После долгих гражданских войн римским императором стал Константин Великий. Его отец Констанций Хлор был приверженцем культа Митры — персидского Бога-Солнца. Чужие божества в изобилии наводняли позднюю империю, и Митра, invicti solis («непобедимое солнце»), пользовался наибольшей известностью, особенно среди военных и купцов. В некоторых чертах митраизм напоминал раннее христианство: римские легионеры, вступавшие в это закрытое общество, посещали подземные храмы с алтарями, проходили таинственное посвящение и участвовали в молитвенных службах, причащаясь хлебом и водой. Но по духу митраизм не имел с христианством ничего общего. Это была еще одна вариация все той же языческой религии с примесью астрологических восточных культов и мистерий. Митру изображали юношей в коротком развевающемся плаще и фригийской шапке, убивающим ножом быка, которому скорпион отгрызал фаллос, чтобы излившееся семя произвело все живое на земле. В отличие от христианства, митраизм был чисто мужской, даже солдатской религией, не допускавшей к участию женщин. Он проповедовал мужество, честность и воинскую доблесть, что особенно нравилось императорам, охотно внедрявшим новую веру в государстве.
Сын Констанция Константин унаследовал от отца симпатии к этому культу. Он сам был превосходным воином, еще при Диоклетиане служил в Никомедии и участвовал в походах в Персию и Египет, а потом блестяще воевал в Галлии против франков и аллеманов. Религиозно настроенный царевич с уважением относился к вере своих солдат и даже имел некое видение, в котором ему явился бог солнца. Но объективно интересы империи все больше склонялись к религии Христа. Причины, по которым государство отвергало христианство, к тому времени уже рассеялись или смягчились. За триста лет оно перестало быть новой и подозрительной религией, превратившись в религию древнюю и почтенную. Узнав его получше, люди убедились, что в нем нет всех тех ужасов и преступлений, в которых обвиняли христиан. Наоборот, это были добропорядочные и мирные граждане, приятные люди и хорошие соседи. Но самое главное, империя обнаружила, что христианство вполне совместимо с устройством государства и прекрасно вписывается в его структуру. Впервые познакомившись с учением Христа, власти могли опасаться, что учение о всеобщем братстве и любви, отвержении мира и неосуждении ближнего будет плохо уживаться с общественным благом и государственной пользой. Эти опасения оказались напрасными. Константин нашел в христианах добрых подданных, послушных власти и своим пастырям. Христиане показали, что могут торговать, судить и воевать не хуже язычников. К тому же религиозное рвение и церковное единство делали их более сплоченными, более энергичными, чем разрозненное и отживавшее свой век язычество. Император понимал, что, если не заставлять христиан приносить жертвы языческим богам, они могут стать преданной и надежной опорой государя. Для этого следовало только провести религиозную реформу.
Но окончательно подтолкнули его к этому события, имевшие отношение скорей к политике, чем к вере. После Диоклетиана в империи наступило время смуты, когда на власть претендовало сразу пять официальных цезарей. После нескольких гражданских войн их число сократилось до двух — Константина и Максенция. В жизни Константина наступил решающий момент: либо он станет императором, победив своего соперника, либо падет от руки Максенция. Силы были неравны: армия Максенция имела большое преимущество в опыте и численности, поэтому даже среди сторонников Константина многие считали предстоящую битву безнадежной. К тому же языческие гадания давали ему дурные предзнаменования, а благоприятные — Максенцию.
Однажды во время похода, когда Константин спал в своей палатке, ему во сне явился некий бог, который повелел изобразить на щитах своих солдат эмблему в виде буквы X, перекрещенной с буквой Р. Такой монограммой обозначались обычно имена людей, начинавшиеся на «х» и «р», или наоборот. Божество пообещало, что с этим знаком император одержит победу над Максенцием. Проснувшись, Константин стал выяснять, кто ему явился, и призванные в палатку христиане объяснили ему, что это был Христос. Тогда Константин выполнил данные ему указания и победил.
В другой версии Константин сначала увидел на небе знамение огненного креста с надписью «сим побеждай», а затем во сне получил повеление сделать знамя в виде полотнища, укрепленного на кресте, с водруженной на нем монограммой ХР в золотом венке. Были и иные варианты этой истории: в небе появлялось блистающее воинство и т. д. Достоверно известно, что после победы Константин в знак благодарности воздвиг в Риме свою статую, державшую в руках перевернутый крест.
