С древности христианская традиция связывала магические практики с языческими жертвоприношениями и служением бесу, находя опору в послании апостола Павла к коринфянам (1 Кор. 10:20–21). У всякого, отвечавшего на вопросы православного «Чина исповедания», возможность «союза с сатаной» не должна была вызывать сомнений. Читатель и слушатель церковно-учительных сочинений православного Востока получал представление о том, что «всяк, веруя в чары, бесом угождает»{242}. В середине XVI в., когда Запад христианского мира захлестнула демонологическая полемика, обосновывающая начало «охоты на ведьм», Стоглавый собор в России записал в своих постановлениях, что «всякое волхование отречено есть Богом, яко бесовское служение есть. Сего ради собор сей отныне таковаа творити не повеле есть...»{243}. Но в дальнейшем, в отличие от Запада, на Востоке Европы, в православной церковно-учительной литературе и богословской полемике, тема связи демонологии и колдовства значительного развития не получила.
Напомним, именно в отсутствии разработанной демонологической доктрины, «теологии колдовства», видят многие зарубежные исследователи причины того, что Россия избежала истерии «охоты на ведьм»{244}.
Безусловно, в церковно-учительной традиции России демонологические сюжеты не нашли той детализации, которой отмечена демонология Западной Европы. Но в народных религиозных представлениях и в католическом, и в протестантском мире, и в православной России вера в связь колдуна с нечистой силой отличалась от «книжной» догматической трактовки{245}. При этом между западно- и восточноевропейскими народными представлениями о магической силе колдуна и его связи с нечистой силой, возможно, было меньше различий, чем между демонологическими концепциями богословов разных христианских конфессий.
Типичные показания обвинявшихся, сохранившиеся в материалах западноевропейских колдовских процессов конца XV — конца XVII в., имеют общие сюжетные узлы: 1) встреча с дьяволом; 2) физическая и духовная передача себя дьяволу; 3) путешествие на шабаш волшебным способом (чаще всего полеты); 4) на шабаше: моление дьяволу и набор ритуальных актов, подчеркивающих ненормальный, «вывернутый» характер поведения; 5) перечисляются знакомые люди, якобы присутствовавшие на шабаше; 6) возвращение домой сверхъестественным способом; 7) совершение с помощью дьявола преступлений против людей, их собственности, общины и (или) религии; 8) последовательность событий (3–7) повторяется регулярно на протяжении многих лет; 9) круг этот прерывается с арестом{246}.
Такое единообразие сюжетов, полученных в разных частях Европы за два столетия, наводит исследователей на мысль, что логическая схема «высокой теологии» довлела в ходе следствия, заставляя судей выбивать нужные показания, навязывать свою логику объяснений последовательности и связи событий. «Результатом тысяч допросов стало признание массой деревенского населения шабашей и ночных полетов как символического представления зла»{247}.
Вероятно, одно из объяснений того, что в русской народной демонологии представление о «шабаше» возникло довольно поздно и прежде всего в пограничных западных землях{248}, можно искать в том, что на колдовских процессах в России следствие не было обременено идеологией шабашей, суккубов и инкубов. Русские колдун или ведьма обычно даже под пытками не сообщали таких, как на Западе, развернутых историй сношения с нечистой силой. В очень редких случаях, когда обвиняемый в колдовстве начинал рассказывать о «знатье с бесами», его история ограничивалась повествованием о «службе бесов». При этом в этой истории могли быть и описания волшебных полетов, и все составляющие «вывернутого» поведения («ритуального антиповедения»{249}) при выполнении «моления нечистом силе»{250}.
Уникальное по полноте и своеобразию признание «колдуньи» удалось получить в середине 60-х гг. XVIII в. в Ярославской губернии.
В 1764 г. две молодые крестьянки-кликуши в деревне Тишина в беспамятстве выкрикивали имя своей соседки вдовы Катерины Ивановой, «испортившей» их. Родственники кликуш побили Катерину, а когда та стала жаловаться, ее посадили в провинциальную канцелярию. Там Катерина Иванова сначала во всем «заперлась», а потом под пытками (ее били плетьми) показала, «что она, получа деревни Ивановской от крестьянской женки по отечеству Гавриловой, а имени не знает, которая уже лет з девять умерла, траву, по научению той женки призывала к себе дву диаволов и их посылала в реку Молокшу таскать каменья, а потом-де, сказав женкам Татьяне Максимовой, Катерине Гавриловой и Акилине Васильевой, что она имеет знакомство з диаволами, по прозбе тех женок посылала тех диаволов в разные места для осведомления о Татьянине сыне Илье в Выборге, о Катеринином муже Иване в Санкт-Петербурге, о Акилинином сыне Василии в Москву — живы ль они, почему те диаволы во оные места ходили и сказывали ей, Катерине Ивановой, а она, Катерина, означенным женкам, что помянутых двух женок сыновья, а третьей муж — живы. А прошлого 1764 году пред Ильиным днем она, Катерина, Андрея Антипина снохе Анне Ивановой, Петра Антипина племяннице Прасковье Семеновой по научению предписанной женки Гавриловой, которая ей траву дала, поводивши ту траву в воде перстом и говоря, что в Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите! — дала им ту воду пить, которую-де они и выпили, и спустя недель з десять стали они бесноватыя. А траву она опять, из воды выняв, положила в ызбе в щелику, которая ее трава и теперь тут или нет — того не знает, а зделала-де она ту порчу по показанной в допросе ее злобе»{251}.
