Для стороннего наблюдателя история Церкви — это прежде всего история расколов. Когда читаешь церковные хроники, хорошо заметно, что в течение столетий она все больше распространялась вширь, одновременно разваливаясь на части. Если взять пример из астрономии, можно сравнить ее с одной из тех «горячих» звезд, которые несутся и через космос с пылающим термоядерным ядром, по дороге разрываясь и теряя свою массу. Центробежные силы в Церкви были больше центростремительных: брошенная в мир, она неуклонно двигалась к истине, роняя откалывавшиеся по пути куски.
Одна из первых больших трещин, появившихся в ее фундаменте, появилась в начале III века и была связана с соперничеством Каликста и Ипполита. На протяжении первых двух столетий христианства дисциплина в Церкви постепенно падала. Суровый ригоризм первой прозелитской Церкви со временем смягчался в сторону все большей терпимости и свободы. В Риме строгие и требовательные папы Элефевр и Виктор сменились умеренным Зефирином, а потом и совсем мягким Каликстом. Каликст был настолько снисходителен и либерален, что возмутившаяся часть римских верующих в противовес ему выбрала другого папу — св. Ипполита.
Ипполит постоянно клеймил и разоблачал своего соперника. В его изложении жизнь Каликста больше походила на похождения бессовестного проходимца и пройдохи, чем на биографию римского епископа. По версии Ипполита Каликст был неверный раб, которому его господин, христианин по имени Кариофор, поручил вести свои дела. Каликст растратил казну и попытался сбежать, но Карифор его настиг и отправил работать на мельницы. Однако Каликст не унялся и там: он ворвался в синагогу и устроил беспорядки, после чего его отдали под суд и отправили на рудники в Сардинию. Даже римский папа Виктор был о нем такого плохого мнения, что, когда император Коммод согласился освободить сардинских христиан, вычеркнул из списков только одного Каликста. Несмотря на это, Каликст все-таки вышел на свободу. Когда Виктор умер, он вернулся в Рим, втерся в доверие новому папе Зефирину и стал сначала пресвитером, а потом и папой.
Как римский епископ Каликст, по мнению Ипполита, также проявил себя не лучшим образом: он совершил множество церковных проступков и грехов, выражавшихся главным образом в его чрезмерной снисходительности. Каликст принимал в Церковь без разбора всех отлученных и покаявшихся еретиков; говорил, что епископа нельзя низложить, даже если он впадет в смертный грех; делал священниками людей, состоявших во втором и третьем браке, и спокойно относился к тому, что клирики женятся, не оставляя своих церковных должностей. Кроме того, он ввел в Церкви второе крещение и покровительствовал убийцам и прелюбодеям.
Последнее обвинение нужно прояснить. Каликст выступал за признание браков знатных римлянок с рабами. В Риме женщины аристократического происхождения не имели права выходить замуж за рабов и мужчин низшего сословия. Такие отношения допускались только как сожительство — конкубинат— без всяких юридических обязательств. Патрицианки при этом теряли свои родовые сенаторские права и титул clarissima, «светлейшая». Дети также лишались наследственных прав, поэтому женщины часто не желали иметь детей от мужей-конкубинариев. Каликст из милосердия разрешил христианкам из высших сословий выходить замуж за рабов, вольноотпущенников и безродных римлян, то есть сделал такой брак законным сточки зрения Церкви. По мнению Ипполита, это и было одобрением прелюбодеяния и абортов, к которым могли приводить подобные браки.
Между Ипполитом и Каликстом имелись и чисто богословские разногласия. Ипполит и его сторонники настаивали на абсолютной божественности Иисуса (Отец и Сын — два образа божества), за что их обвиняли в отступлении от монотеизма. Каликст называл Ипполита двубожником и сектантом, а тот его — савеллианином. Большинство христиан было на стороне более мягкого Каликста, но борьба их так ничем и не кончилась: оба погибли во время очередных гонений.
Вражда продолжилась и после смерти Каликста при его преемниках Урбане и Понтиане. В конце концов власти, раздраженные раздором между двумя христианскими партиями, выслали на Сардинию и Урбана, и Понтиана, а римская община выбрала нового единого папу Антероса. На этом первый церковный раскол закончился.