В любом случае император получил победу и жизнь благодаря знамению, полученному от Христа. Однако после этого Константин не только не утвердил христианство в своем государстве, но и сам не торопился становиться христианином. Он вел себя как осторожный и умный политик, рассчитывавший каждый шаг. Константин хотел привлечь на свою сторону христиан, а не уничтожить язычество; он укреплял и собирал свое государство, а не разделял. Население в большинстве симпатизировало христианам, но христиан в империи было слишком мало — не больше 10 процентов. Опираться на такое малочисленное меньшинство было слишком опрометчиво. Поэтому о победе Константина на триумфальной арке, воздвигнутой сенатом в честь победы над Максенцием, было туманно написано: «Константин освободил Рим по внушению божества», — без уточнения, какого именно. Языческие ораторы говорили, что победа была дарована ему «каким-то богом», а перевернутый крест в руке статуи мог сойти за меч. Больше того, хотя Константин явно благоволил христианству и крестил своих детей, он сохранил традиционный для императоров титул великого понтифика, то есть главного языческого жреца. В 321 году dies solis, как его называл Константин, то есть «день солнца», становится выходным днем — воскресеньем. Но под «солнцем» можно было подразумевать и Митру, и Аполлона.
Самым решительным шагом Константина в пользу христианства стал Миланский эдикт 313 года, принятый им вместе с соправителем Лицинием после победы над Максенцием. Миланский эдикт предоставил жителям империи свободу совести: каждый мог исповедать ту веру, какую хотел, включая христианство. До этого римляне были обязаны почитать Юпитера, даже если считали верховным божеством Изиду или Заратустру. Теперь все религии стали равны. Запрещались только совсем уж варварские культы в духе современного вуду — с кровавыми жертвоприношениями, сомнительными гаданиями и развратом. Христианство по этому эдикту только входило в число других разрешенных религий, ничем особенным не выделяясь. Правда, поскольку христиане сильно пострадали во время гонений, Константин компенсировал им ущерб, постановив вернуть их конфискованную собственность и восстановить разрушенные храмы. Кроме того, он освободил служителей церкви от общественных повинностей, даровав им те же привилегии, что языческим жрецам и предстоятелям синагог.
После Миланского эдикта ненадолго наступило время свободы совести, когда никого не принуждали быть ни христианином, ни язычником и каждый мог верить, во что хотел. Все знали, что Константин любит христиан, — и это склоняло к новой вере многих, желавших угодить императору, — но не меньше ценит и хороших подданных-язычников. Сам Константин продолжал вести полухристианскую, полуязыческую жизнь, в которой с точки зрения христианства были довольно темные стороны. Особенно мрачно выглядели его отношения в семье. Свою первую жену Минервину Константин оставил, чтобы жениться на красавице Фаусте. Но Фауста, подобно греческой Федре, влюбилась в своего пасынка Криспа, сына Константина от Минервины. Отвергнутая Криспом, она оклеветала его в злом умысле против отца. Поверив жене, император отстранил сына от власти, долго держал его в заключении и, наконец, убил. Через год, узнав правду, он приказал отвести жену в баню и заживо сварить в кипятке. Детали этой истории иногда рассказывали по-другому: например, что Фауста не влюбилась в Криспа, а интриговала против него в пользу собственных детей, что она не сварилась, а задохнулась от жара и т. п., но казни сына и жены императора не оспариваются никем.
Некоторые поступки Константина говорили скорей о языческом суеверии, чем о христианской вере. Например, из гвоздей, которыми Иисуса прибивали к кресту, он сделал себе забрало и шишак для шлема. Своих детей Константин воспитывал как христиан, но сам до последнего откладывал крещение. Даже Первый Вселенский собор он возглавлял, еще будучи язычником. Только перед самой смертью император был крещен Евсевием Никомедийским, епископом, принадлежавшим к секте ариан.
Вправление Константина началась арианская смута — первый из крупнейших церковных расколов, которые сотрясали христианство в течение последующих нескольких столетий. Разразившийся в Церкви богословский кризис имел много разных причин, в том числе и чисто политические. Примирение с властью сделало христианскую веру предметом особой заботы государства, которое часто проявляло ее очень неуклюже. Императорам хотелось видеть Церковь крепкой монолитной силой, цементирующей общество с помощью единства веры. Ради блага государства они начинали подавлять инакомыслие силой и насаждать догматы с помощью указов и репрессий. Этот императорский нажим придавал церковным спорам упорство и ожесточение политической борьбы.
Другая причина заключалась в том, что христианство пришло не на пустое место. Оно легло на почву древних культур, уже давно имевших собственные взгляды и философские теории, свои представления о мире, привычные способы мышления и излюбленные идеи, освященные традициями и подкрепленные национальными склонностями. Новое откровение о Богочеловеке по-разному преломлялось в этих гранях, поворачиваясь то одной, то другой своей стороной, смешиваясь с прежними учениями и пропитываясь духом прошлого.