Случай Катерины Ивановой удивительным образом совпадает с описанными в западноевропейской историко-антропологической литературе обвинениями в колдовстве англичанок в XVI–XVII вв. К. Томас замечает, что «английская ведьма» была обычно вдовой, бедной и беспомощной; волшебство давало ей возможность показать свою власть, а ее признания в связях с дьяволом происходили из того, что религиозные учения во всем злом находили козни дьявола{252}.
«Признания» Катерины Ивановой в ярославской провинциальной канцелярии приняли всерьез, и вдову спешно переправили в Ростовскую духовную консисторию, где она уже без пытки повторила свою историю «знатья с бесами» — отвечая на этот раз на вопросы не светского, а духовного дознания, значительно больше интересовавшегося обликом дьявольским, образом сношения с бесами и магическим ритуалом. Нельзя не учитывать того, что полученные в консистории показания Катерины Ивановой оказались продуктом столкновения двух культур — культуры духовных следователей и культуры крестьянской. Но наивная фантазия вдовы-крестьянки доминирует. Ее признание, обросшее многочисленными подробностями и деталями повседневного деревенского существования, приобрело черты волшебной сказки{253}: с появлением «дарителя» в образе знахарки из соседней деревни и «волшебных помощников» (демонов, носящих христианские имена Ивана{254}и Андрея, являвшихся «за работой»{255} в «человеческом образе и в кафтане»{256}), с троекратным посыланием этих волшебных помощников на огромные расстояния в «иной» для ярославской крестьянки мир (в Выборг, Петербург и Москву{257}). В «волшебную сказку» при этом проникли такие реалии социальной действительности второй половины XVIII в., как «отходничество»{258} и насильственные переделы земли{259}.
Своеобразие показаний Катерины Ивановой заставляет нас привести их почти полностью, отмечая курсивом комментарии, несомненно сделанные Катериной в ответ на вопрос следствия, а полужирным шрифтом особо значимые, на наш взгляд, черты колдовской мифологии.
В деревне Ивановской, отстоящей от ее деревни Тишина на полверсты, Катерина Иванова попросила у крестьянской женки по отечеству Гавриловой травы для лечения коровы, но та, дав травы, «...говорила ей, что-де к тебе будут ходить для услуги два диавола по этой травке, и когда-де она, Катерина, захочет ково испортить, то давать велела ту траву в воде, растирая оную и призывая тех диаволов в вечеру до петухов, называя одного Иваном, а другого Андреем, а ежель какова дела им дать когда она вскоре не может, то велела посылать тех диаволов носить в реку Молокшу каменья.
Почему она, Катерина, не требуя от оной Гавриловой травы для лечения коров, взяла ту траву, данную ей от оной Гавриловой для призывания диаволов, коей травки имелось немного, и взяла она ту травку по одной простоте своей, а не для какова волшебства, не имея более никаких с нею, Гавриловою, как тогда, так и после никогда разговоров. И взяв то траву, принесла она в дом свои, только не внося в ызбу и не сказывая ничего о той травке мужу своему и детям, взоткнула ее на дворе в забор <...>, а после того спустя недель з десять <...>, в вечеру, как уже гораздо смеркалось, только прежде полуночи и петья петухов она, Катерина, во время отлучки мужа ее из дому, а куды не упомнит, быв она, Катерина одна в доме своем, желая сведать, что правда ль ей от объявленной женки Гавриловой сказана, выглянув в окошко, кликнула тех диаволов такими словами: «Иван и Андрей! Подите сюда!» — для одного токмо ей сведома, подлинно ль те диаволы к ней будут ходить, а как она кликала, то оной травки при ней не было, а была в щели, и хотя в то время молитвы никакой не творила, однако и таких мыслей, чтоб ей иметь от христианства отвержение и сообщение с теми диаволами у нее не было, по коему ее крику к тому окошку оные дьяволы во образе человеческом в кафтанах и пришли, а каковы лицем или другие какие на них были приметы, того за тогдашнею порою не приметила, да и приметить не можно потому, хотя она, видя оных диаволов наподобие человеческое и что они в кафтанах были, из окошка и видела, токмо не так точно, как самых людей, но показались ей не весьма совсем видны, и пришед, говорили ей, чтоб она, Катерина, давала им дело, почему она, Катерина, не зная вскоре, какова им дать дела, по научению объявленной женки Гавриловой велела им таскать в имеющуюся при объявленной деревне Тишине реку Молокшу каменья, с чем они от окошка ей и отошли, а таскали ль в ту реку каменья и чтоб какие груды в ту реку каменья наношены были или та река каменьями запружена была — того она, Катерина, не видала и более показанных речей ничего она с помянутыми диаволами тогда не говаривала, и после показанного времени и паки те диаволы к окошку к ней, Катерине, ночным временем приходили долгое время, а сколко подлинно не упомнит, в такие времена, когда она, Катерина, выглянет ненарочно в окошко, и спрашивали у ней дела, чтоб она им давала дела, точию она, не зная им дать каковой работы, всегда велела таскать в реку Молокшу каменья, с чем они от нее и отходили. Приходили к ней оные диаволы чрез оное время уже без призыву ее недель через десять, а не часто.