Вскоре за первым расколом последовал второй. В 248 году в Карфагене епископом выбрали Киприана, человека достойного, но крестившегося всего за два-три года до избрания и поэтому, по мнению части паствы, не заслуживавшего такой чести. Как раз в это время начались гонения Деция, и Киприану пришлось бежать, чтобы управлять Церковью из тайного убежища. Это поставили ему в вину, напомнив слова из Евангелия о плохом пастыре, который, увидев волка, оставляет овец и убегает. Авторитет Киприана упал, зато вырос авторитет мучеников и исповедников веры, которые стали чувствовать себя выше епископа и давать ему указания. Они принимали решения, кого из отступников, отпадших от веры во время гонений, можно принимать в Церковь, и выдавали им специальные оправдательные записки, libelli pacis, часто без всякого разбору. Нередко записки был и даже без указания имени, их мог взять любой и предъявить как доказательство своего прощения. С такими оправдательными справками падшие толпились вокруг епископов, уже не прося, а требуя восстановить их в церкви. Некоторые мученики самого Киприана считали чуть ли не падшим, поскольку он сбежал от гонений.
Киприан оказался в неудобном положении; ему пришлось выступать против почитаемых всеми исповедников веры. Он писал, что в двери церкви «можно стучаться, но нельзя их взламывать», и призывал мучеников быть осмотрительней в выдаче libelli pacis.
После окончания гонений и возвращения Киприана в Карфагене состоялся собор, где решался вопрос об отступниках. Их обнаружилось огромное количество: Церковь, по признанию самих христиан, лежала в развалинах. Многие из них были отлучены от Церкви и образовали особую партию, которая избрала своего епископа Фортуната. Стоявший во главе раскольников Новат обратился за поддержкой в Рим.
В Риме в это время происходили свои раздоры. Авторитетный пресвитер Новациан выступил против папы Корнелия. По мнению Новациана, Корнелий слишком мягко относился к отступникам и слишком легко принимал их в Церковь. Произошел раскол, в котором одна сторона постаралась всячески очернить другую. Новациан объявил Корнелия отступником от веры. Корнелий называл Новациана бесноватым, трусом и клятвопреступником. Папа рассказывал, что, когда во время гонений христиане просили у Новациана помощи, тот якобы отказался от своего пресвитерства, сказав: «Я держусь другой философии», — и, уехав из Рима, занялся литературой. К тому же, по словам папы, Новациан был так честолюбив, что римские пресвитеры и исповедники взяли с него клятву, что он никогда не будет претендовать на епископский сан, однако Новациан ее нарушил. Он отыскал где-то в глуши трех невежественных епископов, пригласил в Рим, запер у себя в доме, напоил, и после этого они произвели его в епископы. Когда от Новациана стали разбегаться даже его верные сторонники, он от отчаяния прибег к такой тактике: всех, кто приходил к нему причащаться, хватал за руки и требовал дать клятву, что они никогда его не оставят и не перейдут к Корнелию. Только после их согласия он давал им причаститься, и вместо «аминь» они провозглашали: «Я никогда не перейду к Корнелию». В таком виде папа Корнелий представлял Новациана.
При императоре Валериане Новациан погиб мученической смертью, но раскол на этом не кончился. Новацианство существовало еще несколько столетий и сумело заслужить уважение даже православных христиан. Новациане отличались исключительной нравственной чистотой и строгостью личной жизни. Благодаря этому они находили сторонников среди всех приверженцев сурового благочестия и церковной дисциплины. Во время бурных споров о Троице и природе Христа новациане были союзниками православных, поскольку придерживались тех же догматов. Позже императоры-христиане, преследовавшие ереси, вычеркивали их из списков еретиков. Даже Иоанн Златоуст отзывался о новацианах с симпатией и почти соглашался принять их в церковное общение. В сущности, именно стремление к чистоте отделило новациан от ортодоксов. Церковь казалась им запятнанной общением с отступниками. Они считали, что падших должна прощать не Церковь, а только Бог.
В связи с новацианами в Церкви возникла новая проблема — нужно ли перекрещивать их в случае раскаяния? Этот вопрос вызвал новую волну споров, на этот раз между Римом и Карфагеном. Что такое крещение и как соотносятся форма крещения и учение тех, кто крестит?
