Своеобразным прологом споров о вере, не затихавших все столетие, стало следственное дело об иноке Павле, «жидовине родом», появившееся в Преображенском приказе в первый год XVIII в.
6 апреля 1701 г. в Преображенском приказе перед могущественным стольником князем Федором Юрьевичем Ромодановским давал показания черный поп Троицкого монастыря, что под Козловом, Нифонт. Явившись незадолго до того в Козловскую приказную избу, Нифонт объявил, что знает важное государево дело и многие вины за игуменом и монахами своего монастыря и готов объявить о том самому государю{795}.
В застенке Преображенского приказа Нифонт показал, что игумен Троицкого монастыря Корнилий повинен во многих тягчайших политических преступлениях, первое из которых связывал с только что подавленным стрелецким мятежом, а второе — с ущербом государственному интересу. Нифонт показывал, что игумен прячет стрельцов, казаков и боярских детей от государевых служб и податей и что черный поп того же монастыря Карион отсылает в Москву явно заниженные сведения о приходах и расходах монастыря. В доносе сообщалось также о весьма примечательном (с точки зрения последующих событий в церковной истории) слухе, якобы пущенном иеродьяконом Митрофаном Милицыным, будто в Москве не будет больше патриарха, а «будет царь и патриарх один великий государь, до обеда царь, а после обеда патриарх» (л. 35).
Рядом с подобными доносами, казалось, затерялось утверждение Нифонта, что некий черный дьякон Павел, «родом жидовин», — богохульник и еретик. Но именно эта последняя часть в доношении Нифонта представляет наибольший интерес.
Верный долгу искоренять любую крамолу и блюсти государственные интересы, Преображенский приказ начинает сыск, и уже через месяц, к 7 мая, из отстоящего от Москвы на 350 верст Козлова к следствию были доставлены первые оговоренные Нифонтом иноки. Всего же за четыре месяца следствия по доносу Нифонта в тюремных палатах Преображенского приказа оказалось двадцать колодников из числа обвиняемых, свидетелей и доносчиков.
К началу июля, когда все уже неоднократно были допрошены и имели очные ставки, столбцы этого следственного дела насчитывали 189 склеек. К этому времени стала ясна подоплека трехлетней свары между иноками Троицкого монастыря, возникшей из-за интриг Нифонта против архимандрита Корнилия. Уже сняты были с Корнилия обвинения в укрывательстве стрельцов и прочих податных людей. Черный поп Карион уже признался, что убавлял сведения о богатстве Троицкого монастыря, дабы избегнуть «монастырского разорения» (кстати, не без подсказки того же Нифонта), и эта вина Кариона не была признана серьезной и не заинтересовала органы политического сыска. 12 июля 1701 г. архимандрит Корнилий и большинство обвиняемых из Преображенского приказа были отосланы{796}.
Однако ни черный поп Нифонт, ни оговоренные им черные дьяконы Павел Жидовин и Митрофан Милицын со свидетелями их преступлений отпущены не были; их оставили специальным указом Ф. Ю. Ромодановского для более серьезного дознания.
И вот что раскрылось в ходе следствия. Донос черного попа Нифонта на старца Павла содержал следующее:
«Старец Павел, родом жидовин, в нынешнем 1701 году в генваре да в феврале месяце в разных числах, будучи в том монастыре в келье при нем, Нифонте, да при старцах же Герасиме Снопко-ве, Гавриле дьяконе, Сергие бывшем казначее и Анике Попове говорил такие слова в разговорех:
«Ей-де ей, немцы правду говорят, что воскресения мертвым не будет, который-де человек на сем свете живучи чем утешаетца, то-де ево и жизнь вся, а на том свете ничего-де не будет, а как стихий мира сего небо и земля идут, так-де и идут, а что писаны книги пророческие и бытейские, и то писано все ложь, от человеческаго разума. А и Евангелие-де писано все от человеческаго разума напрасно: кто там был и кому про то было знать? Кто на Печатном Дворе книги те ведают — и те-де все пьяные и пишут все от своего разума, как бы-де больши жалованья взять. А что-де на Москве заливают в крест мощи святых, и то-де находят на степу кобыльи кости и называют святыми мощами, и заливают в крест ради своей корысти. А что-де на Москве в соборе называют руку апостола Андрея Первозванного, и та-де рука отрезана в убогом доме у мертвого человека».
