Вопрос о характере воздействия магических верований на политическую культуру и социальное поведение индивида неоправданно мало привлекал внимание исследователей{396}. Между тем такая важнейшая категория социально-политического сознания, как категория власти, занимает одно из ведущих мест в собраниях магических текстов и в магических практиках Средневековья и Нового времени{397}.
Образ власти мог быть не иерархизирован и существовать как чужая, «их», сила (например, заговор начала 1750-х гг.: «Иду на них, аки волк, а они предо мною падите, аке овец, и аз раб Божий имярек, аки лев — зверь люты, и тому делу ключ ныне и присно и во веки в век. Аминь»{398}). Но с другой стороны, власть в заговорах могла восприниматься и как сложная иерархическая структура, на вершине которой помещается монарх (например: «И как к поднебесной райской птица Сирин все раиския птицы слетаютца и збираютца слушати ея умиленным песней, и також-де сходилися бы и собиралися б ко мне, рабу Божию имрок, всякия власти и государевы началныя люди на дороги и на пути, на всяком месте, и седя в государевы судебной полаты, по вся дни, по вся нощи, по вся часы, во всю дватцать четыре часа, и во веки веков. Аминь»{399}; «всем царем православным, князем и боярам власти, архиепископы и епископы, архимандриты, игумены, священническия чины, иноческия и все православный»{400}). Более того, монарх в заговорах «ко власти» мог быть и поименован: «а монарх наш царь Петр, буди проклят, буди проклят, буди проклят»{401}.
Не беремся утверждать, что заговоры «ко власти» являются вполне надежным источником для реконструкции образа власти в тот или иной исторический период; чаще всего можно датировать только время бытования текста заговора, но никак не его появление. Между тем модель взаимоотношений власти и подвластных, представленная в архаической форме заговорного текста, нельзя не принимать во внимание при анализе архетипических представлений о реализации функций власти. По наблюдению А. Л. Топоркова, «идея суда подменяется в заговоре идеей спасения», а «отношения с властью рассматриваются не в плоскости правовой, а в плоскости религиозно-мифологической»{402}. Но при этом, сколь бы ни была абстрактна в заговоре категория власти или сколь бы ни был обширен и конкретизирован список чинов, облеченных властью, магический смысл текста лишний раз доказывает: реализация функций власти, включая судебную, имела для субъектов магического ритуала с древности и до Нового времени полумистический, закрытый характер. В этом, судя по всему, Россия не отличалась от Запада: по замечанию Μ. Фуко, до конца XVIII в. во Франции, как и в большинстве европейских стран, все уголовное судопроизводство было тайным, и «непрозрачное не только д ля публики, но и для самого обвиняемого знание являлось абсолютной привилегией стороны обвинения...»{403}.
Знанием о законодательстве и о регламенте судопроизводства (к тому же закрытого!) обладали лишь единицы подданных, судебные решения часто не находили у современников рационального объяснения и требовали апелляции к «иному», в том числе к магии (что не исключало попыток решить дело посредством взятки){404}.
В конечном счете заговоры «ко власти» воспроизводят две основных модели «идеального отношения» власти к субъекту магического ритуала — власть, узрев имярека, устрашается или, напротив, умиляется. В текстах, бытовавших в России XVIII в. и использовавшихся перед походом в суд или к начальствующим, формула устрашения власть имущих звучала следующим образом:
«Как дрожат и страшатся, боятся заецы страшнаго гро[ма], так бы боялися и страшилися, и дрожали от меня, р[аба] Б[ожия] и[мярек], всяких чинов люди.
Как у мертвого человека речи нет, тако бы речи не было ни у какова человека супротив р[аба] б[ожия] и[мярек] всегда и ныне. Аминь»{405}.
Власть умиленная выступала в текстах в таком, например, контексте:
«Како [радуется?] Пресвятая Богородица Светлому Христову Воскресению и жены мироносицы, и святыя апостолы, тако ж возрадовались бы и на меня, раба Божия, царь, архиепископ и епископы, архимандриты и игумены, старцы и бел цы, и все православный Христианы — мужие и жены, и малые младенцы.
Коль любо всякому человеку хлеб и соль, злато и серебро — толь бы я мил был, раб Божий имрек, любим был всякому властелину, архиепископу имрек и епископу, а мой бы ныне супостат стоял бы, аки нем, языки бы их тетеревины, глаза волчьи, сердце заечье — не могли бы никакова слова говорить»{406}.