Понятно, что чем дальше стояла ересь по форме и учению от ортодоксального христианства, тем больше было оснований перекрещивать раскаявшихся еретиков. Гностиков перекрещивали, не задумываясь; над монтанистами уже задумались: догматически они были православными, но добавляли в учение свои пророчества, — но все же решили перекрещивать. Новациане, однако, не отличались от православных ни догматически, ни канонически, хотя считались схизмой и сами повторно крестили обращавшихся к ним православных. Папа Стефан в Риме решил не перекрещивать обращавшихся новациан, а в некоторых случаях даже сохранять за ними церковные должности, которые они имели у новациан. Стефан хотел проявить мягкость, в противовес суровым новацианам, и тем самым привлечь отступников.
Но на Востоке продолжали придерживаться мнения, что надо перекрещивать всех еретиков, включая новациан. Киприан собрал в Карфагене собор из 31 епископа, еще раз подтвердивший эту практику. В том же духе он написал послание Стефану, уточнив, что поданному вопросу каждый епископ может принимать решение сам, за что даст потом ответ Богу. Стефан, заранее зная содержание послания, не только не выслушал послов Киприана, которые привезли акты Карфагенского собора, но даже не пустил их в дом. Киприану он написал, что тот должен подчиниться ему, Стефану, как римскому папе и главному епископу Церкви, а до тех пор он отлучается от церковного общения. Такие же послания были отправлены двум другим христианским авторитетам того времени: Дионисию Александрийскому и Фирмилиану Кесарийскому.
В ответ Киприан собрал в Карфагене новый собор (256 год), уже с 87 епископами, который подтвердил прежнее мнение, и списался с Дионисием и Фирмилианом. Дионисий занял примирительную позицию, посоветовав Стефану не разжигать раздоры в церкви, а Фиримилиан поддержал Киприана и выразился в том смысле, что папа Стефан, отлучив восточную Церковь, отлучил сам себя.
Стефан пробыл на епископской кафедре в Риме всего три года; после его смерти спор уже без прежней горячности продолжался между его преемником Ксистом II и Дионисием, пока постепенно не заглох сам собой. Как в это время поступали с обращенными еретиками, не известно: видимо, каждый епископ действительно решал вопрос по своему усмотрению. В 314 году собор в Арле принял окончательное решение: еретиков надо только спрашивать, как они веруют в Св. Троицу, и если оказывается, что веруют правильно, то принимать без повторного крещения. Это постановление было подтверждено правилами Никейского, Константинопольского и Трулльского соборов. Так вопрос был решен на практике.
В теории все было сложнее. Стефан считал, что христианские таинства остаются истинными и за пределами Церкви, поэтому перекрещивать еретиков незачем. Киприан говорил, что вне Церкви нет ничего истинного: ни крещения, ни мученичества, ни праведной жизни и т. д. Он не делал различия между сектантами и схизматиками, для него они были на одно лицо: все, кто не в Церкви, — «противники Бога и антихристы». Киприан ссылался на слова Павла: «Един Господь, едина вера, едино крещение» (Ефес., IV, 5). Поэтому всех надо перекрещивать.
Но что делать, если вера едина, а Церковь — расколота? Стефан отвечал так: еретики верят в Св. Троицу, значит, их крещение истинно. Киприан думал иначе: вне «правильно учащей» Церкви вообще невозможна никакая вера. «Кто не имеет матерью Церковь, не может иметь отцом Бога», — утверждал он. Поэтому вера у еретиков — лишь видимость, подобие настоящей веры. Даже если еретик пострадает за имя Христа, он не станет мучеником и исповедником. Ведь и Сам Христос, в которого верят православные, совсем не тот же самый, в которого верят гностики или монтанисты.
