В марте 1758 г. в Тайной канцелярии слушали показания камергера Петра Васильевича Салтыкова (ок. 1724 — после 1796) о том, как он рассыпал в Зимнем дворце колдовское зелье в надежде снискать милость государыни императрицы Елизаветы Петровны{113}. Кажется, впервые за более чем полвека, прошедших после обвинений стольников Андрея Ильича Безобразова и Никиты Борисовича Пушкина{114}, перед следствием по обвинению в попытках магическим способом повлиять на волю высшего правителя предстал столь высокопоставленный вельможа («Семья Салтыковых была одна из самых древних и знатных в империи», — заметила в своих «Записках» Екатерина II{115}).
Документы по делу Петра Салтыкова продолжали поступать в подшивки, заведенные Тайной канцелярией, вплоть до 1796 г. и составили около 1000 листов{116}; «преступлениями» бывшего камергера интересовались, его судьбу решали две императрицы — Елизавета Петровна и Екатерина Великая, и два императора — Петр III и Павел!. Несомненный интерес дело Петра Салтыкова сохраняет и поныне, прежде всего тем, как «суеверие» камергера свело удивительным образом две культуры — традиционную народную и «европеизированную» придворную. Материалы, собранные в связи с преступлениями Салтыкова, весьма информативны для исследования собственно магических верований и находят многочисленные параллели и дополнения в десятках «колдовских процессов» XVIII в. Между тем уникальность дела Салтыкова для историко-антропологического анализа заключается еще и в том, что в руках исследователя оказываются документы, относящиеся, казалось бы, к разным «жизням» одного человека: позволяющие приоткрыть повседневную жизнь в отношениях с членами семьи, в придворных интригах и заботах о фамильных чести и состоянии, и жизнь «потаенную» с ее греховными страстями и магическими практиками, с верой в возможность только «волшебством» разрешить задачи жизни повседневной.
Петр Васильевич Салтыков был старшим сыном генерал-аншефа, генерал-адьютанта и генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга, сенатора, обоих российских орденов кавалера Василия Федоровича Салтыкова (1675–1754 или 1755), братом красавца Сергея — первого фаворита Екатерины Великой{117}.
В «повседневной жизни» Петр Салтыков предстает в начале 1750-х гг. счастливцем, вполне успешно устроенным при дворе и вхожим в самые высокие общественные сферы. По мере сил он управлял делами большого имения с многочисленными деревнями и тысячами душ крепостных, и его указания управляющим не позволяют предположить в Салтыкове человека, не отвечающего за свои поступки{118}. Между тем в «Записках» Екатерины Великой Петр Салтыков удостоился весьма нелестной характеристики: «Это был дурак в полном смысле слова, у него была самая глупая физиономия, какую я только видела в моей жизни. Большие неподвижные глаза, вздернутый нос и всегда полуоткрытый рот; при этом он был сплетник первого сорта...»{119}.
Прагматичной просветительнице императрице Екатерине П. В. Салтыков, безусловно, должен был казаться «потешным» глупцом не только из-за его внешности, но и благодаря почти маниакальной приверженности «суеверию» — чародейству и волшебству.
Вера в магию, толкавшая Петра Салтыкова на постоянные поиски волшебников, очевидно, усилилась в связи с неудавшейся семейной жизнью. В 1751 г. после расстройства его свадьбы с принцессой Курляндской Петр Васильевич женился на княжне Марье Солнцевой-Засекиной, у них родился сын Василий, но брак с самого начала был несчастливым. На допросе в Тайной канцелярии в 1758 г. Петр Салтыков заявил, что «при женитбе ево на жене Марье Федоровне, оная жена ему на другой день опостылила» (л. 13){120}. Разгадка неладов супругов Салтыковых заключалась в греховной страсти, которую Петр Салтыков еще до женитьбы испытывал к своему крепостному Василию Козловскому{121}. Салтыков был крайне недоволен тем, что «ево жена ездит по гостям и везде на него, Салтыкова, в том, что он ей воли и людей, и лошадей не дает, и что якобы он, Салтыков, объявленному Козловскому во всем волю дал, и будто бы оной Козловской ее не слушает, жалуетца» (л. 140—141об.).
И с 1754 г. Салтыков, по его собственному признанию, начал постоянные поиски «волшебных» способов «уморить жену свою», а заодно и тещу, возможно излишне докучавшую своими заботами. В 1756 г., когда Петр Салтыков уже жил при дворе (в Санкт-Петербурге или в Ораниенбауме), к пожеланию «уморить жену» у камергера прибавились и мечты сделать так, чтобы «всемилостивейшая государыня была до него милостива», дала отпуск в Москву и оплатила многочисленные долги.