Цель заговора «ко власти» в обоих случаях одна — перемена ролей властвующего и подвластного и в конечном итоге утрата властью своей сущности — властной силы, способности к действию и противодействию:
«И как царю травы все травы покланяются и повиноваютца, и постилаютца, и таковы бы мне, рабу Божию имрак, покланялися и повиновалися... всякия власти и государевы начальный люди...»{407}.
Очевидно, что онемение, дрожание, страх или умиление, просветление, радость власть имущих пред имяреком, гиперболизированные в заговорной формуле, — это чувства, которые должен был испытывать сам субъект при столкновении с судом, властителями гражданскими и церковными, подданный перед императором или крепостной перед помещиком, но никак не наоборот.
У основания иерархии власти, на уровне отношений хозяина и работника, начальствующего и подчиненного (об отношениях помещик — крепостной см. в следующей главе) мечтания обычно не простираются далее «приворожения» хозяина, начальника, чтобы он стал «добр», благосклонен, обеспечил продвижение по службе. В этом случае заговорная формула может показаться даже избыточно сильной, что, впрочем, не удерживало от ее произнесения: в 1749 г. пошехонец дьячок Иван Кузьмин приведенный выше заговор «Иду на них, аки волк...» «чинил» в своем доме, отправляясь в Ростов всего-навсего для получения пономарского звания{408}. И если Иван Кузьмин стал-таки пономарем и четыре года ростовские духовные власти не ведали о таком своем «устрашении», то манипуляции с наговорной солью работника Петра Попова в Ярославле сразу вскрылись и стоили ему наказания кнутом. А между тем Петр Попов желал, кажется, только «чтобы хозяин (посадский человек Иван Стефанов сын Попов. — Е. С.) был до него добр»{409}.
При анализе магических действий «на суд и власти» следует, и это специально было отмечено В. Кивельсон, иметь также в виду еще одно обстоятельство: в средневековой Руси суду земному, как и всей власти, придавался сакрализованный смысл (отсюда и особое значение «божьего суда»-поединка и крестоцелования-клятвы); «неправый суд», как и неправый совет государю, в свою очередь, вызывал подозрение в магическом вмешательстве и колдовстве{410}. В XVIII в. суд в общественном сознании не освободился от прежнего религиозно-провиденционалистского компонента. Как и прежде, сохранялось значение крестоцелования и клятвы, а в практике судопроизводства оставалась норма, согласно которой человек, выдержавший три пытки и не изменивший показаний, освобождался от дальнейшего дознания, и его слова принимались на веру{411}. Вот почему и в XVIII в. стремление с помощью заговоров, магических действий, талисманов воздействовать на суд или «обтерпеться» при пытке расценивалось властями как отягчающее обстоятельство, доказывающее вину, изменяющее «Божью волю»{412}.
В 1724 г. в Преображенский приказ поступил донос на крепостного человека князя Михаила Юрьевича Одоевского — Федора Федотова Охотникова. В доносе, составленном крепостным Одоевского, говорилось, что Федор Охотников переписал «заговорное письмо». «Письмо» было предъявлено в Преображенский приказ; оно действительно содержало заговор на умилостивление властей и судей. Глава Преображенского приказа И. Ф. Ромодановский потребовал выспросить у Федора прежде всего, «в какую силу списывал и у себя держал» «и в том, что во оном письме показано — быть несудиму — в какую силу учитель ему толковал»{413}.
В 1725–1726 гг. Тайная канцелярия расследовала донос на полковника Ивана Бороздну, с пяти пыток он своей вины не показал, но вынутая у него из кармана «наговорная кость» и рассказы о ворожбе привели к вынесению обвинительного приговора{414}.
В 1733 г. рекрут Григорий Попов объявил, что знает о существовании заговоров для «отбывательства и терпения от розысков», и называл даже сумму — 50 копеек, якобы полученную от трех колодников, которым он принес три указанных «письма». Следствие отнеслось к рассказу о волшебных письмах с неменьшим вниманием, чем к обвинениям в фальшивомонетничестве{415}.
В 1735 г. вину матроса Семена Головина усугубил известный с древности талисман — «рубашка, в которой родятся дети». Детский послед принесла в тюрьму жена Головина, ибо оба считали, что «через оную рубашку, <...> кто бывает в каком суде, и судьи бывают добры»{416}.