Киприан выдвигал и другой аргумент: у сектантов и схизматиков нет епископской преемственности, а значит, нет и благодати, которая передается только через рукоположение епископов. Пусть крещаемый еретик и верит в Бога, но благодати при крещении он не получит, а значит, крещение не состоится. Сторонники Стефана считали, что на такого еретика достаточно наложить руки (то есть сделать конфирмацию, подтверждение веры), чтобы сообщить нисхождение на него Св. Духа, а второй раз крестить не надо. Киприан возражал, что если еретики могут крестить, то могут и возлагать руки и делать конфирмацию: где Иисус, там и Св. Дух. Кроме того, крещаемый помазывается елеем, который освящается на алтаре: если еретики могут это делать, то могут и совершать евхаристию. А значит, спастись можно и вне Церкви. Чтобы не допустить такого вывода, следует признать, что все, в том числе и крещение, возможно только в Церкви. Тот, кто этого не признает — например, папа Стефан, — еще худший враг Церкви, чем сами еретики. Именно так и писал Фирмилиан Кесарийский, называя Стефана защитником еретиков. Римские христиане пытались возражать, что не так важно, кто крестит, как то, во что верует крещаемый: по его вере на него нисходит благодать крещения. Но Киприан настаивал, что единство Церкви важнее единства веры. Даже если православный и схизматик верят одинаково, но последний по каким-то причинам отошел от Церкви, он тут же теряет все дары Св. Духа, которые могут изливаться только в Церкви. Церковь — это не просто общество верующих, а общество объединившихся вокруг епископа. Где епископ, там и Церковь. Без епископа нет никакой веры, никакой благодати, никаких таинств. В совершении таинств епископ и священник играют ключевую роль. Совсем не безразлично, кто тебя крестит, православный или еретик. Еретик — грешник, «грешника Бог не слушает» (Ин. IX, 31), в нем нет Св. Духа, как же он может творить таинства? Отсюда Киприан делал вывод, что еретики и схизматики — те же язычники, их таинства не имеют никакого значения, поэтому их надо перекрещивать.
В конце концов Церковь признала правоту Стефана. Учение Киприана, человека вполне православного, признанного святого, блестящего логика и полемиста, объективно таило в себе опасность, которая вскоре привела к новому расколу — донатизму.
Гэнения Диоклетиана с особенной силой ударили по Африке, где власть принадлежала жестокому правителю Максимиану. Карфагенская церковь во главе с Менсурием старалась смягчить этот удар, не раздражая власти чрезмерным мученическим рвением и по возможности идя на уступки и даже хитрости. Например, когда от христиан потребовали выдать и сжечь их священные книги, Менсурий подложил в базилику церкви еретические сочинения и выдал их за православные. Обман раскрылся не сразу, позже гонения поутихли, и дело было закрыто.
Этот поступок вызвал нарекания христиан-ригористов. Последние еще при Киприане составили отдельную партию, противостоявшую партии умеренных. Ригористы считали недопустимыми любые уступки и послабления там, где следует мученичеством свидетельствовать свою веру.
Менсурий, предвидя их недовольство, сам вступил в переписку с их главой Секундом Тигизинским и попытался объяснить свои поступки. Секунд резко ответил, что придуманный Менсурием подлоге книгами недопустим: во-первых, потому, что недостоин христиан, а во-вторых, он может ввести в соблазн других собратьев.
Ригористы вообще были недовольны тем, как Менсурий и карфагенская Церковь относились к мученичеству. В то время исповедниками становились не только те, кого языческие власти привлекали к ответу, но и некоторые добровольцы, которые сами заявляли на себя, чтобы подвергнуться мученической смерти. Церковь считала такое поведение самонадеянным, ненужным и вредным для христиан. Часто дело обстояло еще хуже, и в исповедники записывались всевозможные проходимцы и мошенники, которые с помощью заключения в тюрьме надеялись избавиться от долгов и пожить за счет сердобольных христиан, заодно снискав себе славу и почет.
Менсурию пришлось объявить, что добровольцы и лица, пострадавшие не из-за Иисуса, а по другим причинам, не будут считаться мучениками Церкви. Ригористов это возмутило, и они набросились на Менсурия с обвинениями. Сохранилось описание деяний Менсурия него архидиакона Целестина с точки зрения партии исповедников. Целестина обвиняли в том, что он поставил у входа в тюрьмы людей с ремнями и плетьми, чтобы не пускать к арестованным христианам тех, кто хотел оказать им помощь. Они будто бы отбирали у них пищу и разбрасывали собакам.
После смерти Менсурия (311 год) в карфагенской Церкви начался разброд. Большинством местных христиан был избран помощник Менсурия архидиакон Цецилиан, который хорошо знал дела Церкви и следовал мягкой линии своего предшественника. Сторонники Цецилиана постарались поскорей собрать собор из местных епископов и посвятить его в епископский сан. Но не успела закончиться хиротония, как в Карфагене появился Секунд Тигизинский с 70 нумидийскими епископами и объявил посвящение Цецилиана недействительным, потому что его совершил отступник Феликс Аптунгский: как предатель веры, он, по мнению ригористов, мог давать только проклятия, а не благословения.