Так магическое, войдя в жизнь камергера, все более и более оказывало воздействие на образ его мыслей и на восприятие им окружающего.
В течение четырех лет Салтыков через своих управляющих Толмачева и Антонова, а также через фаворита Козловского искал ворожей и колдунов, сам навещал их и призывал в свой дом. Придворному аристократу оказывали магические услуги крестьяне Коломенского уезда Трофим Васильев сын Жеребец, Назар и Алексей; санкт-петербургские «чародеи» — крестьянин Игнатий Никитин, живший на Литейной улице, отставной солдат Гаврила Иванов сын Сарычев, живший на мызе в 17 верстах от Петергофа, и Влас Ефимов сын Маймист, живший близ Ораниенбаума; при посредстве Степана Антонова (управляющего малороссийской вотчиной Салтыковых селом Вязовое) в Петербург была послана для «волшебства» и малороссийская знахарка Настасья Остафьева из села Василкова Дубенского полку.
Только в начале 1758 г. управляющий Толмачев донес на своего господина, и, поскольку в доносе речь шла о «государственном преступлении» — рассыпании «порошков» в императорском дворце, такой донос не остался без внимания Тайной канцелярии. Почти все колдуны были сысканы и вслед за Салтыковым «без запирательств» дали свои показания в главном органе политического сыска Российской империи.
Дело Петра Салтыкова сложилось как своего рода одновременная «случайная выборка», произведенная в многочисленных имениях камергера; оно дает дополнительный материал для сопоставления русского и украинского знахарства и ведовства{122}, модификаций традиционного магического ритуала при перенесении его в городскую инокультурную среду, а также изучения способов приспособления этого ритуала к меняющимся запросам эпохи.
Кого и как находили служители Петра Салтыкова для выполнения желания их господина извести жену и сделать милостивой императрицу? Очевидно, что камергер Петр Салтыков искал решения своих житейских проблем не в придворной среде и не в книжной мудрости — не похоже, чтобы он когда-либо пытался рациональным способом избавиться от ненавистной супруги или найти влиятельных покровителей у императрицы Елизаветы. Сколь бы блестяще ни рядился он по моде в «зеленую пару парчевую з балетом золотым» или «камзол с цветочками», Салтыков странным образом продолжал мыслить категориями традиционной культуры и реализовывать свои мечты только через традиционное магическое знание. Он искал настоящих колдунов, знающих способы порчи и приворота, и безоговорочно верил в их существование.
Показания, полученные от участников дела Салтыкова в Тайной канцелярии, свидетельствуют, что на поиски знающих, как извести жену камергера, не уходило много времени, и во всех случаях этими «волшебниками» оказывались знахари и коновалы{123}, они почти не скрывали свою «практику» и открыто лечили людей и животных.
По свидетельству коломенского крестьянина-коновала Трофима Жеребца, он лечил «крестьян и жен их по прозбе их от внутренней сердечной болезни, также, ежели у кого случат-ца наружные раны, а какия именно болезни не знает, то и от них лечил он без всякой платы и, сыскивая по полям и по лугам, давал он от сердечной болезни пить в квасу называемую траву сердечник, а от ран траву ж называемую медвежья лапка... которую-де и прикладывал он к тем ранам, и от тех-де обоих трав иногда полза тем людям бывала» (л. 100).
Сын великолуцкого дьячка Игнатий Никитич, служивший в Петербурге дворником, на расспросе признался, что когда сам занемог лихорадкой, то узнал от соседа рецепт заваривания «сенной трухи»; лихорадка отступила, и тогда предприимчивый Игнатий сделал этот рецепт статьей своего дохода. Он давал «сенную труху» другим людям, которые к нему приходили, в том числе лечил от «французской болезни» салтыковского управляющего Толмачева; «и за то оные люди, когда выздоровеют, давали ему копеек по десяти и паивали ево вином» (л. 58–58об.).