Обращаясь к «колдовским» делам XVIII в., попробуем выявить те формы, в которых иррациональное восприятие власти получало наиболее характерное выражение. При средоточии всех векторов политики на фигуре монарха кажется особенно важным рассмотреть случаи колдовства «у трона», в которых магия и гадания всплывали в связи с императорской семьей или «государственным интересом».
С глубокой древности известны разного рода наказания «околдователей» власти; подозрения, страхи перед магическим вмешательством на протяжении веков приобретали характер эпидемий, периодами охватывая и правителей, и их подданных{417}. Можно отчасти восстановить различные магические действия, посредством которых в России пытались заручиться влиянием на государя, в идеале «подчинить себе его волю», влиять на политическую ситуацию; можно найти и данные, как через призму волшебства оценивались успех, фаворитизм, быстрое продвижение по службе, какое значение придавалось гаданию о судьбе правителя и дате его кончины.
Основные направления «политического колдовства» вплоть до петровской поры, кажется, не претерпели особых изменений. Исходя из идеи «богоизбранности» монарха, и в XVIII в. современники были склонны оценивать неправое решение царя как следствие ворожбы злого советника, «отрезавшего доступ» государю к божественной премудрости вверху и социальной правде снизу{418}.
В политической борьбе во второй половине XVII в. ворожба использовалась наравне с вполне рациональными приемами (подкупом, заговорами, лестью и т. д.), в «порче» и «приворожении» государей обнаруживается участие ведущих политических фигур конца столетия{419}. Исследовавший в основном материалы розыска о Федоре Шакловитом А. Труворов показал, что знаменитый книжник Сильвестр Медведев имел сношения с волхвом Василием Иконником, который похвалялся ему, что по желанию царевны Софьи за деньги может до смерти «испортить» обоих государей. Стольник Андрей Безобразов положил немало трудов и средств, чтобы не ехать в Терки, куда был назначен воеводой, — в частности, при помощи волхва Дорошки ворожил и напускал на царя Петра и на Нарышкиных «тоску» по себе. За такое волшебство Дорошка и стольник были казнены в 1690 г. Существуют свидетельства об обращении к магии и гаданиям князя В. В. Голицына, царевны Софьи, самого Петра{420}.
Одно из наиболее нашумевших дел о попытке «испортить» или «приворожить» царя Петра рассматривал Преображенский приказ на рубеже двух веков — это было дело стольника Петра Волынского, его жены Авдотьи и крепостных. Оно сохранило целый набор свидетельств о магическом ритуале «порчи» или приворожения государя. Хотя сама «порча», кажется, так и не была доказана, собранные Преображенским приказом показания ценны для понимания мифологии «политического колдовства» на заре становления новой политической культуры.
В 1698 г. стольник Петр Волынский донес в Сыскной приказ, что его жена Авдотья Федоровна испорчена дворовой женкой Дунькой Якушкиной, Дунька тут же кликнула «слово и дело» и в Преображенском приказе рассказала страшную историю о связи Авдотьи Волынской с царевной Софьей, о ее поездке в Преображенское и вынимании следа царя Петра, о том, что некая Фионка сварила с этой «ступней» алую жидкость и т. д. Дунька знала об этом и якобы рассказала родственникам Волынской, за что помещица и хотела ее уморить. Никто из свидетелей показаний Дуньки не подтвердил, и она на дыбе созналась в оговоре. Дуньку, кажется, сослали. Но слухи с устойчивой мифологической составляющей и описанием архаического колдовского ритуала контактной магии («вынимания следа») продолжали беспокоить воображение крепостных Волынских. В феврале 1700 г. человек Волынского Мишка Ананьин сказал за собою «слово и дело», повторив, что «Петрова жена Авдотья (Волынская. — Е. С.) — еретица, как была вдовою, ходила в Преображенское с человеком своим Гришкою Булычовым и вынимала государев след землю, и принесла к себе в дом, и призывала бабу еретицу. И думали, что над тою землею зделать, и положили в кувшин, и та-де земля обратилась кровью, и говорила она, Авдотья: «Сколко-де скоро на государев след ту землю выльем, столь-де скоро он, государь, живота гонзнет»{421}.
Доносы о «волшебных чарах» на здоровье или волю государевой семьи органы политического сыска со всей тщательностью продолжают разбирать весь XVTIT век. Особенно часто встречаются такие дела в первой четверти столетия.
