Этот вопрос задавался на следствии каждому обвиняемому; и ответы позволяют приблизиться к «идеальной» (частично, вероятно, придуманной для избавления от наказания, но казавшейся вполне правдоподобной) истории «магического обучения».
Представления о передаче магического знания внутри семьи, «от своего», по имеющимся в нашем распоряжении материалам XVIII в., наиболее, пожалуй, распространенны{195}. От «вотчима» научился якобы волшебству проходивший по делу Салтыкова Гаврила Сарычев, «от отца», по собственным показаниям, учились олонецкий крестьянин Сергей Михайлов{196}, крестьянин Белозерского уезда Лука Игнатьев{197}, подмосковный крепостной Петр Яковлев{198}, малороссиянки Настасья Остафьева{199} и Ксения Шаповаленкова{200}; колдовством занимались коломенские дьяконы отец и сын Дионисий Федоров и Андрей Дионисьев{201}. Нижегородский крестьянин Андрей Тимофеев сын Чермнов, по прозвищу Пердун, так рассказал о получении «знания» от отца: «Изучен он, Пердун, отцем своим... крестьянином Тимофеем Кузминым с такова случая: когда-де тот ево отец был жив, то-де <...> наговорными речами многим людем <...> от <...> дьявольской силы нападения помогал, и теми речами, наговаривая на воду и давая пить, ту диавольскую силу отгонял, и видя, он, Пердун, что тот ево отец теми наговорными речми многих от вышепомянутой дьявольской силы избавляет, и многия люди для того призывают ево к себе, желая и сам то иметь, просил оного отца своего, чтоб он и ево, Андрея, тому изучил, по которой ево прозбе тот ево отец пред смертию своею года за три ево, Андрея, вышеписанным наговорным речам и научил изустно, понеже он, Андрей, грамоте не умеет, а при том-де и вышеозначенной травы, называемой Адамова глава, дал десять соломин, а где оную траву тот ево отец взял и где она растет, он, Пердун, не знает... А при отдаче той травы оной отец ево приказывал ему, Пердуну, привязывать к таковым людям... х коим диаволская сила приступает». Но сам Андрей Тимофеев уверял надопросе, что своему сыну «знания» он не передавал («тем наговорным речам, також и привязыванию означенной травы, как на людей и на скотов, того своего сына никогда он, Пердун, не учил»{202}).
Упоминание о наследовании «знания» от матери встречается реже (как и реже встречаются женщины-колдуньи в российской судебно-следственной документации XVIII в.){203}. Зато есть сведения о том, что к колдовству и магическим действиям прибегали по материнскому совету или по совету сестры: так училась ворожить с отречением от Бога жена посадского человека города Дмитрова Домна Егорова («оная мать ее на другой день привела в дом свой незнаемо какую женку...»){204}. По «совету сестры» пыталась уморить свою помещицу дворовая Ирина Иванова{205}.
В отличие от «своего» «чужой» хранитель и транслятор магического знания{206} мог быть другой национальной и даже религиозной принадлежности: в первой половине века больше подозревали в колдовстве финно-угорских соседей{207}, во второй половине XVIII в., как и в последующих XIX–XX вв., — цыган. Агафон Усов признался на следствии, что обучался гадать серебряной монеткой у верхнечупетского «вотяка» Отина Иброша Глазова, а также у русских крестьян Сергея Савинова Костяева и Александра Калинникова Пивоварова, которые имели волшебную тетрадь и «равно с ним от оного Отина обучались то-чию волшебствовать»{208}. Салтыкову показалось, что его знахарь Влас Маймист читал молитву «по-чухонски». В 1747 г. дворовый Василий Симаков в ложном доносе сообщал, что его помещик призывал колдунов-«чухонцев»{209}.