Крестьянка-знахарка из-под Путивля малороссиянка Настасья Остафьева призналась, что, получив от отца преимущественно рецепты трав, лечила «малороссиян и жен их по прозбе их от внутренние сердечной болезни, также ежели женщина в родах долго мучитца будет, то и от того, да естли волы от инструменту, в которой они впрягаютца, натрут шею и зделаютца от того раны, то и от оных ран лечила она без всякой платы, а толко разве кто даст ей хлеба. Чего ради по тому ж отцову научению и, сыскивая по полям и по лугам, давала она от сердечной болезни пить в воде и есть во щах называемую по малороссийски траву гарченец, да от долгого женщиною в родах мучения давала ж пить в воде и в протчем называемую траву просвиряк, а от воловьих-де ран, ловя в поле кротов и убив, суша их, те сушеныя кроты прикладывала к тем ранам, и от тех-де трав и крота иногда тем людем, так же и от крота волам от ран и полза бывала, а окроме де тех трав...» более ничем никого не «лечивала» (л. 154об.).
Шестидесятилетний Влас Ефимов сын Маймист, живший около Ораниенбаума, вылечил фавориту Салтыкова Козловскому рези в желудке. А отставной 76-летний матрос Гаврила Иванов сын Сарычев, кормившийся сапожным и башмачным мастерством, продажей грибов, ягод и дров, «лечивал от французской (примечательно, что к середине XVIII в. лечение венерической «французской болезни» становится важной частью практики столичных знахарей! — Е. С.), и от животной, и от других разных болезней травами, и кореньями, и другими разными снадобьями» (л. 81об. — 82). Впрочем, вся методика лечения, изложенная Г. И. Сарычевым в Тайной канцелярии, сложностью не отличалась. При аресте его имущества обнаружились: «В одном горшке соль бузун, на коей он... наговор чинил от разных болезней, и давал ее пить в воде и в квасу; в пузыре трава, а как ей звание не упомнит, которую он прикладывал к ранам; один кусочик бел инкой нашатырь давывал он пить от колотья в грудях, один кусочик белинки ж сахар пускивал в глаза, один кусочик белинкой же, которой называется соколья соль, пускивал в глаза ж, дву кусочка желтыя, которым называются чортово говно, коими он куривал скотину, стопка, в коей имеется квасцы, купорос и ярь зеленая, который присыпал он к ранам и лечивал французскую болезнь, одна скляночка порозжая, в коей было канфара, коею мазал он руки и ноги от лому и от опухоли, семь камешков да зуп свиной, на которыя он от разных болезней делал... наговор и теми камешками и зубом тер тело» (л. 82об.).
Таким образом, дознание, проведенное Тайной канцелярией в 1758 г., не найдя ни у одного из привлеченных к следствию знахарей никаких вредительных для человека кореньев, трав или минералов, смогло зафиксировать лишь довольно простые лекарские приемы, используемые для исцеления от разных недугов. Правда, рассказывая о знахарской практике, трое — Игнатий Никитич, Влас Маймист и Гаврила Сарычев — признались, что лечили с наговором. Но в этих признаниях ничего таинственного не было: соединение в травниках и лечебниках естественных рецептов и заговорно-заклинательных текстов, канонических молитв и апокрифов вряд ли вызвало бы удивление современников{124}. Тем более что Игнатий Никитич и Влас Маймист пытались внушить следствию, что произносили христианские молитвъг. Игнатий уверял, что, «обманывая людей, бутто б он умеет ворожить, говаривал... [здесь и далее во многих местах оборвано] слова: «Буди Бог кр... назвав того человека... давана бывала именем... не яко человек, но яко Бог, говорил же «Помяни Господи... и всю кротость ево... говорил царь Давыд...»» (л. 62), а Влас Маймист сообщил, что будто бы шептал над травою: «Господи Иисусе Христе Боже наш» (л. 88). Только старик Гаврила Сарычев признался, что всегда лечил с настоящим заговором, выученным им в детстве от отчима-крестьянина: «На море, на кияне на острове Буяне лежит камень, а в том камне заец, а в зайце утка, а в той утке... [ейцо?], от тово ейца дает свет р[абу Ва]силию, а я, раб Гаврила, нагов[ариваю] и отговариваю на соль сей... (оборвано) помилуй, Господи, раба своего Василия от при... и притчи, и от всякой болезни, и как стрела стреляет, камень разбивает и дьявола убивает, так я, раб Гаврила, отговариваю раба Василь[я]... болезни и скорби. Пади сия... на землю, а з земли на воду..., на бел горючь камень, а с ка[мня] на буйныя ветры, втемныялесы... сухое дерево, на осину или наб... или на колоду на гнилую, а я от[говари]ваю по ево век, по ево смер[ть] гробову доску» (отточием обозначены утраты текста; л. 81).