В 1701 г. в Преображенский приказ поступил донос на стольника Никиту Борисовича Пушкина, который будто бы «покупал шпанских мух» и «те мухи сушил и тер, и клал в питье и в еству, и хотел государя окормить»{422}.
В том же 1701 г. крепостной князя Игнатия Волконского Илья Ярмасов доносил, «что князь Игнатей Волконской у людей Алимпия Срезнева у пяти человек, которых он убил с стрельцами, выняв ис хлебной ямы, высек топором сердца, и хотя неведомо с какими травами составливать водку, и тое водкою хотел портить государя за то, что у него, князь Игнатия, за измену ево велено отписать дворы и животы, и поместья, и вотчины»{423}.
В 1708 г. в Преображенском приказе расследовался донос на заволоцкого воеводу Петра Михайловича Челищева, будто бы он имел тетрадь с заговором ружья и с текстом: «Буде кто похочет достать царских волосов, и как станет бить челом государю, и он, государь, милостив будет»{424}.
В 1718 г. на киевского губернатора Д. Μ. Салтыкова донес черкашенин Севастьян Кондратьев, объявив за собой «слово и дело», и его слова подтвердили семь свидетелей. Суть доноса состояла в том, что доноситель и свидетели слышали разговоры, будто Д. Μ. Салтыков у некой «бабы» гадает, когда ему ехать ко двору. Вероятно, и подобные гадания могли восприниматься как покушение на «волю» государя; к сожалению, дело полностью не сохранилось{425}.
3 сентября 1719 г. Преображенский приказ начал следствие по делу о «заговорном письме», найденном у астраханского подьячего Григория Кочергина. Подьячий был доставлен в Преображенский приказ с главной уликой — списком заговора, включающего уже упоминавшиеся проклятья в адрес царя Петра: «Лежит дорога, чрез тое дорогу лежит колода, по той колоде идет сам Сатана, несет кулек песку да ушат воды, песком ружье заряжает, водой ружье заливает, как в ухе сера кипит, так бы в ружье порох кипел, а он бы, сберегатель мой, повсегда бодр был, а монарх наш царь Петр, буди проклят, буди проклят, буди проклят». Дело Кочергина рассматривалось как политическое. В Преображенском приказе Кочергин был пытан до пяти раз и приговорен к смертной казни, по именному указу замененной вечной каторгой{426}.
В том же 1719 г. беглый рекрут и «разбойник» Леон Федоров донес на курских помещиков Мозалевских, показывая, что Антон Мозалевский «ворожит, шепчет и бобами разводит, угадывает верст за тысячею и больши, что делаетца, и знает про государя, когда будет или не будет удача на боях против неприятеля» (л. 1). Мозалевского по указанному адресу не нашли, но поспешность сыска привела к тому, что все курские Мозалевские были привезены в Преображенский приказ, где донос расследовали по всей строгости закона, но за Мозалевскими ничего не обнаружили{427}.
В 1721 г. подьячий Никита Яхонтов и рассылыцик Лука Ларионов объявили «слово и дело», обвинив дьяка Василия Васильева, что тот будто бы знает заговоры, как царя сделать милостивым и смирным, как малый ребенок. После пыток в Преображенском приказе выяснилось, что Васильев, вероятно, лишь гадал о том, какова будет реакция царя на «ведомости о переписке крестьян», и интересовался излечением «от порчи» своей жены. Изветчиков отправили на каторгу, а дьяк был освобожден{428}.
В 1725 г. в Преображенский приказ пришло доношение Александра Прибышевского, служителя дома Александра Даниловича Меншикова, о девке Дарье Филипповой из города Сумы, которая желает сообщить по важному делу. Дарья, в свою очередь, донесла, что она и еще одна дворовая хотели бежать от побоев жены сумского полковника Кондратьева, но другие дворовые их предупредили, что побег не будет иметь успеха, так как полковница имеет двух баб-ворожеек, которые ворожат, разузнавая про дворовых, а кроме того, могут сделать так, чтобы император был милостив. А когда полковника посадили по делу Мазепы, то они якобы ворожили на судей и скакали на помелах, чтобы помещика не судили. В Преображенском достоверность показаний проверять не стали, ибо, узнав, что полковник сидит по делу Мазепы в Сенатской конторе, тут же девку Дарью препроводили в Сенат{429}.