Не желая обострять ситуацию, Цецилиан предложил своим противникам отменить хиротонию и самим посвятить его в сан. Это предложение очень обрадовало нумидиийцев: они решили, что во время процедуры рукоположения, когда Цецилиан преклонит голову, они наложат на него руки не как на епископа, а как на кающегося и тем самым лишат его даже диаконского сана, отрезав все пути к епископству. Но Цецилиан вовремя передумал, и нумидийцы тут же созвали свой собор, который постановил считать посвящение Цецилиана в епископы недействительным, а его самого — низложенным и отлученным от Церкви.
В дело вмешалась некая Люцилла, богатая вдова из Карфагена, невзлюбившая Цецилиана за то, что тот потребовал от нее отказаться от поклонения мощам какого-то не совсем надежного мученика, пригрозив в случае отказа не допускать ее до причастия. Люцилла предложила нумидийцам богатый подарок, чтобы они избрали на карфагенскую кафедру чтеца Майорина, домашнего человека Люциллы. Так в Карфагене появилось сразу два епископа, Цецилиан и Майорин, и возник новый раскол.
В это время в империи произошли важные перемены — христианство стало государственной религией. Император Константин Великий щедро изливал благодеяния на официальную Церковь, обходя при этом раскольников и еретиков. Возмущенные майоранисты — позже их стали назвать донатистами по имени Доната, преемника Майорина, — обратились к Константину с просьбой рассудить их с противниками и определить, кто на самом деле является законной Карфагенской Церковью. В судьи они попросили епископов из Галлии, считая их самыми беспристрастными в этом вопросе, поскольку среди них не было отпадших от веры: галльские церкви избежали гонений при Диоклетиане, поскольку Галлия тогда находилась под властью милостивого и благочестивого Констанция Хлора.
Константин удовлетворил их просьбу. В 313 году в Риме состоялся собор под председательством трех галльских епископов — Ретикия Отенского, Матерна Кельнского и Марина Арльского, — который решил дело в пользу Цецилиана. Но донатисты обжаловали решение собора, ссылаясь на его немногочисленность и отсутствие каких-то важных документов, которые якобы могли изменить вердикт суда. Они предложили провести подробное расследование в самой Африке, на что терпеливый Константин дал свое согласие. По его приказу языческие власти (Константин сам еще не был христианином) в лице проконсула Африки Элиана начали расследование тяжбы христиан. Проведя допросы официальных должностных лиц и чиновников администрации, в том числе одного жреца, Элиан выяснил, что Феликс Аптунгский не совершил отступничества. Документ, на который ссылались донатисты и где говорилось, что Феликс якобы выдал властям священные книги, оказался подложным письмом, написанным кем-то из противников Феликса. Обвинения против него были сняты, а посвящение Цецилиана в сан признано законным. После этого в Галлии состоялся еще один собор, где нумидийские епископы были окончательно лишены сана и отлучены от церковного общения.
Донатисты, однако, сдаваться не собирались. Они обратились напрямую к Константину, прося его решить дело своей властью. Константин с поистине христианским терпением устроил еще один, императорский суд и вынес решение в пользу Цецилиана (316 год). Стараясь справиться с расколом и желая мира Церкви, он попытался удовлетворить обе стороны и запретил появляться в Карфагене как Донату, так и Цецилиану. Это не помешало обоим противникам в скором времени снова оказаться в Карфагене, где раскол вспыхнул с новой силой. Несмотря на указы Константина против донатистов, число раскольников все увеличивалось и в 330 году насчитывало уже 217 человек одних только епископов. Донатисты чувствовали себя так уверенно, что разрушили в Карфагене православную церковь, построенную по приказу императора. Константину пришлось восстанавливать ее на свои личные средства. В 345 году у донатистов были свои епископы уже в Риме и Испании.