В христианском мире издавна соперничали две главных богословских школы — александрийская в Египте и антиохийская в Сирии. Каждая из них смотрела на веру под своим углом. Склонных к мистицизму александрийцев больше волновала теория, чем история, поэтому они предпочитали иносказательное и аллегорическое толкование Писания. Страсть к аллегориям зародилась в Египте еще до христианства, перешла от Филона Александрийского и гностиков к Оригену и укрепилась в александрийской школе, оттуда захватила умы почти всех отцов Церкви. Следуя этой манере, александрийцы всегда старались видеть в тексте больше, чем там было написано. В Ветхом Завете они прозревали предвестие Нового. Если в тексте Ветхого Завета упоминалось, например, «слово», то в нем обязательно видели Бога-Слово из Евангелия от Иоанна. В философском плане александрийцы опирались на Платона с его отвлеченными идеями и опорой да духовные первоосновы.
Антиохийцы, наоборот, во главу угла ставили не теорию, а историю. Их интересовал точный и буквальный смысл сказанного. Они боялись вдаваться в слишком свободные аллегории, чтобы не приписать слову Божьему того, чего в нем не было. В Ветхом Завете они видели только то, что там сказано, а не предвестие Завета Нового. Их метод был более научным, основательным и в то же время более приземленным. В плане философии это были скорее последователи Аристотеля.
Споры велись о самой сложной и необъяснимой вещи в христианстве — личности Самого Христа. Его моральное учение, воплощенное в Нагорной проповеди и поражавшее божественной красотой и смелостью, несло печать самоочевидной истины, поэтому принималось почти без толкований. Но вопрос о том, как Бог мог стать человеком, постоянно оставался камнем преткновения. Он был главной осью, вокруг которой вращались богословские баталии, то приближаясь к своему центру, то снова откатываясь в сторону. На протяжении нескольких веков происходило как бы нащупывание истины, где христианская мысль часто спотыкалась и отступала назад, чтобы затем шагнуть немного дальше. Если Бог один и Он исток всего, то откуда берется разнообразие мира? Как соотносятся Бог Отец и Бог Сын? Антиохийская и александрийская школы давали этому разные объяснения, привычные для своей среды и своих традиций. Маятник веры на Востоке долго раскачивался между александрийской и антиохийской системами, создавая при каждом махе новые виды ересей. Александрийская школа породила оригенизм и монофизитство, а антиохийская — арианство и несторианство.
Арианский раскол обнаружился случайно. Арий, один из пресвитеров Александрии, служил в церкви одной из городских лавр. В Александрии «лаврами» называли широкие улицы, делившие город на отдельные районы. У каждой лавры были свои названия и свои пресвитеры, по статусу фактически равные епископам. Они могли участвовать в рукоположении епископов и отлучать мирян от Церкви. Одним из таких важных пресвитеров и был Арий, человек по характеру мягкий и деликатный, склонный к аскетической жизни, в то время уже довольно известный ученый муж, основавший свою догматическую и экзегетическую школу и пользовавшийся всеобщей симпатией и уважением. Он был родом из Ливии, то есть Африки, и принадлежал к богословской школе Лукиана, ученика Павла Самосатского. Высокого роста, худощавый, в простой одежде, безупречный в личной жизни и славившийся как проповедник, к началу арианской смуты он был уже старик.
Биография Ария складывалась сложно. По отзыву одного древнего историка, он был страстным ревнителем веры и, следуя своим убеждениям, часто действовал бескорыстно и во вред себе. Так, он встал на сторону опального Мелетия, потому что тот строго относился к отпадшим от веры во время гонений, в отличие от снисходительного Петра. Однако Мелетий показался ему слишком нетерпимым, и он снова вернулся к Петру. Но Петр отлучил Мелетия от Церкви, то есть тоже проявил нетерпимость, и Арий опять примкнул к Мелетию и был отлучен вместе с ним. Только когда Петр погиб мученической смертью, Арий вернулся в его партию, принеся покаяние, и стал пресвитером. Своим красноречием, ученостью и религиозным рвением он снискал такое уважение й симпатию, что его кандидатура стала одной из основных при выборе нового александрийского папы. Голоса между ним и Александром разделились почти поровну, но избран был Александр. О том, как отреагировал на эту неудачу Арий, есть два противоположных свидетельства. Согласно арианину Филосторгию, Арий сам великодушно отказался от сана в пользу Александра. Согласно православному Феодориту — затаил злобу на Александра, что и сыграло важную роль в возникновении арианства.