Пятидесятилетний неграмотный крепостной Григорий Степанов Шилин в начале 1760-х гг. обратился к колдуну-цыгану: выполняя заказ дворового: он отправился на поиски в город Венев на торговую площадь, где и встретил цыгана, и, «останови ево, он, Григорей, ему объявил двороваго человека речи... и один на один просил ево, чтоб он тому человеку не может ли помочь, по которой ево прозьбе оной цыган, вынув из камзолного кармана, дал ему незнаемо какия... два корешка, которыя имелись в воску, за что он, Григорей, тому цыгану дал три копейки»{210}. В 1719 г. колдунья Ирина Рымщиха также призналась в Преображенском приказе, что «еретичеству и волшебству училась она, Ирина, у цыганов в городе Одоеве»{211}. У цыганки получил корешки «от зубной боли» и крестьянин Иван Иванов; в приговоре по его делу сказано: «оставя Творца и Бога своего и приняв суетную надежду, дерзнул сыскивать в той болезни помощи и от колдунки и волшебницы цыганской жены»{212}.
В демонических видениях монаха Саровской пустыни Георгия (в миру Григория) Зварыкина московский слепец-знахарь, дававший «корешки в мешечке» и велевший носить их на шее вместе с крестом (sic!), направляет Георгия «для учинения лучшей пользы» к настоящему «знающему». Этот «чужой» «немчин Вейц» на поверку оказался воплощением дьявола, потребовавшего от Георгия богоотступничества (по рассказу Зварыкина, немчин Вейц сорвал с него крест){213}.
В рассказах о получении магического «знания» чаще других обвиняемые в колдовстве называли своими учителями людей таких профессий, как коновал, мельник и рыбак{214}; новшеством XVIII в. с развитием городской жизни становится фигура волшебника-дворника{215}.
У коновалов учились Трофим Жеребец, вороживший Петру Салтыкову, дьячок Никита Васильев, раскидывавший жеребейками игумену суздальского Кузьминского монастыря Симону. Отставной солдат Выборгского гарнизона каргополец Иван Красков жеребейками гадал для себя по наущению своего дяди-коновала, который рассказал, как пользоваться и травами{216}. Крестьянин Семен Карпов сам был коновалом, но уверял, что никто его «волшебству» не учил{217}. Коновал Масей «свобо-дил» от любовной тоски дворовую Устинью Григорьеву{218}.
Рыбаки как практикующие волшебники встретились нам в следственных делах трижды: рыбаком себя назвал отставной солдат Гаврила Сарычев, наговаривавший на карты (дело Салтыкова); «торговал живою рыбою» нижегородский колдун Андрей Тимофеев, по прозвищу Пердун{219}, а за почти полвека до того, в 1708 г., рыбак Максим Григорьев пользовал страдавшего видениями и падучей солдата Преображенского полка Алексея Григорьева{220}.
Мельница и мельник также фигурируют в делах о колдовстве не единожды{221}: мельник Андрей Суханов предлагал наговаривать на траву для Минки Буслаева, чтобы приворожить помещика Тараканова, мельник-колдун Никифор Мокеев давал показания по делу дьяка Василия Васильева{222}, мельником был колдун Марк Тихонов сын Холодов, вороживший для людей грузинского царевича Георгия{223}; мельник-посредник привел к знахарю-колдуну мальчика Григория Зварыкина, в дальнейшем известного своим «знатьем с бесами»{224}. Мельника называл, вероятно ложно, капрал Николай Серебряков в качестве учителя богоотступничеству, и именно под мельницу якобы спускался капрал для встречи с дьяволом{225}. Мифологические представления о связи мельника с колдовством повлияли на беглую крепостную княгини Марьи Бандерековой, которая ложно донесла, что княгиня просила у некоего «мельника Платона» стихи для привороту и отвороту, «чтобы во дворец ввалитца»{226}. Наконец, мельница фигурирует и в деле о «черном» привороте: первое «блудное грехопадение» любовники — крепостные Степан Борисов и Авдотья Борисова — совершили именно «на мелнице... во втором часу ночи»{227}. Вместе с тем мельница как место обучения колдовству встретилась в наших документах только в показаниях 1759 г. рекрута Петра Гаврилова. В Тайной канцелярии он рассказал, что, живя у мельника елецкого купца Ивана Павлова, научился у него еретичеству: «как ходить в воде, будто бы по твердой земле и не омочится, как речную воду отвесть, чтоб пошла вверх, как зделать или пустить на сухом пути толком близ болота воду, зделать, чтоб был на зоре великой туман; и чрез-де оное научение может он на прускаго короля и на всю ево армию навесть туман и подпустить воду, и самого короля взять живаго»{228}.