К этому времени в Африке зародилось новое христианское течение, еще более суровое и радикальное, чем донатистское. В сельских районах появились люди, которые бродили вокруг хижин (по-латыни — circum celias, за что их и прозвали цир-кумцеллионами) с огромными дубинами и занимались попрошайничеством и грабежами. Своим дубинам они придавали большое значение и называли их «израилями», уподобляя жезлам еврейских патриархов. Смыслом своего существования циркумцеллионы считали мученичество и смерть за веру. Они не хотели ждать, когда за ними придут язычники, а сами устраивали на них набеги, надеясь, что их убьют во время схватки. Вооруженные своими священными дубинами, они сколачивали банды и нападали на проезжавших по дороге путешественников, но не для того, чтобы их убить, а для того, чтобы быть убитыми. Окружив испуганных людей, они требовали, чтобы те закололи их мечами или умертвили каким-нибудь другим способом, угрожая в случае неповиновения насмерть забить их дубинами. Некоторые жертвы этих странных нападений, не желая устраивать бойню, шли на хитрость и, связав циркумцеллионов, якобы для того чтобы их казнить, поскорей удалялись прочь. Циркумцеллионы были буквально одержимы жаждой смерти и искали ее везде, где только могли, а когда удобного случая не подворачивалось, просто бросались в реку или костер. Такие случаи происходили каждый день.
Несмотря на эту самоубийственную манию, они на протяжении многих лет оставались довольно многочисленны и наводили страх на целую страну. Этот страх еще больше усилился, когда во главе циркумцеллионов встали два донатиста, Фазир и Аксид. Под их руководством циркумцеллионы начали нападать на мирных жителей, освобождать рабов и сжигать усадьбы богачей. Встречая на дороге богатые экипажи, они вытаскивали оттуда господ и заставляли их бежать впереди лошадей, а на их место сажали рабов. Других господ брали в плен и принуждали делать тяжелую работу, ворочая жернова на мельнице. Власти с переменным успехом вели борьбу против повстанцев; им удалось уничтожить несколько банд, но движение циркумцеллионов продолжалось. Часто они обращали свой гнев на православных епископов, особенно на тех, кто перешел в православие из донатистов. Их подвергали многодневным пыткам, отрезали языки, отрубали пальцы и выкалывали глаза. Одного епископа ослепили, залепив ему веки негашеной известью и залив уксусом. Их боевой лозунг был «Deo laudes» — Богу слава.
Император Констант направил к донатистам посольство с богатыми дарами и обещанием своей дружбы и милости. Донат ответил послам: «Какое дело императору до Церкви?» — и призвал других епископов не принимать дары от императора. Те, в свою очередь, послали глашатаев на рынки и призвали циркумцеллионов к борьбе за веру. Циркумцеллионы сделали запасы хлеба, приготовились к длительной войне и напали на конвой императорских послов. «Правильно учащие» призвали на помощь императорские войска. Циркумцеллионы были рассеяны, вожди донатистов арестованы, некоторые из них казнены. Донат Великий, как называли его единомышленники, был сослан и умер в ссылке. Храмы донатистов были переданы православным, и в 349 году на Карфагенском соборе объявлено об объединении церквей.
В 361 году к власти пришел Юлиан, прозванный Отступником. Донатисты попросили его восстановить справедливость и вернуть им захваченное имущество. Насилие, допущенное при Константине, бумерангом ударило по православной Церкви. При поддержке императора донатисты отобрали свои храмы, убили нескольких епископов, других лишили сана и подвергли «покаянию» (то есть лишил общения). Епископам выбривали головы, как бы для того, чтобы снять с них полученную благодать. Так же вычищались и храмы: стены покрывались свежей штукатуркой, престолы разламывали или скоблили скребками, освобождая их от скверны, Святые дары, приготовленные к причащению, и освященное миро выбрасывали на улицу. Православных заставляли на вопрос «Кто ты?» отвечать «язычник» и подвергали вторичному крещению как нехристиан.
Однако как только донатисты восторжествовали над своими противниками, в их рядах начались внутренние разногласия. От основного ядра сектантов откололось несколько новых групп — урбаненсы, клаудианисты, рогатисты, макси-мианисты. Последняя секта была основана диаконом Мак-симианом, родственником Доната. В 392 году карфагенский епископ Примиан, бывший, как и его предшественник Пармениан, «правоверным» донатистом, отлучил Максимианаот общения за неуступчивость и надменность. Максимиан немедленно собрал собор из 100 своих единомышленников, которые объявили его епископом и предложили всем христианам в течение шести месяцев перейти на их сторону. Не сделавшие этого автоматически считались отлученными от Церкви. Примиан собрал 310 епископов, лишил Максимиана диаконского сана и дал ему и его сторонникам восемь месяцев на размышление, после чего они также должны были считаться отлученными от Церкви. На стороне Примиана было явное преимущество, поскольку он пользовался поддержкой властей и открыто объявлял через глашатаев: «Кто войдет в общение с максимианистами, того дом будет сожжен».