Между тем вовсе не случайным кажется, что, прослышав о лекаре, который пользовал от «французской болезни» или от болезни живота, камергер Салтыков требовал незамедлительно узнать, не может ли оный «лекарь» испортить или присушить, умилостивить. Очевидно, знахарство в восприятии современников Петра Салтыкова не только граничило, но и смешивалось с колдовством. Иначе и в «Церковном словаре» 1773 г., составленном катехизатором Московского университета просветителем-протоиереем Петром Алексеевым, не появились бы такие статьи:
«Ворожея — то же что волхв, чародей, колдун, отравник, обаянник».
«Зелейник — который травами лечит болезни, или на травы и коренья наговаривает, т. е. чаровник».
Вполне вероятно, что и лекари-зелейники, крепостные и свободные, не всегда могли устоять перед посулами и добровольно принимали на себя образ знающего ведуна.
И вот в расспросных речах обвиняемого, свидетелей и семи знахарей-«волшебников» перед следствием раскрылись разнообразные и в то же самое время повторяющие древнюю традицию приемы не знахарского, а колдовского ритуала.
Первым из известных по документам следствия «волшебников» вызвался «помочь» барину деревенский коновал Трофим Жеребец. В 1754 г. он уже готовил по требованию Салтыкова «травы, якобы называемой сердечник, и велел той жене ево давать в квасу, причем и уверял ево, Салтыкова, что, ест-ли она ту траву ево выпьет, то, конечно, умрет» (л. 1). Эту же траву Салтыков отправил через дворового и к теще, княгине Солнцевой-Засекиной, чтобы насыпать той травы вокруг тещиного дома и навсегда забыть о старой княгине. Только дворовый на следствии сознался, что из боязни траву выбросил по дороге к дому княгини (л. 113об.).
Предложенный Трофимом Жеребцом древний магический прием «переступания» через «волшебное средство» Салтыков применит в своей жизни еще не раз, но уже не в имении тещи, а на пути императриц Елизаветы и Екатерины.
Магическую смесь для умилостивления императрицы Елизаветы Петровны Салтыков получил от петербургского знахаря Игнатия Никитича. На Литейную улицу к дворнику-знахарю Салтыкова привел его управляющий. И вот как была записана беседа камергера и колдуна в материалах следствия:
Войдя в дом Игнатия Никитича Петр Салтыков произнес: «Здравствуй-де, мужичок, мне есть с тобою нужда поговорить! — и, выговоря те слова, он, Салтыков, с тем мужиком пошел в другую оной избы перегородку» (л. 14об.).
По свидетельству Игнатия Никитича, «уединясь, ему Салтыков говорил: «Я-де слышал, что ты умеешь ворожить, так, пожалуй, зделай ты мне это, чтоб у меня жена умерла и сперва б занемогла, также зделай ты мне эдакую милость, что все-милостивейшая государыня была до меня милостива и отпустила б меня в Москву», — говорил» (л. 59).
«И он де, Никитин, обманывая того Салтыкова и желая от него получить денег, тому Салтыкову о том, что я-де тебе в этом помочь сделаю, толко-де у меня теперь нет готова-го снадобья, также и для жены вашей травы, а пришли ко мне после человека своего или хотя сам пожалуй приезжай, а я-де пришлю к тебе два пузырка да порошок с некоторым надобьем [так!], и ты-де те пузырки брось в реку — один на берегу, а другой на другом берегу, и так-де ты отпущен будешь в Москву, а оной-де порошок подсыпь во дворце, где ходить изволит государыня, и естли-де государыня через те порошки перейдет, то будет до тебя милостива, — сказал. И потом оной Салтыков, не говоря более ничего, пошел от него из избы вон, и на другой день поутру означенной Толмачев к нему, Никитину, пришел... и он-де, Никитин, взяв стоящие в показанной другой перегоротке в поставце два пузырка и один в бумашке порошок, означенному Толмачеву отдал... И оной Салтыков, взяв ту бумашку, говорил ему: «Ну, старик, естли мне зделается от государыни милость и отпущен буду в Москву, то-де и тебе дам тритцать рублев». И он, Никитин, сказал тому Салтыкову: «Не бось-де, зделается, я-де и во дворец ко многим хожу». И потом оной Салтыков, простясь с ним, из ызбы от него пошел» (л. 59—60об.).