Началось все с того, что Арий как-то услышал от александрийского епископа Александра фразу: «Бог един в Троице и троичен в единице», — и решил, что это проповедь савеллианства. Для прояснения вопроса была назначена дискуссия между Арием и архипресвитером Коллуфом, на которой Арий был признан еретиком и отлучен от Церкви. Однако на сторону Ария встали треть александрийских епископов, множество диаконов и некоторые ливийские епископы, в том числе влиятельный Секунд Птолемаидский. Епископ Александр не желал раскола и хотел уладить дело миром, но тут возмутился уже архипресвитер Коллуф: обвинив Александра в потакании еретикам, он объявил себя епископом и начал рукополагать пресвитеров. Тогда епископ Александр созвал собор из подчиненных ему епископов и снова осудил Ария. В ответ Арий обратился к авторитетному епископу Евсевию Никомедийскому, дружившему с самим императором Константином и возглавлявшему кафедру в Никомедии, где находилась императорская резиденция (что придавало ему особое значение и вес). Евсевий написал Александру письмо, стараясь примирить его с Арием, но тон его послания звучал слишком властно, и Александр усмотрел в нем покушение на свои права и достоинство александрийской кафедры. Примирение не состоялось.
После этого Арий развернул широкую агитацию своих идей, прибегнув к своеобразному способу: он стал сочинять песенки для простонародья (отдельно для мельников, матросов, странников и т. д.), пропагандируя в них свое учение. Предполагалось, что эти песни будут распевать за работой или в пути. В свою очередь, Александр, увидев, что дело зашло слишком далеко, начал рассылать послания другим епископам, обосновывая и разъясняя свои взгляды. Дело наконец дошло до императора. Константин больше всего был озабочен единством империи и согласием внутри Церкви; его не устраивали волнения и споры, которые грозили новыми смутами и беспорядками, особенно в Египте, поставлявшем хлеб чуть ли не во всю империю. Он не стал вникать в детали спора и положился на мнение своего приближенного Евсевия Никомедийского, смотревшего на арианство снисходительно, как на какое-то ребячество, которому не следует придавать никакого значения. Император сам написал письма Арию и Александру, решив рассудить и примирить противников. Позиция его была очень практичной: он считал, что ни епископу, ни пресвитеру вообще не следовало поднимать спор о таких темных вещах, которые только зря сбивают с толку верующих, и успокоиться на том, что они оба почитают Бога и признают Иисуса Христа. «Важнее всего мир и согласие; берите пример с греческих философов, которые много спорят, но сохраняют спокойствие и уважение друг к другу. Ведь это же пустые слова, споры по ничтожному вопросу... Возвратите мне мирные дни и спокойные ночи. В противном случае мне не останется ничего другого, как стенать, обливаться слезами и жить без всякого покоя».
Письмо императора повез епископ Осий Кордубский. Выполнив свое поручение, он вернулся к императору с докладом, что положение на самом деле гораздо более серьезно, чем полагает Константин, и раскол Ария грозит самим основам христианской веры. Безразличный прежде к арианским спорам, Осий с этого момента стал ярым антиарианином и ключевым борцом с ересью вместе с другим богословом, будущим светилом Церкви Афанасием Александрийским.
Чем же был так опасен Арий? С точки зрения Церкви, его учение грозило нарушить единство человека с Богом, а значит, разрушить всю суть христианства. В чисто логическом смысле Арий был, возможно, прав, но его правота приводила к представлению, что во Христе человек соединяется не с Богом, а только с Его творением. Получалось, что никакого боговоплощения не произошло. Между тем объединение Бога с человеком — ключевой момент для христианства. В конце концов, моральное учение христиан можно представить и без самого Христа. Его элементы встречаются в других религиях и философиях прошлого. Например, принцип «отвечай добром за зло» есть у Сократа. Толстой как раз хотел создать такое нравственное евангелие без Бога. Но таинство евхаристии без Христа представить невозможно. А евхаристия — это лекарство бессмертия, как говорил Игнатий Богоносец. Без Христа можно быть нравственным и высоко духовным, но бессмертным быть нельзя. По словам апостола Павла, «если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна».
В споре ариан, как и много раз впоследствии, еретики опирались на логику, а ортодоксы — на сотериологию, то есть на спасительную силу христианства. Для православия важно то, что христианство спасает, а не то, что оно логично. Пусть лучше учение будет нелогичным, чем не спасительным. В этом смысле христианство не рационально и даже не сверхрационально — оно чудесно. Вот почему святой Афанасий опровергал Ария не логикой, а практикой, то есть сотериологией. Для него самым главным было: если Арий прав, то христианство бесполезно.
Арий был последователен и этой последовательностью подчеркнул неясность христианских представлений о троичном Боге. Он спровоцировал дискуссию, которая в Церкви могла существовать только в виде ереси. В конце концов споры вокруг Ария распространились по всей империи и затронули даже язычников. «Дело дошло до такой нелепости, — писал историк Сократ Схоластик, — что над христианством стали смеяться публично, даже в театрах». К арианской смуте добавились уже описанные проблемы с разными датами празднования Пасхи. Расстроенный император призвал всех епископов собраться вместе и решить эти и многие другие накопившиеся в Церкви вопросы.
Этот всеимперский богословский съезд получил название Первого Вселенского собора.
Читайте в приложении: О лицах Св. Троицы. Александр и Арий