Да те вышеписанные слова все тот же старец Павел говаривал при свидетелях и в иных местех на монастыре и в келье».
Итак, если верить Нифонту, духовнику Павла, игумен хотел скрыть{797} то, что Павел критиковал «чудотворные святыни» — мощи, более того, выражал недоверие богодухновенности Ветхого и Нового Завета, ставил под сомнение сердцевину религиозного учения — догматы о воскрешении и загробной жизни, о зависимости «стихий мира» от высшей воли. Игумен не желал огласки, но и прочие насельники монастыря, казалось, проявляли мало интереса к столь радикальным умонастроениям члена братии. Когда они давали показания, то отмечали, что Павел что-то говорил, да им недосуг было послушать и спорить — отвлекали хозяйственные дела.
Черный дьякон Гавриил значительно подробнее, нежели Нифонт, раскрыл на допросе ход беседы, когда Павел «хулил» святые мощи: «Какие то мощи!? Все-де обманывают греки. Откуда-де Лазоревым мощам дайти!» Павлу якобы возразили: «И в Успенском соборе рука Андрея Первозванного истинная свидетельствованная, как тому не верить?» Но Павел ответил: «Та-де рука отрезана у мертвого человека да высушена, а называют-де рукою Андрея Первозванного и бутто греки привезли. Наберут кобыльи и всякие кости, да называют святыми мощами». Однако свидетель ничего не слышал от Павла о неверии в воскресение мертвых и о прочем... Может быть, это говорилось — но без него?
Перед Рождеством в конце того же 1700 года при беседах с Павлом присутствовал казначей Сергий, который показал:
«Поп Нифонт со старцем Павлом говорил меж себя в разговоре от книг<...> Ивтех разговорех к слову, ах какому — того он, Сергий, не упомнит же, тот Павел говорил: «Впрямь де еллиня говорят, что только и житя на сем свете, а на том де свете — какое житье, воскресенья-де не будет. Которой-де человек, как на сем свете поживет — то-де и жизнь вся; как-де стихии мира сего небо и земля мимо идут — також-де и идут. И Евангелие-де писано все от человеческого разума напрасно — кто-де там был и кому про то знать, писали-де мужики». Поп Нифонт того Павла унимал и говорил: «Евангелие писали Духом Святым евангелисты Иоанн, Матфей, Лука, Марко, и слова-де в нем писаны истинные Господни уста. Вот-де и мощи святых заливают в крест и у нас де в монастыре много, чему ж-де не верить!?». И старец Павел говорил про святая ж те мощи: «Полно-де... Знаем мощи, наберут-де кобыльих и кое-каких костей и называют мощи». И он, Сергий, выслушав от Павла такие неподобные слова, вышел из кельи вон и опричь того иных никаких слов меж ними не слыхал» (л. 182).
Когда по делу Павла были опрошены все четыре свидетеля, то оказалось, что почти все показания Нифонта были повторены. Преображенский приказ с заключением по делу, однако, не спешил. Павел продолжал все отрицать, уверяя, что всю зиму болел и был в беспамятстве. Оставляя 12 июля 1701 г. Павла и всех свидетелей по его делу в Преображенском приказе, Ф. Ю. Ромодановский, вероятно, планировал более жестокое дознание. Однако через неделю в столбцы следственного дела вклеили документ, на основании которого расследование само собой завершилось: «Июля в 19 день старец Павел Жидовин, сидя за караулом в остроге, умре, а тело ево для погребения отдано свойственнику ево Тамбовского епископа стряпчему Антону Романову» (л. 249).
Вскоре свидетели по делу были отправлены по домам, и остались загадкой действительные воззрения Павла Жидовина, не удалось дознаться и о том, были ли у него сочувствующие и последователи.
Ответить однозначно, был ли инок Павел вольнодумцем или напрасно пострадал от завистливой братии, довольно сложно. Собранные в Преображенском приказе сведения о жизни и злоключениях Павла только подтверждают, что это был человек необычной судьбы и сложного характера. В его биографии были и периоды глубокого благочестия, преданности церкви, он был строг и правдолюбив, отстаивая чистоту монастырских нравов, но и сам, вероятно, грешил и нередко затевал монастырские ссоры.