А потом в прошлом году, а в коем имянно не упомнит, назад тому три года, уже по умертвии мужа ее, Катерины, в зимнее время в Филипов пост прилунилась она, Катерина, Андрея Антипова жены Татианы Максимовой с пряжею в посиделках, в вечеру, в которое время оного Антипина в доме не было, и, сидя за пряжею, она, Татиана, говорила, что сын их Илья, находящейся тогда в Выборхе, болен и жив ли-де или помер не знает и известия ни от кого о том она давно не получала, от чего мужу ее и ей не без печали, а проведать-де о том не чрез кого, напротиву чего она, Катерина, ей, Татьяне, наодине, когда бывшие у нее в посиделках же девки из избы вышли, сказала, что к ней, Катерине, два дьявола под окошко ходят, и она их каменье таскать в реку Молокшу посылает, и при том оная Татьяна ее Катерину просила, что она ис тех диаволов одного послала в Выборх для осведомления о показанном сыне ее, что он жив ли, после чего она, Катерина, мало посидя у оной Татьяны, пошла в дом свой и, выглянув из избного окошка, кликнула из тех диаволов одного, называемого Иваном, такими словами: «Иван, поди сюда!». По коим ее словам тот диавол таким же образом, как прежде к ней и пришел, в которое время она, Катерина, глядя во оное ж окошко, послала ево в Выборг и велела осведомлять, что сын объявленных Андрея и Татианы Илья, находясь в том городе, жив ли, что, выслушав, от нее, Катерины, оной диавол, называющейся Иваном, и пошел, а более того ничего она со оным диаволом не говорила, а после того дни через четыре оной диавол к ней под окошко в вечеру пришел, когда она, Катерина, еще не спала и назвал ее, Катерину, под окошком именем, чтоб она выглянула, а как она выглянула, то оной диавол, коего она видела в человеческом же образе и в кафтане, говорил ей человеческим голосом, что де показанный Андрея и Татьяны сын Илья в Выборге жив и скоро к отцу и матери пришлет грамотку, а ходил ли он в Выборг или по другому чему сведал, того не сказал, с чем от дому ее и отошел, а на утро того дни она, Катерина, пришед в дом ко оной Татьяне и вызвав ее из избы на двор, сказывала ей, что сын ее жив, и она и муж ее скоро получат от того сына их грамотку, а что она проведывать о том диавола посылала, того уже не говорила, а на утро того дня, как она Татьяне оные вести сказывала подлинно, но оным Андрею и жене ево от сына их грамотка со уведомлением, что он жив и здоров, пришла, а с кем подана, того она, Катерина, не знает.
После того она, Катерина, объявленных диаволов недель з десять не кликивала и не видывала, а по прошествии тех десяти недель в зимнее время перед Сырною неделью объявленной же вотчины деревни Баскакова крестьянина Ивана Максимова жена Катерина Гаврилова пришла к ней, Ивановой, ко двору ея, когда она, Катерина Иванова была у того двора своего на улице одна с показанною крестьянкою Татьяною Максимовою, и просила, чтоб она из имеющихся у нее в услужении диаволов одного послала в Санкт-Петербург, а осведомиться, что оной муж ее Иван Максимов, которой находился тогда в Санкт Петербурге, жив ли, почему она спросила, кто ей, Гавриловой, про то, что у нее есть диаволы в услугах, сказывал. На что ей, Катерине, оная Гаврилова при объявленной Максимовой объявила, что ей о том сказали <...> Андрей Антипин, которой о том слышал от жены своей, и та жена ево Татьяна Максимова. Что она, Иванова, выслушав, говорила оной Татьяне: «Для чего она о показанном сказывала», на что ей оная Татьяна сказала: «Великая де это вещь, что я о том Гавриловой сказала!». А при том та Гаврилова просила ее неотступно и кланялась, чтоб она непременно для осведомления о муже ее в Санкт Петербург послала. По которой прозбе она, Катерина, того ж вечеру из окошка кликнула к себе диавола, называемогого Андреем, такими словами: «Андрей! Поди сюда!». По коим словам тот диавол под окошко к ней в человеческом образе и в кафтане и пришел, коему она велела итти для осведомления о помянутом Иване в Санкт Петербург, что, выслушав, тот диавол от нее и пошел, а более того ничего она со оным диаволом не говорила. А после того, пришед к ней под окошко через четверы сутки в вечеру, оной диавол кликнул ее именем, чтоб она выглянула в окно, а как она в окошко выглянула, то тот диавол человеческим голосом говорил ей, что он в Петербург ходил и показанной-де крестьянин Максимов жив, с чем от окошка и отошел, а более ничего не говорил. А она, Катерина, спустя после того дня с три за своими домашними нуждами ходила во объявленную деревню Баскачево и, увидевшись с объявленную крестьянкою Гавриловою наодине, сказала, что муж ее жив, а что она из диаволов одного для того осведомления посылала, того она, Катерина, оной Гавриловой уже не сказывала.
А после того, а сколько времени спустя и зимним или летним временем не упомнит, сноха ее, Катерины, родная <...> вдова Акилина Васильева, жительствующая в одной с нею, Катериною, деревне, разговорясь с нею, Катериною, наодине уже по смерти оного мужа ее, Акилинина, что сын ее Петр Васильевич по смерти того мужа ее, а его, Петрова, отца пошел в Москву, где и жительство имеет, а жив ли и в здоровье ль находится, она, Акилина, никакова известия не имеет, что, услышав, она, Катерина, сказала ей, что у нее есть для услуг два диавола, и она из них одного пошлет осведомиться о сыне ее, о чем она, Акилина, ее просила, с чем они простились. А того ж дня в вечеру, призвав, она, Катерина, в окошко из оных диаволов одного, а коего не упомнит, послала в Москву осведомиться о помянутом Петре, что он жив, а потом спустя сутки с двои, пришел к ней тот диавол под окошко и, кликнув ее в вечеру, человеческим голосом, как она выглянула, объявил, что оной Петр жив, с чем и пошел, а она, Катерина, того ж вечера объявленной снохе своей, которая живет, хотя и в особой избе, только на одном дворе, сказала, что сын ее жив, а что дьявола посылала, того не сказывала.
