употреблять, тем более что таких выражений нет в Священном Писании. О том же, что Отец больше Сына, ясно из слов Самого Сына, Который сказал: «Отец Мой более Меня» (Ин. XIV, 28). Победа ариан была утверждена и римским папой Либерием, который, попав в опалу и оказавшись в ссылке, вынужденно подписал арианское вероисповедание.
Вся эта тягостная и малопродуктивная борьба осложнялась тем, что после Никейского собора христиане далеко не сразу разделились на «чистых» и «нечистых». Никейцы и ариане продолжали находиться в общении друг с другом. Например, Дианий, епископ Кесарии Каппадокийской, который всю жизнь был ярым арианином и возглавлял Антиохийский собор 338 года, низложивший Афанасия Великого, оставался личным другом православного Василия Великого. Василий отзывался о нем с большим уважением и симпатией и негодовал, когда ему приписали факт низложении Диания, назвав это «бесстыдной клеветой». Когда уже перед самой смертью Дианий подписал очередное арианское изложение веры, принятое в Константинополе, Василий огорчился из-за его слабости и на время прекратил к нему визиты, но дело тем и ограничилось.
Другой арианин, Леонтий Антиохийский, приглашал в свою церковь известных православных проповедников Диодора и Флавиана, и те охотно принимали его приглашения. Между тем Леонтий умело лавировал между двумя сторонами и даже заключительное славословие в православных молитвах произносил так тихо, что никто не мог расслышать, что именно он говорит: «Слава Отцу через Сына во Св. Духе», как полагалось арианину, или «Слава Отцу и Сыну и Св. Духу», как делали православные. Зато в заключение он громко добавлял: «И во веки веков». Леонтий сам прекрасно понимал, что пытается сидеть на двух стульях, и, показывая на свою седую голову, говорил: «Когда этот снег растает, будет много грязи».
Читайте в приложении: Течения арианства