Попробуем вслед за документами Преображенского приказа воссоздать биографию Павла — быть может, она даст основания принять его показания на веру или, напротив, утвердиться в правоте показаний свидетелей.
Монах Павел, иногда упоминавшийся в деле как «Жидок»{798}, можно предположить, был крещеным иудеем{799}. Его национальность никогда в материалах следственного дела не акцентировалась, ни разу предъявленные ему серьезные обвинения в критике и даже отрицании важнейших догматов православия не связывали с верой его предков. Он прожил жизнь, полную разных треволнений; за Павлом и ранее значились духовные преступления: «лет с 15 и более» (по словам Нифонта) Павел говаривал, что и на Бога восстанет, а до того еще ранее обвинялся в переписывании приворотного «жонкам и блудному делу» заговора.
Самые ранние известия из биографии Павла относятся примерно к 1660 г., когда рязанским епископом Илларионом он был поставлен в дьяконы. К этому времени Павел был уже пострижен в монахи. Более точных и полных сведений о его происхождении, возрасте, образовании, к сожалению, в документах дела нет.
Конец 50-х — начало 60-х гг. XVII в. совпали со временем проведения церковной реформы и книжной справы. Через сорок лет на допросе в Преображенском приказе Павел вспоминал, что при его поставлении в дьяконы епископ спрашивал, как он крестится, и, увидя «старый крест» — двуперстное сложение, «каким тогда в народе крестились», «Илларион сложил ему, Павлу, пальцы новым крестом (троеперстием. — Е. С.) и велел так креститься». Павел вспоминал эпизод с перстосложением, оспаривая ту часть доноса Нифонта, где речь шла о «руке апостола Андрея Первозванного». Начисто отрицая все показания Нифонта, Павел уверял, что лишь однажды вспоминал в разговорах о руке апостола Андрея, и то лишь рассказывая, что во время смуты в Москве, когда «были раскольщики», руку Андрея Первозванного показывали на Лобном месте, демонстрируя что «сложена троеперстно».
В 1678 г. Павел находится уже на Воронеже в Борщове монастыре; он на подъеме, имеет чин «строителя» и готовится к возведению колокольни, при нем уже числится служитель — келейник Харька. Однако в августе 1678 г. судьба Павла резко переменилась, и виной тому оказался пятнадцатилетний Харька (Харитон Попов, из «гулящих людей»).
В своей келье за иконами Павел нашел листки с переписанными на них заговорами «от ружья да от пчел, чтоб водились». Эти запретные «волшебные письма» принадлежали келейнику Харьке. В дальнейшем на допросах Харька покажет, что «заговорные письма» он нашел, как водится, «случайно на дороге» и хранил «по простоте». Но думается, что келейник изрядно лукавил, стараясь скрыть веру в магическую силу «волшебного слова». Павла же позднее будут укорять, что он вовремя не донес на мальчика, а «заговорные письма сжег», не предъявив властям.
Дело о «волшебных письмах» раскрылось тогда, когда Павел и Харька приехали в Рязань к митрополиту по монастырским делам. Вот что об этом рассказывал Павел; «И как в Переяславле Рязанском стояли на барском дворе Чеплыгиных, и тот Харька стал для блудного воровства ходить за девками. И он, Павел, стал ево за то бранить. И тот малой говорит ему: «Я де то зделаю, что те девки станут за мною вслед ходить!». И он, Павел, искушая того малого, велел ему те привороты девкам пред собою сказать, а сам с слов ево стал записывать и написал строки с три, и, написав, стал того малого бить, и те три строки кинул на лавку, не изодрав с простоты. И тот малой после тех побой те три строки, взяв тайно, отдал... старцу Савватею» (л. 86), врагу Павла, который тут же донес рязанскому митрополиту.
Дело расследовал сам митрополит Иосиф, имевший основания сомневаться как в оправданиях Харьки, так и в евангельской кротости черного дьякона Павла (в предъявленном к следствию списке «блудного заговора» стояло имя Павла)...
7 сентября 1678 г. рязанский митрополит повелел Павла «смирить» плетьми и отослать в Козловский Троицкий монастырь в братство (л. 121).