В примечательном разговоре Салтыкова и дворника-колдуна присутствуют, кажется, все необходимые составляющие традиционного магического ритуала: произнесение слов, использование символики реки с правым и левым берегами и магическое «переступание» через волшебное средство. И как выясняется, в Зимнем дворце Салтыков выполнил все требования этого действа: «появ тот порошок, имея у себя не более дни з два, поехал во дворец, а которого месяца и числа, не упомнит, толко в тот день был при дворе куртаг, и приехав ко двору, взошед в переднюю комнату, означенной из бумашки порошок высыпал в руку и зажал в горсть, и потом, как прошел за стоящих в гранодерском уборе сержантов, в двери, ис коих ея императорское величество соизволит выходить обыкновенно в галерею, тот порошек из руки своей высыпал на пол, ибо он, по словам означенного мужика, думал в истинную, что естли всемилостивейш[ая государыня. — оборвано] чрез тот порошек перейдет... будет милостива...» (л. 16об. — 17).
Между тем, когда и «волшебство» Игнатия Никитича результата не принесло, по указанию П. В. Салтыкова поиски «настоящего» чародея продолжились. На этот раз к камергеру был приглашен 60-летний Влас Ефимов сын Маймист. Когда Маймист вылечил желудочную болезнь Василия Козловского, фаворит камергера поинтересовался, может ли Влас сделать, чтобы господина «отпустили в Москву». Готовый к услугам знахарь вскоре был в камергерской усадьбе, и в Петербурге середины XVIII в. снова было совершено вполне традиционное магическое ритуальное действо: Маймиста принимали в бане, над травой был произнесен магический текст и «волшебную» траву колдун указал класть «под пяту» (л. 21об.). Вельможа Петр Салтыков и в этом магическом ритуале выполнил отведенную ему роль: траву в башмак клал, «с нею ходил и об отпуске себе в Москву просил, токмо де он тогда в Москву отпущен не был». Только после этой зримой неудачи «Салтыков, видя, что в той траве ползы никакой нет, оную траву бросил...» (л. 23об.) и... потребовал, чтобы ему прислали новых ворожеев.
Вскоре Салтыкову доложили, что в коломенском имении нашли двух крестьян Назара и Алексея, а приказчик украинского имения отыскал колдунью-малороссиянку. Новые «волшебники», кажется, согласились помочь Салтыкову разрешить отношения с супругой и снискать милость государыни. По показаниям салтыковского фаворита Козловского (расспросных речей Назара и Алексея не сохранилось, возможно, эти крестьяне не были сысканы), Назар вышел на двор, а потом вошел в избу и дал «корешок серинкой», чтобы «барин ево тот [корешок] носил на шее», Алексей тоже вышел во двор и, войдя в избу, дал «воску белова, и при отдаче оного воску оной Алексей говорил ему, Козловскому, точно такие ж речи, как и означенной Назар» (л. 52). Ни о каких магических словах и действиях этих двух «волшебников» Козловский не упоминал, но и корешок, и воск обычно после произнесения над ними заговора являлись важными предметами в магическом ритуале оберегания. «Те корешок и воск, привязав на ленточку», Петр Васильевич Салтыков носил на шее (л. 52об.), а выбросил в нужник только перед арестом и началом следствия.
Показания приказчика украинского села Вязовое Степана Антонова и ворожеи Настасьи Остафьевой содержат замечательные подробности о реализации мечтаний санкт-петербургского вельможи через магические обряды уже не великорусской, а малороссийской традиции. Так, Настасья Остафьева велела Салтыкову совершить следующий ритуал симпатической магии, но якобы не для умерщвления супруги, а «чтоб жить с женою в совете»: «Надобно сварить, взявши у госпожи рубашку черную, кою она скинет, и в чистой воде у рубашки то место, которое запотеет над мышкою, чистою водою обмыть, и в той воде оную траву сварить, и сваривши, ту траву вместо чаю пить давать той госпоже ево пить, да и господин бы пил, и выпили б они по три чашки, и когда б им Бог пошлет, то они согласно будут жить, и на Козловского госпожа сердитца не станет, и милостива до него будет» (л. 149—149об.).
Приведенные описания «волшебных» действий показывают, что при существенном разнообразии магических средств — трав, кореньев, соли, воска, пота, при перекрещивании различных традиций (коломенской, великолуцкой, северо-западной, московской и путивльской малороссийской{125}) исполнение колдовского магического ритуала (или его имитация!) сохраняет устойчивые архаичные очертания.