Вскоре власть в Риме сменилась, и вся ее сила снова обратилась в другую сторону. Сектанты стали массами переходить из донатистской церкви в православную. Чтобы облегчить этот процесс, православные признали крещение у донатистов и стали принимать их без покаяния, с сохранением должности и сана. Православная церковь приобрела себе сильного сторонника в лице Августина, который вызывал донатистов на соборы и дискуссии, надеясь переубедить их силой своего слова. Донатисты всячески избегали таких предложений; известен случай, когда одного епископа тащили на собор и он по дороге бросился в воду, а потом попытался сломать себе ногу, лишь бы не идти на встречу с Августином.
Наконец в 410 году, через сто лет после возникновения раскола, в Карфагене состоялась встреча донатистов и православных для окончательного решения вопросов о вере. На дискуссии присутствовали 286 католических и 279 донатистских епископов, была создана специальная комиссия для расследования дела, в которую вошли по восемнадцать епископов и два нотария (секретаря) с каждой стороны; из этих восемнадцати семь участвовали в прениях, семь были их советниками, а четыре считались «хранителями бумаг». Третейским судьей император Гонорий назначил своего трибуна и нотария, язычника Маркеллина. Противники заранее договорились о том, что будет после того, как победит одна из сторон: католики должны были снять с себя сан и вступить в донатистскую церковь в качестве мирян, а донатисты — перейти к православным в своем сане. Такое неравенство было вызвано тем, что католики хотели с помощью уступок заманить на дискуссию капризничавших и уклонявшихся донатистов.
Первое заседание конференции утонуло в бумажной волоките. Донатисты пожелали проверить подлинность подписей католических епископов под грамотой, удостоверявшей их участие в дискуссии, и для этого вызывали каждого из них лично; потом они также представили самих себя, на чем первое заседание закончилось. Второе заседание отложили, потому что не были готовы протоколы первого. На третьем донатисты выпытывали у католиков, кто и зачем обратился к императору с просьбой устроить эту дискуссию, и предлагали отменить ее на том основании, что время для ее проведения уже пропущено. Глава донатистов Петилиан потребовал, чтобы православные определились, как они хотят вести дискуссию: исходя из Священного Писания или императорских законов — и какую сторону нужно считать истцом, а какую — ответчиком. Наконец, дошли и до основных вопросов. Какая церковь истинная, донатистская или православная? Был ли Феликс Аптунгский преступником? Правильно ли осужден Цецилиан? Из протоколов следует, что заседание продолжалось до глубокой ночи, на нем выступали 587 раз, и Петилиан под конец потерял голос. Это не помогло: Маркеллин признал, что победило православие. Церкви постановили у донатистов отобрать. Донатисты немедленно объявили, что Маркеллин был подкуплен православными, и отказались оставить храмы; в случае насилия они угрожали самосожжением. Хлебопеков они призвали не печь хлеб для православных и уморить их голодом. Они интриговали против Маркеллинадо тех пор, пока тот не был казнен по обвинению в узурпации власти.
Все это продолжалось до тех пор, пока императорская власть в Африке не рухнула. Волна вандальского нашествия захлестнула всех. Вандалы больше благоволили донатистам, сторонники которых, циркумцеллионы, воевали вместе с ними против православных. Но донатисты пережили и вандалов: последние упоминания о них встречаются в VII веке у папы Григория Великого. Дальше их следы теряются.
Читайте в приложении: Догматическая сторона раскола Доната
Епископ Никопольский Мелетий и епископ Александрийский Петр во время гонений оказались в тюрьме в одной камере. Между ними произошел спор, как нужно поступать с раскаявшимися отступниками. Мелетий стоял за строгий подход: суровое продолжительное покаяние и разжалование клириков в миряне, — а Петр настаивал на мудрой снисходительности. Не придя к согласию с Мелетием, Петр повесил свою одежду поперек камеры и сказал сидевшим с ними узникам: кто поддерживает мое мнение, пусть перейдет по эту сторону завесы, а кто согласен с Мелетием, пусть перейдет на его сторону. Большинство перешло на сторону Мелетия. Так начался раскол мелетиан.