Более никогда за Павлом «волшебных дел» не обнаруживалось, но, так и не получив более разрешения дьяконствовать, не сделав духовной карьеры, старец Павел, однако ж, и не смирился. В середине 1680-х гг. он снова оказался под следствием по доносу старца Козловского Троицкого монастыря Иосифа Осетрова. Подлинных документов по тому делу Преображенский приказ в 1701 г. не нашел, но главный свидетель инок Василий был сыскан и дал, судя по всему, правдивые показания. Вот что он сообщил: «Тому ныне лет с 15 и болши» архимандрит Троицкого монастыря зимою уехал, «а без себя монастырь ведать приказал казначею старцу Феодосию да ему, Василию. А старец Иосиф [Осетров] из того монастыря ходил в город без спросу и пришел в монастырь пьян. И дьякон Павел Жидок того Иосифа за то, что он из монастыря ходил без спросу и пришел в монастырь пьян, посадил в монастырскую оградную башню. И он, Василий, стал тому Павлу говорить: «Для чего он того Иосифа на стуже посадил, чтоб он не озяб и чтоб он, Павел, того Иосифа выпустил. Естли-де он, сидя, умрет, и то монастырю будет бесчестье». И тот Павел того Иосифа из башни выпустил, а на него, Василия, за то осердился и, призвав ево к себе в келью, стал на него кричать и бранить и говорил: «Вот-де я стою за правду. Видишь он, Иосиф, что делает... Аще-де и Бог станет неправду делать — я-де и на Бога востану» (л. 174–176).
Наутро инцидент стал известен архимандриту. Павла и Иосифа Осетрова отправили для следствия в Духовный приказ, и каким образом Павел освободился, никто вспомнить не мог. Доследовал это дело уже Преображенский приказ, получив в 1701 г. следующее признание Павла: «Молвил он (Иосифу Осетрову. — Е. С.) такие слова: «Ты, Иосиф, старый пьяница и мятежник, и естли бы хотя и Бог неправду делал — и я не умолчу, возстану». А молвил он такие слова простотою своею з дерзости, и в том он перед Богом согрешил, а перед великим государем виноват, а хулы на Бога и противления у него, Павла, нет» (л. 176).
Безусловно, Павел предстает по документам человеком сложного характера, правдолюбом, не дававшим спуску монастырской братии. Узнав в 1680-х гг., что игумен его монастыря Досифей, «похотя быть архимандритом», по извечной русской традиции дал вышестоящему начальству, тамбовскому епископу Леонтию, подарки и заявил: «Для чего он такие многия подарки за архимандритство дал, а жил бы в игуменах?!», и, не оставив этого дела, дошел до Москвы, чтобы пожаловаться на взяточничество самому патриарху Иоакиму.
Павел описывал этот случай так: «Был в Троицком монастыре игумен Дорофей и, похотя быть архимандритом, дал от того тамбовскому епископу Леонтию подарки, и Леонтий епископ, взяв с того игумена 30 рублев денег да лошадь рублев в 20, да шелк с золотом, велел тому игумену быть архимандритом и строителем. А в то ж время в том монастыре был старец Пафнутей, прозвище Дивей. И он, Павел, тому архимандриту Дорофею стал говорить: «Для чего он такие многие подарки за архимандритство дал, а жил бы и в игуменах». И старец Дивей говорил ему, Павлу: «Какое-де тебе до таво дело, во што-де ево ни поставят». И он, Павел, к тем словам молвил: «Есть ли он, архимандрит, будет хоть митрополитом или хотя бы черт был, да не станет правды делать, и на него на Москве управу дадут». И к тем словам старец Дивей говорил: «Ты-де хочешь бить челом на архимандрита и говоришь неистовые слова». И взяв его, Павла, отослали в Козлов на владычен двор и велели посадить на чепь. И был он держан на чепи дни с четыре» (л. 83–84). Затем по прошению грацких людей Павел «с чепи» был освобожден и ездил сам к Москве «известить святейшему Иоакиму патриарху в Крестовой (палате. — Е. С.) на словах, а не на письме, потому что ево святейший патриарх знал, и тот ему велел в том монастыре быть по-прежнему» (л. 84).