Характерно, что «чужой» чаще всего передает знание в традиционно считавшемся ритуально нечистом пространстве — в бане; в местах с устойчивой демонологической окрашенностью — на мельнице, в «чистом поле»{229}, а также там, где межэтнические и межконфессиональные контакты были наиболее вероятны: на торгу или под караулом, в остроге{230}.
Пронский купец Леон Попов показывал: «учился-де Леон тому волшебству, будучи в городе Чернавске в прошлой весне на ярмонке, бываемой на день Владимирский Пресвятыя Богородицы»{231}; на ярмарке переписывает заговор и дьячков сын Степан Борисов в 1727 г.{232} В бане диктовал заговоры крестьянин Лукьян Сабуров, а записывал 12-летний поповский сын Иван Иванов{233}. Тульский посадский Петр Бирюков показал, что около 1723 г. на свадьбе по наущению дружки в бане отрекся от Бога, отца с матерью, прилепил воск к кресту{234}; в бане, по рассказу устюжанки Авдотьи Божуковой, к ней «пришел, диавол велел данными червями портить людей» и в бане же устюжанка солдатка Авдотья Пыстина, по ее «признанию», «сняв... крест и поклепши Бога, солнце, месяц, землю и воду, тех диаволов в задницы целовала»{235}.
Еще одно место располагало к распространению слухов о магическом и к передаче «волшебного» знания — этим местом был острог. Вдова Татьяна Ильина призналась, что научилась привороту «во время ее содержания в Санкт-Петербургской губернской канцелярии под караулом в остроге от содержащиеся в том же остроге... Авдотьи Кононовой»{236}. Посадский человек Пустозерска Степан Недо-секов сказал, что имеет заговорную тетрадку, якобы доставшуюся ему от отца, а тому — от колодника донского казака Сергея{237}. Ротмистр Преображенского полка Андрей Новокщенов, сидя под караулом, просил подьячего Судного приказа Петра Климентова сыскать ему ворожею, чтобы государь был милостив{238}. Купецкий человек города Тулы Никифор Стариков признал, что, находясь под караулом в Петербургском магистрате, написал заговоры, в том числе «черный» с отрицанием от Бога, по просьбе сидевшего в том же магистрате под караулом колодника ярославца Василия Григорьева, а сам он якобы «волшебной силы в тех письмах не знает и ничего не разумеет...»{239}.
В 1752 г. среди заключенных в Сыскном приказе было известно о некоем «Травнике», принадлежавшем якобы крепостному крестьянину Петру Филиппову из Пронского уезда. Книга «вполдести в коженом переплете, в которой писаных и неписаных триста дватцать листов, и во оной книге некоторые речи признаваются к злодейству», была обнаружена в конце концов в остроге у колодника Семена Баскакова, который ее кому-то отдавал под залог{240}.
Все те же маркированные места — мельницу, баню, торг, острог — мы встретим в дальнейшем, рассматривая ритуал обращения к волшебнику за помощью.
Специальные ритуальные действия при «посвящении в ворожею» упоминаются довольно редко{241}. Передача «знания» в расспросных речах чаще всего выглядит обыденно — запомнить «слова» наговора или «дать списать» тетрадку с заговорами, «научить» распознавать травы и коренья. Не случайно после вполне обыденных подробностей передачи «знания» большинство обвиняемых настаивали на том, что «волшебства и колдовства не чинили», а действовали только ради «обман-ства» и «прибытку».
Между тем мифологическое сознание устойчиво включает в топику сверхъестественной силы колдуна образы демонологии. Центральные для колдовских процессов Запада представления о том, что магическая сила колдуна/колдуньи приобретена благодаря связи с демонами и «пакту» человека с дьяволом, не были чужды и православным в России XVIII в.