Приведенные материалы свидетельствуют о том, что по крайней мере до 1730-х гг. вера в «заколдованного царя» продолжала властно вторгаться в политическое сознание российских подданных. Но характерная черта всех этих процессов — изветы поступают от зависимых представителей «низов» общества на власть имущих. В основном они содержат намеренный навет с целью отомстить за побои и притеснения или избегнуть наказания; сомнения в возможности колдовского преступления у изветчиков не возникало.
В послепетровские годы, вероятно, ворожба вокруг императорского трона поутихла, и во времена Анны Иоанновны при всем интересе Тайной канцелярии к «ложным волшебникам» громких процессов об «околдовании» императрицы не было.
При Елизавете Петровне, которая, по замечанию Екатерины Великой, «верила в чары и колдовство», к заговорам с упоминанием «царя» или колдовству в императорских покоях вновь стали относиться с очевидным вниманием. В 1745 г. в доме дьякона Успенского женского монастыря во Владимире Федора Андреева нашли «приличные к волшебству заговорные письма, между которыми явилось письмишко на малой бумашке»: «Царь славы, и я царя не боюся, и я царя не блюдуся. Как у мертвеца сердце не взрыдает и руки не подымаются, как от земли суда нет, так бы у судей серцы бы не взрыдало и руки бы не подымались на меня, раба Божия имярека. Аминь». Заговору на власть синодальные следователи явно попытались придать политический смысл: он был изъят из дела о еретических (хлыстовских) собраниях во Владимирской губернии и передан в Тайную канцелярию. Следует отдать должное политическому сыску 1740-х гг. — в отличие от Синода светская инстанция в правление императрицы заговором с упоминанием «царя» (хотя в данном случае «царь славы» — это, должно быть, сам Христос) не заинтересовалась, и обвиняемого вернули в духовное ведомство для продолжения расследования о хлыстовских «сборищах»{430}.
В 1756 г. волшебство вторглось в покои самой императрицы: в галерее Зимнего дворца рассыпал свои порошки Петр Васильевич Салтыков, желавший, как мы помним, снискать расположение государыни, а также получить уплату его карточных долгов и разрешение отбыть в отпуск от двора. Несмотря на высокие заслуги отца и матери Петра Васильевича, его «колдовство» было признано тяжким государственным преступлением, хотя камергер мало думал о политических последствиях своих деяний.
Исключение из арсенала ведущих политиков средства «околдования» государя не значило, что магическое не станет использоваться в придворной игре{431}. Так случилось в сентябре 1754 г., когда под подушкой императорской кушетки были обнаружены странные корешки с намотанными на них волосами.
Вот как это событие описано Екатериной II:
«Любимая камер-фрау императрицы (Елизавета Ивановна Франц. — Е. С.) просунула руку под изголовье Ея Императорскаго Величества и вытащила ее, говоря, что мантильи под этим изголовьем нет, но что там есть пучок волос или что-то в роде этого, но она не знает, что это такое. Императрица тотчас встала с места и велела поднять матрац и подушки, и тогда увидели не без удивления, бумагу, в которой были волосы, намотанные на какие-то коренья. Тогда и женщины императрицы и она сама стали говорить, что это, наверное, какие-нибудь чары или колдовство, и все стали делать догадки о том, кто бы мог иметь смелость положить этот сверток под изголовье императрицы...» Подозрение пало на жену императорского обер-камердинера Μ. И. Воронова — Анну Дмитриевну (в первом браке Думашеву), которая была отправлена для следствия в Тайную канцелярию; за ней туда же препроводили двоих ее сыновей и мужа, под арестом наложившего на себя руки. Допрошенная главой Тайной канцелярии А. И. Шуваловым, Анна Дмитриевна, кажется, призналась, что, «дабы продлить милость императрицы к ней, она употребила эти чары» (сведения из «Записок» Екатерины II). Хотя при освидетельствовании корешок, найденный в императорский покоях, был признан «невредным», в 1756 г. Анна Дмитриевна еще находилась под надзором{432}.
Очень похоже, что в случае с Анной Дмитриевной Вороновой-Думашевой «суеверие» императрицы было использовано в придворной интриге, задачей которой, скорее всего, было устранение приближенной к Елизавете обер-камердинерской четы (трудно сказать, была ли в появлении тех «невредных» корешков вина слишком высоко вознесшейся Анны Дмитриевны, или она созналась в волшебстве из страха). Можно согласиться с мнением К. А. Писаренко, который высказывает серию веских аргументов в пользу того, что Анна Дмитриевна была отстранена не из-за «волшебного корешка», а по продуманному плану Шуваловых и Е. И. Франц{433}.