Существует, однако, и целый ряд недосказанностей, противоречий, расходящихся с хорошо изученной мифологической схемой «правильного» исполнения аналогичных ритуалов. Прежде всего следует отметить, что заказ Петра Салтыкова требовал обычно действий вредоносного свойства, предполагающих обращение к демоническому началу и богоотступничество. Однако Тайной канцелярии ни разу в период следствия не удалось добиться показаний о «черной магии», то есть собственно колдовстве, а отдельные символы демонического действа — «нашептывание» Власа Маймиста в бане, указание магический предмет класть под пяту, приготовление отвара с потом жены Салтыкова (объекта магического действа) — не позволяют восстановить подлинную картину вредоносного или приворотного заговорно-заклинательного акта.
Явно не соответствует мифологии вредоносного колдовства обращение «волшебников» в наговорных словах к имени Божьему. Трофим Жеребец в ответ на недовольство помещика («даешь травы и коренья, да ползы никакой нет, и знать де ты не такой даешь, и за это де тебя надобно высечь кнутом») сказал: «в том воля Божья, знать де Бог бережет» (л. 118— 118об.); Настасья Остафьева уверяла: «Когда-де Богу она помолитца и Бог ей поможет — то господин ево с своею женою жить согласно станут, и жена ево в послушании у него будет» (л. 146), Гаврила Сарычев «сказывал... что де он его императорского высочества камергеру Льву Александровичу Нарышкину{126} пособил, что де и ныне его императорское высочество ево, Нарышкина, очень жалует, и он-де, Нарышкин, поныне за него (то есть колдуна Сарычева. — Е. С.) Бога молит...» (л.22); аналогично набивала себе цену и Настасья: «Оная Настасья говорила ему, Антонову, что-де она и Роману Лукяновичу Струтинскому зделала... что он век будет Бога за нее молить и за труды ее он не оставил» (л. 144).
Так к кому же обращался камергер Петр Васильевич Салтыков в 1754–1758 гг., желая извести свою супругу и тещу и сделать милостивой императрицу? К незадачливым знахарям, добрым ворожеям или к колдунам? Если к колдунам, то почему они не ведали способов призывания черных сил и боялись погубить душу?{127}
Представшие в Тайной канцелярии знахари, конечно, могли лукавить, но все единодушно уверяли, что волшебства, ворожбы и еретичества они не ведали{128}. Возможно ли, что настоящих колдунов Салтыкову сыскать так и не удалось, а те, к кому он обращался, и на самом деле не были «знающими», то есть хранителями сокровенных магических практик? Анализ двух сотен судебно-следственных дел о волшебстве и колдовстве в России XVIII в. приводит к заключению, что следствию крайне редко удавалось получить признания «волшебника» о том, что он колдун или ведьма... Известные признания в порче, как и в деле Салтыкова, вовсе не предполагали богоотступничества или содержали богоотступничество в архаической форме повторения «черных заговоров».
К концу 1750-х гг., когда было возбуждено дело Петра Салтыкова, с прогрессом рационализма и декларацией идей Просвещения, следствие могло и не задавать вопросов о богоотступничестве и служении дьяволу, считая такие вопросы вышедшими из компетенции Тайной канцелярии, ведавшей политическим сыском. Впрочем, судя по ответам всех «волшебников», оказывавших услуги Салтыкову, признаний в богоотступничестве они давать не намеревались.
Многократным повторением повсюду аннинского указа 1731 г., именовавшего волшебников не иначе как «обманщиками», государство, судя по всему, подвело практикующих магию подданных к признаниям в мошенничестве и обмане для отвода более серьезных обвинений в богоотступничестве и ереси. Выбирая разную тактику защиты, деревенские знахари русский Трофим Жеребец и малороссиянка Настасья Остафьева уверяли, что односельчан они лечили безденежно{129}; петербургские знахари, напротив, были готовы признать, что их лекарская практика приносила определенный доход. Когда же речь заходила о магических услугах Салтыкову, в Тайной канцелярии все без исключения признавались в обмане, мошенничестве ради наживы, подчинении воле барина, лишь бы избежать обвинений во вредоносной магии, «духовном преступлении», подразумевавшем не отмененную никем смертную казнь через сожжение за «обязательство с дьяволом» (Артикул воинский 1715 г., гл. 1). Например, тот же крепостной крестьянин Трофим Жеребец настаивал, что, траву он давал, «обманывая ево (Салтыкова. — Е. С.)», «не ко умерщвлению, а толко боясь помещика своего» (л. ЮОоб.); Влас Маймист уверял, что согласился наговаривать в бане, «обманывая того человека и желая от оного господина ево получить себе денег» (л. 87об.).