А после тех трех посылок она, Катерина, помянутых диаволов не кликивала, и они к ней не прихаживали.
А прошлого 1764 году пред праздником пророка Илии, а за сколько времени не упомнит, она, Катерина, по злобе таковой, что помянутой деревни крестьяня показанной выше сего Андрей Антипин и брат ево родной Петр Антипин же, которые тогда жительство имели в одном доме, отнимали у нее, Катерины, землю, оставшуюся после мужа ее и имевшуюся у нее, Катерины, з детьми в тягле, умыслила во отмщение оным Андрею и Петру испортить Андрееву сноху, вышеписанного сына ево Ильи жену Анну Иванову, Петрову племянницу родную Параскеву Семенову, имеющуюся в замужестве той же деревни Тишина за крестьянином Семеном Афанасьевым, что и учинила таким случаем. Помня научение показанной женки Гавриловой, которая ей траву дала в поле, взяв она ту траву на дворе своем из щели, где она от времяни и взятья ее от оной Гавриловой всегда была на том дворе и, когда она з диаволами разговаривал, их в Выборг, в Петербург и в Москву посылала той травы из щели не вынимала, налила в ковшике в доме своем на дворе воды, и ту траву во оную воду опустила и водила в той воде оную траву перстом, и при том говорила такие речи: «В Анну да в Прасковью по одному диаволу взойдите!» И потом, выняв ту траву из оного ковшика, паки ее воткнула на дворе в ту щельку, где и прежде была, со оною водою, имевшеюся в ковшике, пошла в дом к означенным крестьяном Андрею и Петру Антипиным, которой состоит в близости от ее дому, и пришед в сени к тем Антипиным, в коих никого тогда не было, а хотя и были домашние в избе, а кто имянно — не знает, только как она в сени пришла, никто в те сени не выходил, и по приходе усмотрела стоящее в тех сенях ведро с водою, в которую воду имеющуюся в ведре она помянутую бывшую у нее в ковшике воду вылила, не чиня более прежняго никакого наговору, и, вылив, пошла в дом свой, и о том никому не сказывала, а когда те Анна и Прасковья ту воду пили, да кроме их и другие из домашних объявленных Антипиных или и сами они Антипины не пили ль — того она, Катерина, не знает, только после оного, как она воду ис ковшика в ведро выложила, спустя недель с десять оные Анна и Прасковья стали кликать, что их она испортила. А ныне они, Анна и Прасковья, кличут ли, того она не знает, и кроме тех двух женок она, Катерина, никого не парчивала, и волшебство за собою никакова не имеет, и при кладении в ковш в воду травы только проговорила, что «В Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите!», а чтоб взошли те два диавола, называющаяся Иваном да Андреем, которыя прежде по научению женки Гавриловой были во услугах у нее, того не выговорила, и более вышеписанного она с теми диаволами знакомства не имела, и куда они девались, она не знает, и после того, как она из них одного в Москву посылала, более к ней не прохаживали, и других никаких волшебников и волшебниц она, Катерина, не знает, и показанных испорченных ею женок Анну и Прасковью она, Катерина, излечить и, еже ль подлинно в них есть диаволы, то их вызвать она, Катерина, не может. Во время знакомства ее с помянутыми дьяволами она, Катерина, чрез все десять лет исповедовалась и Святых Таин причащалась... и при том причастии никакова ей препятствия от помянутых диаволов, с коими она зналась, не было, да когда она с ними и говорила, то, как прежде, так и после того, творила молитву «Господи, помилуй!», а иногда и «Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуй нас!», и в вечеру ложась, и поутру вставая, по обыкновению молилась Богу и крестное знамение полагала и ныне полагает троеперстным сложением <.. > Впредь она, Катерина, никакова волшебства иметь и з диаволами знаться отнюдь не будет, и всеконечно от того совсем отрицается и желает быть твердою и непоколебимою в святой православно-кафолическои вере, и исповедываться, и причащаться повсягод-но будет, почему и ныне исповедаться и святых тайн сподобиться всеусердно желает, и никакова отрицания от христианства и сообщения з диаволами, кроме одних объявленных выше немногих разговоров, також волшебных писем, книг и тетратей не имела и не имеет, и ни за кем того не знает»{260}.
В «признаниях» вдовы Катерины Ивановой нетрудно усмотреть как традиционные для «демонического мифа» мотивы, так и значительные отступления от мифологической модели поведения волшебницы, за которую она себя выдавала. Эти несоответствия хорошо заметили консисторские следователи: именно они, следуя демонологической схеме, подталкивали Катерину Иванову к признанию, не думала ли она «иметь от христианства отвержение и сообщение с теми диаволами», уточняли все формы диалогов Катерины Ивановой «с дьяволами», специально акцентировали внимание на принятии Катериной причастия, ибо, по распространенным поверьям, бесноватая обычно не в силах была подойти к Святым дарам{261}. У Катерины выпытывали форму заговора-насылания беса при приготовлении «волшебной» воды для порчи и пытались узнать, не воплотила ли она в повседневном поведении заговорный стереотип: «встану не помолясь, пойду не перекрестясь...». Но тщетно. Вдова Катерина Иванова подчеркивала, что творила Иисусову молитву, не отвращалась от церкви, исповедовалась и причащалась.