При Екатерине, подробно изложившей в «Записках» скандал с «волшебным корешком» и намекнувшей на вмешательство в историю Шуваловых, политическое колдовство, кажется, становится полным анахронизмом. Объявленные императрицей «богопротивность» и «недейственность» волшебства, как кажется, вовсе исключают магию из арсенала политической интриги. Насколько продолжали верить в «заколдованного» монарха его подданные, к сожалению, узнать также становится труднее: дела о колдовстве при дворе то ли уходят в прошлое, то ли выпадают из интереса политического сыска.
Не утрачивается только одна нить «политического колдовства», тянущаяся чуть ли не со времен «вещего Олега», — ворожба о предначертанном дне кончины правителя. Вот в какой форме легенду о предсказании цыганки записала Тайная экспедиция в 1799 г., за два года до смерти Павла I:
«Разве вы не слышали, что не очень давно к государю пришла цыганка во дворец и говорила, чтобы об ней императору доложили, что та имеет важное дело сказать собственно ево величеству. Государь приказал позвать к себе <...> и цыганка, воидучи в комнату, говорила: «Я ворожея, государь, и когда угодно, то я узнаю, сколько будите вы царствовать».
На что государь изволил сказать: «Хорошо, узнай».
Цыганка сказала: «Прикажи подать кофию!» — которой был подан, и она <...> на кофейной гуще смотрела и сказала государю: «Тебе только три года быть на царстве, и что после етих трех лет окончить жить».
Государь, разгневавшись, приказал ее взять под караул, после она тотчас была ворачена, и государь изволил приказывать ей еще три раза ворожить, но вышло так как и прежде, она была отведена в крепость, но как приходило время великой княгини разрешитца от бремени, то государь приказал оную цыганку привесть и изволил спрашивать у ней, что великая княгиня родит, цыганка будто бы все то узнала, что совершилось правдой, и государь изволил приказать из крепости ее выпустить и пожаловал ей 500 рублей» (л. 2об.).
Такой слух пересказал офицерам тридцатипятилетний поручик лифляндский дворянин Егор Карпович Кемпен. Рассказ Кемпена не остался незамеченным, о нем донесли, и дело расследовала Тайная канцелярия. Кампен, кажется, еще легко отделался, когда был отправлен в полк графа Разумовского{434}. Но и после действительной кончины Павла в таинственные предсказания цыганок верили и в XIX, и в XX в., но это уже тема отдельного исследования.
Слухи о колдовстве возникали и в связи с головокружительными успехами царских фаворитов — в обществе со слабой социальной мобильностью, каковым оставалась Россия XVIII в., магические объяснения блистательной политической карьеры казались вполне правдоподобными. Известные нам примеры принадлежат вновь эпохе Елизаветы Петровны. В 1745 г. слух о колдовстве некоего мельника Платона для успехов при дворе княгини Марьи Бандерековой распространился в Алексинском уезде, где была поймана беспаспортная драгунская женка Прасковья Антонова. По рассказам Прасковьи, княгиня Бандерекова просила у мельника Платона стихи для привороту и отвороту, чтобы «во дворец ввалитца, а то совсем честь свалитца». Словесная картинка «вваливающейся во дворец» княгини, вероятнее всего, является изобретением драгунской женки, тем не менее по ее доносу в Тайной канцелярии было произведено дознание, расспрошены княгиня и дворовые Бандерековых, но их показания обнаружили лишь «многие вины» изветчицы-драгунши, которую и передали для дальнейшего решения по делу в Сыскной приказ{435}.
«Волшебное» объяснение получает тогда же и головокружительная карьера Разумовских. В 1752 г. Тайная канцелярия рассматривала сразу три различных дела, в которых были наказаны распространители слухов о колдовстве матери Разумовских, обеспечившей сыновьям небывалый успех при дворе. 7 мая 1752 г. солдат Григорий Воробьев донес в Тайную канцелярию, что, будучи в главном крикс-комиссариате, слышал от солдата Суханова такие рассуждения по поводу висевшей там картины на библейский сюжет о «фараоновом пленении»: на картине «написаны фаравиския люди (!), и одна-де есть на этой картине русская ведьма, такая, что как-де на фараонов от израильтян пришло гонение, то-де эта баба хотела было отвергнуть себя от фараоновых людей, да только Бог ее <...> не допустил, чтоб она избавилась от фараоновых людей, да ныне есть такая ведьма в Киеве — мать Алексея Григорьевича Разумовского, почему и Алексей Григорьевич в такие высокие посты вышел...»{436}. В это же самое время слух о колдовстве матери Разумовских фигурирует в доношении о драке среди колодников в Астрахани{437}.