Мелетий организовал собственную «церковь мучеников», которая догматически ничем не отличалась от православной, и начал ставить в египетских епархиях своих епископов, объясняя это тем, что во многих из них епископы отсутствуют, поскольку находятся в тюрьме. При этом он не спрашивал разрешения ни у епископов, сидевших в тюрьме, ни у александрийского епископа Петра, в чьем ведении находились епархии. Даже в самой Александрии Мелетий отлучил двух ке-риодевтов (пресвитеров, исполнявших обязанности епископов) Петра и поставил на их место своих людей. Петр в письме из тюрьмы призвал епископов не иметь общения с Мелетием и поставил на соборе 305–306 годов вопрос об отлучении его от Церкви, обвинив Мелетия, в числе прочего, в поклонении идолам.
После этого Мелетий окончательно откололся от Церкви и стал жаловаться императору на Петра. Никейский собор еще раз осудил Мелетия, специально указав в 6-м правиле, что епископ Александрийский имеет права в своих областях согласно «древним обычаям». Однако мелетианские епископы на Никейском соборе не только не были отлучены от Церкви, а даже оставлены в сане без права управления епархиями, но с правом замещать вакантные должности после смерти православных епископов. Таким образом, мелетианская церковь стала естественно сливаться с католической, то есть всеобщей. В то же время многие мелетианские епископы встали на сторону Ария и объединились с ним в арианской ереси.
С древности существовало два обычая праздновать Пасху: малоазийская (сирийская) и западная. Первая праздновала не воскресение Христа, а ту иудейскую Пасху, которую накануне Тайной вечери справлял Сам Христос. Этот день был жестко закреплен в лунном иудейском календаре — 14 нисана — и в разные годы приходился на разные дни недели. В празднование своей Пасхи малоазийцы вкладывали прежде всего мотив единения учеников с Христом — именно здесь произошло первое причащение хлебом и вином — в синтезе с будущим страданием и будущей славой Христа.
Западные христиане не знали иудейского календаря и в праздновании Пасхи ориентировались на день воскресения Христа, который пришелся на первое воскресенье после первого весеннего полнолуния и поэтому так же должен был праздноваться и в будущем, независимо оттого, на какое число падал этот день. Акцент ставился на славе и торжестве Христа, воскресшего из мертвых и воскресившего вместе с тем всю человеческую природу.
По этой причине, а также из-за путаницы в календарях и летосчислениях Пасху в сирийской Церкви справляли иногда на 4–5 недель раньше, чем в александрийской. В Риме вообще использовали свой календарь, где первое равноденствие приходилось не на 21, а на 25 марта. В результате, например, в 387 году Пасху праздновали в Александрии 21 марта, а в Риме — 25 апреля.
Вопрос о праздновании Пасхи поднимался несколько раз и с каждым разом ставился все более остро, пока римский папа Виктор не пригрозил малоазийцам, что отлучит их от церкви, если те не откажутся от своего обычая. Но те твердо ответили, что их празднование древнейшее и унаследовано еще от апостолов Иоанна и Филиппа. Дело осложнилось тем, что в самом Риме некий Власт ввел схизму, установив справлять Пасху по малоазийскому обычаю. Папа Виктор в конце концов отлучил непослушных, несмотря на уговоры св. Иринея и неодобрение многих епископов. Так появился раскол четырнадцати-десятников (от 14 нисана), который просуществовал до V века.
Вопрос о Пасхе встал на Первом Вселенском соборе в Никее. Император Константин был решительно против празднования Пасхи по сирийскому обычаю, то есть одновременно с иудейской. Иудеи будут смеяться, говорил он, что христиане не могут даже отпраздновать свой самый важный праздник, не прибегая к иудейским обычаям; да и вообще, ни в чем не стоит следовать этому богоубийственному народу. В конце концов Никейский собор подтвердил правильность празднования Пасхи по западному варианту и особо оговорил, что она не должна совпадать с Пасхой иудейской: «Да не будет у нас ничего общего с ненавистным иудейским народом: мы приняли от Спасителя другой путь».
Положительным следствием всего этого было то, что для удобства исчисления дня Пасхи римский аббат Дионисий Малый в 525 году ввел летосчисление от Рождества Христа, которое существует до сих пор.
Читайте в приложении. Летосчисление в Церкви