17 сентября 1765 г. поп, дьякон и пономарь церкви Георгия Страстотерпца Ярославского уезда Юхотской волости показали, что вдова крестьянка Катерина Иванова и ее дети в волшебстве не замечены и действительно в церковь ходят, исповедуются и причащаются. Женки Татьяна Максимова, Катерина Гаврилова и Акилина Васильева уверяли, что никаких известий про родных из Москвы, Выборга и Петербурга от Катерины не получали. В конечном итоге и сама Катерина повинилась, что все наговорила, «не стерпя пыток».
Только кликающие две крестьянки и их покровители свекор и дядька настаивали, что «женки» кликают «не фальшиво». Кликуша Анна уверяла, что «соседка их <...> вдова Катерина Иванова и, побыв в доме их недолгое время, пошла ис того их дому <...>, что она тогда при оной Катерине и по выходе ея из дому их без всякой притчины немало смеялась, а чему — не знает и сама, и после же того спустя недели з две ж почувствовала она, Анна, в себе болезнь — находила на нее тоска, и стало болеть сердце, а от чего ей оная приключилась, того приметить не могла; и была в той болезни того ж 764 году по праздник великомученика Димитрия Селунскаго, а в самой ли день того праздника Димитрия Селунскаго или после ево, не упомнит, в бытность ее, Анны, в <...> доме <...> вдруг на нее, Анну, нашла при означенной болезни тоска более прежняго, в коей она стала кидаться по лавкам и по полу, и пришла в беспамятство, и что в том беспамятстве говорила — того не вспомнит, только, как стала приходить в память и посвободнее ей стало от тоски той, означенные свекр и свекровь ее, и крестьянин Никонов сказывали, что она во время означенного тоскования кликала и говорила, что ее испортила означенная женка Катерина Иванова...» (л. 30об. — 31).
Консистория, все это рассмотрев, в апреле 1766 г. решила отправить Катерину Иванову в Ростовский женский монастырь и, не оставляя надежды вскрыть демонический характер колдовства крестьянки, просила игуменью, «чтоб она объявленную женку Катерину Иванову увещевала от Священного писания страхом Божиим, дабы она показала самую истину, подлинно ль она знакомство с диаволами имела и порчу женкам учинила, или того ею чинено не было, а, между тем, велеть той женке ходить в том монастыре в церковь Божию ко всяким пениям, и, доколе она истинны не покажет, ставить ее в притворе, а не церкви» (л. 50). Игуменья в июне 1766 г. сообщила, что Катерина ведет себя хорошо и подтверждает, что про порчу и дьяволов сказала, «не стерпя пыток».
15 октября Катерину Иванову исповедали и причастили и вернули в провинциальную канцелярию — туда, где она пыталась спастись от мести и обвинений в колдовстве, а нашла только пытки и допросы с пристрастием.
Другие известные нам случаи признаний колдунов в связи с нечистой силой также не лишены «сказочного» элемента, хотя обычно не столь пространны. Приведем некоторые из них.
В 1723 г. коломенский лжеюродивый «босой» Василий Семенов сын Воитинов рассказывал на следствии, как он научился по «еретическим книгам» общаться с бесами, которых под его командой состоит «целая сотня и с князем тьмы во главе, ему же имя Ирод бес». Воображение Воитинова простиралось много далее, чем у ярославской вдовой крестьянки с ее дьяволами Андреем и Иваном, которые даже не «летали», а «ходили» в Москву или Выборг. «Водяные бесы», по рассказу Василия Воитинова, помогали ему разорять мельницы, «воздушные бесы» носили его по воздуху и доставляли ему казну из Российской, Греческой, Турецкой и Шведской стран: «овогда выставя дверь, и на той двери несут по воздуху, тако ж по изволению ево оборачиваются и лошадьми». Заявления Василия показались синодальным членам вполне правдоподобными, и 27 марта 1723 г. Синод указал: «за великие волшебные действия босого над людьми и над скотом, от которого волшебства и несколько демонов в послушании у себя имел, отослать его в Юстиц-коллегию к розыску»{262}.
В 1732 г. жена симбирского посадского человека знахаря Якова Ярова донесла на своего мужа, что тот предался Сатане. Сведения жены можно было бы считать наветом, если бы сам Яков Яров на допросе в Симбирской ратуше не повинился, что, найдя «приворотную к блуду» книжку, в 1723 г. отрекся от Христа, призвал Сатану, «еретиков Дионисия и Варлаамия» и назвал себя их рабом. Хотя дальнейшие показания были противоречивы, Ярова, так и не принесшего церковного покаяния, сожгли 18 марта 1736 г.{263}
Через пятнадцать лет после сожжения Ярова в Поволжье открылось следствие о богоотступничестве фурьера Петра Крылова, которого якобы учил писать богоотметные письма, чтобы стать «богатым и знатным», уже упоминавшийся нижегородец 80-летний крестьянин Андрей Тимофеев по прозвищу Пердун. С Андреем Пердуном Крылова познакомил нижегородец Михайла Смирнов, которого Пердун вылечил от дьявольских видений, последовавших, очевидно, от запойного пьянства. Михайлов представил Крылову Андрея Пердуна такими словами: «Меня было дьявольская сила совсем одолела и мучила, то-де он, Пердун, тое диявольскую силу от него, Смирнова, отвел» (л. 2). Только когда началось следствие, (в Синоде Андрей Тимофеев был «паки довольно увещевай», л. 29об.), старик признал, что знает, как призывать бесов по приворотному заговору, которому якобы научился у монаха (!) Феофана: «Отец Сатана, черен бес вечерен, еще есть у тебя светлой бес утреннои, пошли, отец Сатона, этих бесей привороти рабу или рабыню имярек к блудодеянию». На следствии Андрей Пердун, «кланяясь пред собранием в землю, требуя от его преосвященства и от присутствующих благословения, сказал: «Быть так, мое то дело и мое до меня пришло... Что уж делать, виноват...»» (л. 29об.), но напрямую все-таки богоотступничества признавать не хотел. Он умер под караулом, так и не согласившись с показаниями Крылова, но и не принеся перед смертью покаяния и не приняв Святых Даров, что косвенно может свидетельствовать в пользу того, что Андрей Пердун таки верил в свою связь с демонами.