Слух о матери Разумовских получает развитие в толках о причинах отсутствия детей у наследной четы Петра Федоровича и Екатерины, и традиционное «магическое» объяснение не заставляет себя ждать. 2 марта 1752 г. в Тайную канцелярию донесли три служителя различных ведомств, что в кабаке пьяный канцелярист кричал «слово и дело». В расспросе Алексей Григорьев признался, что имел разговор со своим домовладельцем купцом Иваном Пичугиным: толковали о том, что много стало розысков и что, если бы родился у великого князя Петра Федоровича ребенок, даровано было бы многим освобождение. К этому пусть и недозволенному, но вполне обыкновенному разговору купец Пичугин якобы добавил: «Как-де детем у него (Петра Федоровича. — Е. С.) быть... что-де литает ко двору ведьма Алексея Григорьевича (Разумовского. — Е. С.) мать, и тем-де дети у его высочества скрадывает, и уже-де она скрала четырех младенцов»{438}.
Характерным для XVIII в. смешением новых веяний и старых традиций было появление в обосновании «волшебных знаний» понятия «государственного блага». Есть немало свидетельств, что сам Петр 1 отдавал дань суевериям, когда речь шла о пользе государству. А. Востоков описал дело столбцов Сибирского приказа о донском казаке Емельяне Щадрине, объявившем в 1718 г. «слово и дело». Щадрин сообщал, что знает способ, как победить врагов: пустить под них воду, а сверху туман. Для этого был надобен только камень из нутра ворона, сидящего на птенцах. Петр весьма заинтересовался делом. Преображенский приказ потратил немало сил и средств для поимки ворона и добычи камня. Император лично присутствовал при опытах. Только после очевидной неудачи казак Щадрин, уверявший, «что в той науке отвращения от Бога не имел и ноне не имеет, и колдовства в той науке и призывания нечистых духов нет», был бит кнутом и сослан на 10 лет на каторгу{439}.
Попав в сложную ситуацию, неудавшийся искатель кладов с разрыв-травой поп Симон{440} и ложный доносчик Василий Семаков всячески подчеркивали свой интерес к волшебству лишь для нужд «великого государя»{441}.
Во второй половине века подобные чудеса уже не вызывали доверия, хотя рекрут Ливенского уезда Петр Гаврилов тоже ссылался на «пользу государству». 26 марта 1759 г. Петр Гаврилов объявил, что есть за ним «еретичество», но открыть его был готов только в Тайной канцелярии. Там от рекрута услышали, что он научился еретичеству, живя у елецкого купца-мельника Ивана Павлова, «через черные травы, называемые микалаи, как ходить в воде будто бы по твердой земле и не омочится, как речную воду отвесть, чтоб пошла вверх, как зделать или пустить на сухом пути толком близ болота воду, зделать, чтоб был на зоре великой туман, и чрез-де оное научение может он на прускаго короля и на всю ево армию навесть туман и подпустить воду, и самого короля взять живаго» (л. 2об.–3){442}. Но опытов Петра Гаврилова Тайная канцелярия даже не пожелала увидеть, и в апреле 1760 г. постановила «бить вруна плетьми нещадно».
Нет сомнений, что в XVIII в. «политическое колдовство» претерпело заметные изменения. Прагматизм и рационализм изменившейся политической культуры диктовали новые правила и новое распределение ролей вокруг трона, и в ее рамках магическое оружие стало казаться безнадежно устаревшим и никчемным.
Вместе с тем в массовом сознании «политическое колдовство» сохраняется, оно воплощается в слухах и толках о волшебных чарах на здоровье и волю правителей и правительниц, в рассказах о предсказаниях судьбы и времени кончины здравствующего монарха, в объяснениях чудесных карьерных взлетов и падений лиц, окружающих императорский престол. Несомненно, в социальных выступлениях низов все больший вес приобретают светские элементы, формирующие в том числе и новую народную политическую культуру. Однако «курьезные» дела о колдовстве вокруг монаршей фигуры в век Просвещения показывают, что традиционное сознание далеко не сразу способно было впитать эти новые веяния.