Свободная крестьянка Настасья Остафьева, которая, по ее же собственным словам, знахарское лечение выполняла, «только разве кто даст ей хлеба», лучше других сумела получить оплату за свои «труды». На первом свидании с посланником Салтыкова Настасья отвечала уклончиво, исполняя сложный этикет переговоров с «заказчиком» и набивая себе цену: «И оная-де Настасья на то сказала ему, Антонову: Она-де может посмотреть (а во что имянно посмотреть — того она, Настасья, не выговорила да и он, Антонов, о том той Настасьи не спросил спроста), от чего господин ево с ево госпожею несогласно живут, только без самого господина ево в том селе ей, Настасье, делать неможно, а чтоб-де тот господин ево приехал к ней в то село, и она сама у него обстоятельно спросит, и о том бы-де также, оной господин ево ей, Настасье, даст ли что за труды, отписал он к тому господину своему, и при том оная Настасья говорила ему, Антонову, что де она и Роману Лукяновичу Струтинскому зделала» (л. 144). В следующий раз Настасья подняла вопрос оплаты напрямую: «Я-де много трудилась, а за труды ей ничего нет. И он-де, Антонов, по тому ево требованию и по вышеписанному Салтыкова письму от двух лошадей, на которых он во оное село Василково приехал, третью лошадь, кобылу, да овчинную наголную шубу той Настасье и дал, и при том той Настасье говорил он, что же ему, приехавши <...> [сказать для передачи господину. И она ответила: ] «Так и скажи <...>: к господину ево не ис чего не поедет и делать ничего не будет» (л. 146).
Торговля петербургских знахарей-«волшебников», кажется, и вовсе была лишена таинственности, они получали обычно кто 10 копеек (Игнатий Никитич), кто 25 копеек (Влас Маймист за ворожбу в бане Салтыкова), кто 30 копеек (Гаврила Сарычев за излечение Козловского от рези в животе). Салтыков тешил их обещаниями о пожаловании в случае успеха «30 Рублев», но таких денег никому не заплатил.
Итак, благие пожелания власти искоренить волшебство, признав его надувательством малоразумных (указ 1731 г.), «смеха подобным суеверием» (Духовный регламент), привели к тому, что магические практики сами их исполнители декларативно стали именовать «обманными». Но едва ли это ознаменовало угасание магических верований в России. Очевидно, что для времени, когда рассматривалось дело Салтыкова, ни о серьезном сокращении магических практик, ни о прекращении преследований за «волшебство» говорить не приходится.
В конце правления Елизаветы Петровны почти все незадачливые «волшебники» и знахари встретились с Петром Васильевичем Салтыковым и его служителями в стенах Тайной канцелярии. Следствие продолжалось до конца 1758 г. По высочайшему приговору пособников Салтыкова после телесных наказаний отправили в солдаты, «колдунов» в дальнюю ссылку, а «ведьму» навечно в монастырские труды. Избежали наказания только Трофим Васильев сын Жеребец и Влас Ефимов сын Маймист, умершие в Тайной канцелярии в середине декабря 1758 г.
По милости императрицы Елизаветы Петр Салтыков телесного наказания избежал, но приговор ему был суров: «послать в Соловецкий монастырь, где содержать ево до кончины живота, никуда из того монастыря неисходна», «под караулом для принесения о учиненных им преступлениях Богу покаяния». Он был лишен всех чинов, а движимое и недвижимое имение за вычетом долгов было передано его жене Марье Федоровне и малолетнему сыну Василию (л. 108—108об.){130}.
На вынесении приговора длинная история Петра Васильевича Салтыкова не заканчивается. Со смертью Елизаветы Петровны о бывшем камергере вспомнил Петр III и решил облегчить судьбу ссыльного. В декабре 1761 г. императорским именным указом было предписано: «онаго Салтыкова из Соловецкаго монастыря взять, а послать в самую малую ево деревню, коя б только могла его пропитать, в той же деревне содержать его, Салтыкова, под крепким караулом, не выпуская из деревни никуда, никого к нему посторонних не допускать и писем писать не давать» (ч. 2, л. 5об. — 6), «чтоб жил в той деревне порядочно и никуда из той деревни не выезжал и крестьян не разорял» (л. 258об.).
Однако никакие испытания и затворничество в Соловецком монастыре не повлияли на веру Петра Васильевича Салтыкова в магию и волшебство. Не утратил бывший камергер и надежды приворожить волшебством императрицу, на этот раз Екатерину II. И 26 июня 1764 г. новый приказчик села Вязовое Петр Черторыльский донес: «Салтыков чрез крепостную свою жонку Аграфену Варфоломееву еретичеством делает такой способ, чтоб он принят был в милость Ея Императорского Величества».