Легенда о крестьянине Андрее Тимофееве и богоотметных письмах, рассказанная на допросах фурьером Крыловым, отличается от показаний крестьянина Смирнова и знахаря Пердуна удивительными подробностями изложения. Сын дворянина, 33-летний фурьер Петр Крылов, в описаниях своего богоотступничества, очевидно, находился под влиянием не только народной демонологии, но и литературной обработки «фаустовской» темы. Андрею Пердуну Крылов приписал такие символические речи и действия:
«Пердун говорил ему, ежели хочешь, чтоб был ты богат и знатен, то-де я тебе зделаю, только-де ты отрекись от Христа и от Богородицы и от всех святых и отдайся дияволу, и напиши писмо, и он, Крылов, позвал того Пердуна и хозяина своего Смирнова на кабак, и пошли вместе, и пришедчи на кабак, пили вино и протчее питье, и Пердун ему, Крылову, паки говорил, чтоб письмо он, Крылов, написал, и он, Крылов, на то, склонясь, сказал ему, Пердуну, что он, Крылов, письмо писать готов, и оной-де Пердун взял ево, Крылова, а Смирнова оставил в кабаке <...>, привел в пустую харчевню, то он, Крылов, вынул ис кармана своего бумагу и чернилницу, с слов ево, Пердуновых, записал, а кровию подписать велел он, Пердун, тогда, когда понадобитца, а как-де ты, Крылов, подпишишь, то-де оне (то есть дияволи), принесут денег в образе человеческом и письмо у тебя возьмут».
Потом Крылов, изменив показания, сказал, что, «взявши из ворота кафтана своего иглу (Пердун. — Е. С.) проткнул ему, Крылову, левой руки у мизинца на первом составе от ногтя тело до крови и велел тою кровию ему, Крылову, на том письме подписать так: Я, Петр подписал своею рукою» (л. 6). Потом Крылов стал уверять следствие, что всему богоотступничеству его научил его сослуживец Смолин, и развил свою демонологическую легенду следующим образом: после жалобы Смолину, что по первому письму бесы к Крылову не явились, «привел оной Смолин ево, Крылова, в стоящую от показанного кабака в малом разстоянии пустую и никем не живущую харчевню, сказывал ему, Крылову, что де означенное первое письмо, когда он, Крылов, с слов ево, Смолина, писал, тогда де он, Смолин, был пьян, за которым де пьянством и сказывал ему, Крылову, неподлинно, но с ошибкою, и когда же-де он, Крылов то письмо читал, то де для той ошибки диаволи ему, Крылову, и не показались...» (л. 39). По рассказу Крылова, Смолин заставил его написать еще четыре письма, также подписать кровью из мизинца левой руки, и «ис последних дву неподписанных кровию писем, одно кровию же подписавши, читай же, а другое, не подписывая кровью, велел тот Смолин бросить в воду при мельнице в омут, и ежели в омут то письмо бросишь, το-де диаволи кончав ему, Крылову, явятся и принесут денег во образе человеческом» (л. 40). Смолин, которого следствие пыталось сыскать, оказался умершим, Крылов вскоре снова стал винить Андрея Пердуна, уверяя, что Андрей «напускает на него, Крылова, по ночам страх и является ему, Крылову, по ночам в мечтах» (л. 45об.). Разбирательство по делу Крылова кончилось в Синоде тем, что фурьера-богоотступника Крылова отправили в Военную коллегию как тягчайшего преступника, его богоотметное письмо сожгли{264}.