После встречи с патриархом Иоакимом (умер в 1690 г.), описанной Павлом, но документально не подтвержденной, в его биографии опять значительный пробел. Очевидно лишь, что к 1698 г. он занял в Троицком монастыре должность казначея. В этот год началась тяжба Нифонта с игуменом Корнилием. А так как обвинения касались растраты денежной казны, то сторонникам Нифонта удалось сместить Павла с казначейства, поставив казначеем старца Сергия, в будущем свидетельствовавшего против Павла. Личного разлада в отношениях Нифонта и Павла до начала Великого поста 1701 г. заметно не было, черный поп Нифонт оставался духовным отцом Павла, постепенно, правда, собирая на Павла компрометирующую информацию, запоминая (а может быть, и подговаривая) свидетелей.
Конечно, Нифонт мог возвести на Павла напраслину, но тем не менее все это свидетельствует о том, что темы о «стихиях мира», богодухновенности Писания, Страшном суде и воскресении мертвых, наконец, о «истинности мощей» витали в воздухе. С какого времени?
Пока удается найти немного аналогий воззрениям Павла Жидовина. Так, в конце XVI — начале XVII в. некоего мозырского судью Стефана Лована (по другим источникам, Яна Ловейко) обвиняли в том, что он отрицал существование души у человека, ада и рая, не верил в наступление Судного дня и провозглашал идею несотворенности мира, который, по его мнению, возник сам из себя и будет существовать вечно. Примечательно, что Лован, кажется, тоже начал как иудей, потом стал арианином, затем цвинглианином, наконец, атеистом{800}. В 1623 г. за то, что «воскресения мертвых ложно быти вмени», был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь Иван Хворостинин{801}. А на исходе XVII в. современники инока Павла — посадские из Арзамаса толковали Евангелие и заявляли, что «Христос не воплотился и не родился, и чудеса, которые Христу приписывают, того-де не было, то-де было слово Божие, и слово-де всегда у Бога», а некоторые отказались и от почитания икон и ругали духовенство (дело расследовалось в 1685 г.){802}.
Через шесть лет после смерти Павла выдающийся публицист купец И. Т. Посошков бросит в книге «Зерцало очевидное» укор растленности нравов своей эпохи: «Нецыи... уже глаголют, и не токмо глаголют, но и стоят в том, яко несть на свете Бога, но сей свет сам о себе стоит; несть у него ни создателя, ни владетеля... и вси-де человецы пока живы, то их приобретение, а егда умрет, тут ему и конец весь, и ни царства небесного, ни муки вечныя, ни воскресения мертвых не сказуют...»{803}.
О Павле или о ком-либо еще писал Посошков? Нам остается неизвестным. По крайней мере, до второй половины XVIII в. ни один из появлявшихся в России религиозных вольнодумцев не шел так далеко в отрицании христианских догматов и по сути — самих основ веры.
Во время бесед в келье старца Павла Жидовина уход от признания Евангелия и истин Писания, возможно, граничил с отходом от христианской веры в «безбожие и афеизм». Что же породило приписываемые Павлу вольные речи о религии? Можно ли в его воззрениях увидеть следы крайних иудаизантских течений XV–XVII вв., или на умонастроения насельника Козловского монастыря повлиял общий настрой его эпохи, отличавшейся небывалым накалом религиозной полемики? Можно ли связывать приписываемые Павлу Жидовину речи с новациями европейской философии или с глубинной средневековой традицией, европейской, православной, арабо-иудейской? Наконец, оставили ли след в сознании современников вольные рассуждения о вере, которыми были обеспокоены иноки Козловского Троицкого монастыря?
Пока на все эти вопросы ответ найти непросто.
А между тем с Козловским уездом исследователи связывают начало «пропаганды духоборческого учения»{804} и — что особенно примечательно — в числе первых «учителей» называют «польского жида» (!) Семена, который в 1730-х гг. обратил в свою веру («передал духоборческое учение») Лариона Пабирахина{805}, стоящего у истоков конфессии духоборцев. По-видимому, прямой связи между разговорами монахов в Козловском Троицком монастыре, иноком Павлом Жидовином, умершим в середине 1701 г., и полулегендарным «жидом» Семеном, возможно появившимся в том же уезде около 1733 г., искать не следует. Но ясно и то, что и Павел, и Ларион Пабирахин в своих религиозных исканиях не были одиноки. О некоторых направлениях религиозных выступлений младших современников Павла речь впереди.