Дело возобновилось, но о колдовстве новой малороссийской волшебницы расспрашивали уже в Тайной экспедиции Сената. Там узнали такие замечательные подробности: «762 году октября в первых числех <...> вышеписанная жон-ка Аграфена стояла на дворе вся ногая, распустя волосы, а при ней лежали незнамо какия травы, а против ея на земле стояла в горшке вода, и стоя, смотрела она на звезды и в воду и шептала <.. > А как-де в том же октябре месяце оной жонки муж от Салтыкова послан был в Москву, <...> то спустя недели з две та ево жена, идучи помещичьим двором, на спрос ево, Черторыльсково, скоро ль муж ее из Москвы будет, сказала, что-де он скоро будет из Москвы с указом о свободе помещика их ис-под караула, и она о том знает по своему волшебству, чрез которое-де Салтыков принят будет в милость Ея Императорского Величества, с коим-де волшебством и муж ее в Москву от Салтыкова послан» (л. 17об.).
Показания приказчика Петра Черторыльского, очевидно, были сразу доложены императрице. Когда же в 1765 г. за Петра Васильевича Салтыкова вступился его тезка и родственник генерал-фельдмаршал и кавалер граф Петр Семенович Салтыков, Екатерина собственноручно подписала приговор, который гласил:
«1) доносчика <...> Петра Черторыльскаго ничем не наказывать, но буде он годен, то написать в салдаты, а буде негоден в салдаты, то со всею его семьею и скарбом перевесть в Оренбург на поселение, снабдив на дорогу и на завод деньгами по благоустроению вашему, ибо донос его во многом, как по делу видно, нашолся праведным; <...>
3) волшебницу женку Аграфену и с мужем ея повелеть Путиловской воеводской и Белгородской губернской канцеляриям, как возможно, сыскавать, а по сыску наказать ее жестоко, дабы она впредь несбыточным обманством простых людей не соблажняла и нелепыми баснями в ужас не приводила;
4) арестанту Петру Салтыкову нашим указом объявить, чтоб он, чувствуя в преступлениях своих угрызения в совести, жил тихо и спокойно, прося Бога о прощении грехов своих, а не прибегал бы снову к таковым богопротивным и недействительным способам, каково безпутное той бабы волшебство, естли ж впредь какой и в чем-нибудь откроется на него донос, то, подвергнувшись он вновь Нашему гневу, будет, конечно, отослан в монастырь в самый дальнейший край Нашей империи{131}.
5) в место прежнего у него караула послать к нему <...> достойнаго унтер-афицера и такое ж число салдат <...>, чтоб они, содержав его строгее, от неистовых удерживали поступок» (Ч. 2, л. 24об. — 25).
Екатерининский приговор по делу Салтыкова заметно отличался от приговора времен императрицы Елизаветы Петровны, но и этот приговор продемонстрировал, что отношение власти к «суевериям» и магическим практикам не определилось и в 1760-е гг. В духе идей Просвещения волшебство в приговоре объявлено «недейственным», «безпутным», «несбыточным обманством», соблазном «простых людей» и «нелепыми баснями». Как и ее предшественники, Екатерина называет занятие волшебством «богопротивным», требующим «прощения грехов», отдавая, таким образом, дань церковноучительной традиции. Приговор не прекратил и практики преследования за колдовство: участвовавшие в «несбыточном обманстве» были наказаны кнутом, плетьми, ссылкой или отправкой в солдаты, а Салтыков — усилением охраны «воинской командой».
Случай с «волшебством» Салтыкова столкнул полярные культуры придворной элиты и «масс». Но и противоположности сходятся: как оказалось, «массовые» магические верования и медицинские практики, принадлежавшие архаичной традиционной культуре, находили своих приверженцев под сенью дворцов, благополучно уживаясь со светскостью и европеизацией. Пропасть, разделившая в XVIII в. культуру аристократической придворной элиты и культуру традиционную, не была непреодолимой, хотя возможные встречи и столкновения этих культур приобретали порой весьма причудливые очертания.
Насколько в случае с камергером Петром Салтыковым соединились общие и особенные черты религиозности и магических верований его эпохи, покажут материалы других «колдовских процессов» XVIII в. Дело Салтыкова станет для нас своеобразным ключом к осмыслению и раскрытию вопросов взаимопроникновения христианского и магического, влияния религиозных воззрений на политическое и социальное сознание, частную жизнь, поведенческие стереотипы и самоощущение личности.