Еще одно известное признание в «демонической магии» было получено в 1733 г., когда ростовскому архиепископу О Иоакиму донес сам на себя монах Саровской пустыни Георгий Зварыкин. О Зварыкине к этому времени даже за пределами его Саровской пустыни знали недоброе. Вологодский игумен Иосия (Яков Самгин) наставлял своего монаха Пахомия: «Как ты будешь проезжать близ Саровской пустыни, все чувства огради крестным знамением, чтобы тебя не обошли вокруг, особенно Георгий (Зварыкин)... — так де делается — ежели не может сам учинить, то другому дает щепочку, и тою щепою обойдут вкруг человека, то будет уже не свой»{265}. На следствии Зварыкин рассказал, что отец его был убит в Полтавской баталии, а он остался малолетним и жил в городе Костроме при матери или у родственников в Обояни, Муроме, Владимире, Гороховце, Вязниках. Далее, по показаниям Зварыкина, в 1724 г. он оказался в Москве, где заболел; помог ему встреченный на Каменном мосту мельник, согласившийся отвести юношу за Москву-реку в Якиманскую слободу к старику-слепцу, который сначала дал лечебный пластырь, а вскоре и волшебные корешки, чтобы «люди были добры». А когда Зварыкина послали в Петербург, он пришел к старику за советом, как сделать, чтобы люди были добры и в столице, то «старик сказал: «Ты-де те корешки схорони в Москве, а как прибудешь в Санкт Питербурх <...>, [то выйди] ночью на перекресток и скажи, что хочю... к немчину Вейцу, и <...> двое к нему отведут, и он лутче меня в этом тебе поможет»{266}. По рассказу Зварыкина, он просил у немчина только того, чтобы до него люди были добры, но тот согласился исполнить просьбу лишь после отречения Георгия от Христа. Получив от Георгия рукописание кровью, Вейц сорвал с Георгия крест и дал Зварыкину в услужение двух бесов, а когда к Георгию приходило раскаяние и осознание греха, ему снова являлся «нем-чин Вейц», и бесы мучили его, и он снова писал своеручные богоотметные письма; «а иногда ево, Георгия, мучили, бивали различно, и он де, Георгий, прельщался на те их обещании, и не стерпя от них мучения, оное отвержение от Христа и чинил, и своеручные письма им давал»{267}. Со стороны монахи его монастыря видели в такие моменты, что Георгий «временно беснуется и мучит его люто зело», но он их уверял, что никакие заклинательные молитвы его не удержат, так как ему служат те, «которых вы не можете видеть»{268}.
Показания Георгия Зварыкина при всей их болезненной неправдоподобности насыщены массой значимых для мифологии колдовства и богоотступничества деталей и тем более интересны, что от иноков до игумена и архиепископа все верили в магические способности и «имели страх немалый, чтобы пакости какой не сделал». Так, вряд ли случайна в рассказе Зварыкина троичность; немчин Вейц оказался после мельника и слепца третьим причастным к волшебству на пути Зварыкина, Зварыкин написал три богоотметных письма, прежде чем прийти с повинной к ростовскому владыке. Не является случайным также упоминание в связи с обретением магического «знания» перекрестка (места «рокового, нечистого, принадлежащего демонам»{269}) и воды{270}: старик велел искать дом Вейца (=беса) ночью на перекрестке, а по версии, сохранившейся в архиве Синода, старик показал дом немчина в воде, налитой в стеклянную кружку.
Свидетельства, похожие на показания Зварыкина, разбирались Синодом и в 1738 г., когда рязанский крестьянин Яков Васильев подал помещику письмо, обвиняя попа Павла из своего села Внукова в связях с нечистой силой и напускании порчи. В показаниях крестьянина (признанного впоследствии умалишенным) приводятся следующие подробности, маркирующие магическое действо: крестьянин якобы был с попом в бане, где поп его спрашивал, в кого он, Яков, верит, а после того, как крестьянин в бане трижды ответил попу, что верит «во единого Бога», попа «ударило о земъ». По рассказу Якова Васильева, когда поп очнулся, то начал матерно браниться: «Что отогнал ты моих дружъев, я-де бы для них не знал, что зделати, ел собачий кал!» — и угрожал «испортить» Якова; после этих угроз Якову «тоска приходит невидимая, сила вражеская, и говорит ево, поповым, гласом»{271}.
В 1751 г. был записан — в результате пытки, от обвиняемого в воровстве и смертоубийстве крестьянина Иван Терентьева сына Хондрина, или Кривого, — рассказ, развивающий легенду о колдуне, сообщающемся с бесом:
«Ярославского уезду <...> церкви Ведения <...> Богородицы попа Ивана Семенова у сына ево Василия имелись некакие волшебные книги о всяких злых делах, которые книги он, Василей, вынимая из малинкой коробки, в особливой избе при нем, Хондрине, неоднократно против печного устья ночными временами читал, а ему, Хондрину, при том ево чтении тех книг глядеть не велел, а велел одеватца шубою, однако ж-де он, Хондрин, то ево волшебное действо, також и некакия волшебный коренья и травы видел, еще ж-де он, Василей, ему, Хондрину, сказывал, что-де по оному ево волшебству просят у него нечистыя духи рукописания таковаго, чтоб ему отрещися от Бога и служить Сатане. И о чинении-де им, Поповым сыном Василием, волшебства, и о имении волшебных книг, трав и коренья отец ево, поп Иван, известен был и о таком случаю, что в небытность ево, Василья, в доме нашел он, поп, в коробке некакие волшебные книги, трав и коренья и бросил оные в печь, в огонь зжег, но он-де, Василей, от того не унялся и промыслил себе другие волшебные ж книги, и, набрав трав и коренья, паки волшебствовал же» (л. 1–1об.).
К сожалению, более никаких показаний в этом деле не сохранилось{272}.
В 1754 г. в Сыскном приказе 80-летний подмосковный колдун-мельник Марк Тихонов сын Холодов сообщал, что по-еле того, как он упросил нищего Федора помочь справиться с мельницей, «тот нищий по просьбе его, Холодова, вывел на поле и велел ему с себя крест скинуть и положить от себя, например, сажен с пять, и при том велел ему отретчися от отца и от матери, и от всего роду-племени для того, что-де он призовет к себе тех дьяволов, чтоб он пред теми дьяволами имел то отрицание». После произнесения магических слов Марк Тихонов сын увидел показанных ему «пятнадцать дьяволов во образе человека», дьяволы попросили плату («хотя барана, хотя гуся»), и Марк им в этой просьбе не отказал. С тех пор он с легкостью управлялся с мельницей, гадал на воде о пропавшем, снимал «притку» со скота. Холодов «тех дьяволов выше-писанным порядком призывал-же, из которых один их вышеписанный князь выходил иногда в образе человека, а иногда в подобии коровы в одном роге, и те колесы и шестерню (мельницы. — Е. С.) те дьяволы от той воды защищали...»{273}.
В 1768 г. в архиерейских палатах в Великом Устюге епископ Иоанн заслушивал признания «чародеев» из Яренской волости об отречении их от Бога, солнца и месяца, отца и матери, о встречах с дьяволом, которого все непременно целовали в зад, о полученных от дьявола для порчи людей «червях». Этих червей, насылаемых на тех, кто без молитвы покидает дом и матерится, крестьянка Федосья Мезенцева каждые сутки, выпуская, кормила на доске вареными в молоке и масле коровьем крупами (л. 20об.). Признания яренских чародеев обсуждались также в Синоде и Сенате, и только в Петербурге «волшебники» признались в том, что сочинили свои «признания», не стерпя побоев{274}.
Удивительное признание после допросов «с пристрастием» удалось получить в 1772 г. и городскому магистрату г. Ельца от пронского купца Леона Попова, жившего в работниках у елецкого купца Василия Петрова. Леона Попова обвиняли в порче малолетней дочери купца Григория Петрова, которая «от испорчения чинила необычной крик, от чево и ныне претерпевает немалую болезнь», и он признался, что втайне наговаривал на хлеб, пироги, кашу и те, кому еда попадала, «как порченные кричали разными голосами» (л. 3). На допросе Леон рассказал, что научился «тому волшебству, будучи в городе Чернавске в прошлой весне о ярмонке (бываемой на день Владимирския Пресвятыя Богородицы)». Примечательно, что «обучение» происходило на ярмарке при покупке у «незнаемого мужика» пряников, когда этот «мужик» между разговоров вдруг предложил:
«Хочишь ли ты, тебя семь бесов станут слушать, только отрекись от отца и от матери, роду и племени и поди на перехресток, и искупайся данною от него, мужика, водою», — что он, Леон, и учинил, и бесов призывал: «Придите-де ко мне, семь бесов, и соблазните девиц на меня!»{275}.
В 1794 г. историю своего «знатья» с нечистой силой поведала малороссийская колдунья Ксения Шаповаленкова. Эта история, опубликованная Т. В. Михайловой, близка по стилистике «сказочной» истории Катерины Ивановой. Шаповаленкова в тринадцать лет научилась, якобы от отца, ворожить и многие годы ворожила о пропавших вещах. В ее «истории» странным образом нашли соединение оба типа магии: «христианская» «белая» и демоническая «черная». До своего замужества, когда Ксения начинала учиться у отца «ворожбе», обряд «передачи» знания включал посещение пасхальной ночью кладбища, принесение к «гробам» хлеба и крашеных яиц, слушание церковной службы и даже восклицание «Христос Воскресе!», обращенное к «трем женщинам, одетым в рубахи», которых отец просил «о пособии в изучении ее, Шаповаленковой, ворожбе». После замужества отец «обучает» Ксению «противу праздника Богоявления», и это неслучайно, конец Святок — маркированное время для сообщения с «нечистой силой», и отец Ксении на реке взывает: «Брате мои, душе нечистый, выйди к нам, имеем до тебя нужду! <...> Отдаю я тебе дочь мою, с душею и телом, и до времени». Так Ксения получила трех духов «в образе человеческом», которые стали ей служить. Ксения, по ее собственному признанию, около восемнадцати лет при помощи бесов разыскивала пропавшее — скотину и вещи. Вместе с тем, вероятно, ее богоотступничество рассматривалось в семье как временное явление, недаром отец, передавая ей свои знания, говорил: «Отказываюсь ворожить и хочу принести Богу мое покаяние»{276}.
Очевидно, что эти свидетельства не могут вскрыть всей совокупности народных демонологических представлений. К тому же избранный источник дает заведомо ограниченную информацию — о связи с силами ада обвиняемые говорят в исключительных случаях, и нередко их признание вызвано пытками, расстройством разума и духа. Однако следствию крайне редко удавалось получить признания колдуна с последовательным развитием даже усеченного (без идеи шабаша) демонологического мифа: от богоотступничества (и почитания Сатаны) через служение бесов к приобретению необыкновенной силы, используемой для причинения порчи{277}. Чаще всего не только в признаниях, но и в доносах и в свидетельских показаниях колдун-богоотступник в России XVIII в. использовал свою «связь с нечистыми» не для порчи (maleficium — центрального компонента обвинительного заключения европейской «ведьмы»), а для приобретения богатства, власти, успеха в любовных делах или службе{278}. При этом порча могла вовсе не предполагать богоотступничества (как в случае в Катериной Ивановой, и не только с ней) или содержать богоотступничество в архаической форме повторения «черных заговоров»{279}.
Эти наблюдения еще раз подтверждают мысль о том, что народные религиозные представления не имеют той цельности и логики, которые характеризуют ученую богословскую систему, а если эта логика в них последовательно фиксируется, то мы вправе задуматься о навязывании ее извне, как это, вероятно, случилось с демоническими показаниями периода «охоты на ведьм» в Европе{280}.