В подавляющем большинстве случаев «волшебник» вообще не признавался на следствии, что он, практикуя магические ритуалы, искал помощи сил ада. В своей магической практике «волшебник» в России XVIII в. значительно чаще призывал на помощь Христа, Богородицу, святых-заступников, мифологических «героев», а не отрекался от христианских символов, отца и матери, роду и племени. Кажется вполне оправданным предположить, что магические действия, связанные с богоотступничеством, соотносятся с «недемоническим волшебством», как «черные» заговоры в «волшебных» и «суеверных» тетрадках соотносятся с заговорами «белыми», то есть примерно один к десяти.
Однако обращение и к колдуну, «знающемуся с нечистым», и к волшебнику-знахарю, не признававшемуся в богоотступничестве, предполагало от участников магического действия (ими были: «заказчик», иногда посредник и сам «волшебник») соблюдения основных составляющих одного общего ритуала. Типичные показания свидетелей и участников магического действия позволяют восстановить в деталях эту «ритуальную драму»{281}, которая разворачивалась каждый раз, когда душевая или телесная нужда толкала человека на поиски «знающего».
Магическое действо было сложным «драматургическим» актом, в котором слово и делание являли собой нерасторжимое единство{282}. Его как «амальгаму между речью и действием»{283} неоднократно описывали антропологи и фольклористы на основании непосредственных наблюдений, но с большим трудом магическое действо удается восстановить по более ранним историческим источникам.
Прологом описываемой «ритуальной драмы», безусловно, являлось осознание человеком того, что помощь в его «беде» невозможно получить дозволенными способами. Как в описанном выше случае Петра Салтыкова, так и в десятках других случаев обращение к волшебнику мыслилось «заказчиком» как крайний способ разрешения жизненных проблем.
Именно в таких случаях наступало начало ритуального действия: поиск колдуна или волшебницы. Порой встреча с волшебником — дело случайное: как, например, в рассказе одержимого бесами монаха Георгия Зварыкина, встретившего на Каменном мосту посредника-мельника, или как у Леона Попова при покупке пряников в Чернавске. Чаще волшебник-знахарь живет по соседству, его знают в общине, к нему прибегают по рекомендации соседей или случайных посредников (так подручные Петра Салтыкова находили волшебников в деревнях его вотчин, так пошла в соседнюю деревню искать способ лечения коровы Катерина Иванова и др.).
В XVIII в., кажется, получает распространение и способ поиска волшебника на торгу. На ярмарке в селе Палицы Нижегородского уезда около 1727 г. нашел «знающего» человека крестьянин Степан Борисов{284}. В 1740-х гг. в Москве на Великом Торгу можно было и купить, судя по показаниям обвиняемых, «волшебную тетрадку» с заговорами, и нанять «колдуна». Так, елатомский купец Аверкий Иванов на допросе свидетельствовал, что изъятая у него при аресте тетрадка «руки ево, а списывал он с тетратки писменной, которую он купил тому года с четыре в бытность свою в Москве на Красной площади у носящиго человека»{285}. Пятидесятилетнего москвича Савелия Бушуева уговорили подработать «волшебством» тоже на Красной площади, да еще и в период пасхальных гуляний{286}. В 1760-х гг. крепостной Григорий Степанов Шилин идет искать колдуна в город Венев тоже на торговую площадь{287}.
В декабре 1775 г. в Ярославле дьячок Федор, сам переписывавший на заказ заговоры, оказался посредником в получении «приворота» для дьячка Николо-Надеинской церкви Петра. Действие разворачивалось также «в рядах»: дьячок Федор познакомил дьячка Петра со «знающим» дворовым Семеном. От этого знакомства Федор и Семен получили свое «удовольствие»: «Дьячек Петр об оном (привороте. — Е. С.) с тем дворовым человеком и начал разговаривать, но как тот дворовый много о том не говорил, а просил пить пива, то все они трое и пошли в питеинои дом, называемой Малой, где, означенного пива выпив, пошли к тому дворовому человеку на подворье... [и там] дьячек Петр дворового человека о даче ему вы-шеобъявленного приворотного способа просил»{288}.
Обращение к волшебнику требовало преувеличенной почтительности. Московского колдуна Максима Афанасьева и обращавшегося к нему преображенского солдата Алексея Григорьева арестовали, заподозрив неладное в том, что солдат кланяется в пояс рыбаку{289}. По рассказу Катерины Ивановой, когда крестьянка Татьяна Максимова просила ее послать «диавола» в Санкт-Петербург, она на улице «просила неотступно и кланялась»{290}. Московского знахаря крепостного Илью Грачева посредник при рекомендации «назвал ево имянем и отечеством»{291}.
К лицам, известным своей магической практикой, не чуждались ездить домой и обращаться с почтением придворные и аристократы. На Литейный в дом дворника-знахаря Игнатия Никитича приезжал камергер Салтыков, по требованию того же Салтыкова его управляющий Антонов долго уламывал крестьянку Настасью Остафьеву, чтобы не сам Салтыков к ней приехал, а все-таки она пожаловала к камергеру. В 1760 г. на солдатскую женку Пелагею Черную, жившую в Москве в Преображенской слободе, донес капрал следующим образом: «К той-де женке Пелагее в неоднократные времена приезжали и приезжают разных чинов люди в коретах, в колясках и на роспусках, и у оной женки Пелагее в доме бывают по часу и более, и ту Пелагею возят с собою, а куда, он не знает, почему он и более сумнителен»{292}.
В ответ на обращение волшебник обычно сообщал, в его ли силах «заказчику» пособить, и ставил «диагноз».
Кульминацией в магическом ритуальном действе был момент, когда, обычно уединенно, ворожей совершал превращение соли, воска, сухой травы или воды (реже — иного) в волшебный объект, обладавший заданной магической силой. В этом превращении слово и магическое действие дополняли друг друга, и «слову» (наговоренному шепотом, потаенно) принадлежала в магическом ритуале специфическая роль, отличающая заговор от других форм речи: заговоры должны были обладать таинственной силой, которая обеспечивала коммуникативную связь с миром сверхъестественным (в черной магии — с демонами) и влияла на действия субъектов потустороннего мира (святых или демонов).
Вот как, по признаниям «волшебников» и «заказчиков», раскрывалась «видимая» сторона центральной части магического ритуала. В 1726 г. беспахотный бобыль балахонец Никифор Исаков Растегаев признался, что «лечит-де он, Никифор, травами и читает молитвы святых отец, а людей он, Никифор, не портит и ни за кем того не знает». Произнесенная им перед президентом ярославского магистрата молитва-заговор действительно почти целиком состояла из фрагментов избранных церковных молитвословий и обширного, хотя и с перепутанными категориями святости, списка святых-заступников{293}. Почти так же рассказывал на допросе в 1735 г. и «настоящий деревенский колдун» Зот Грезин{294}.
В августе 1735 г. в судную избу бил челом отставной солдат Андрей Федоров на драгунскую женку Настасью Трифонову, что будто та испортила его жену. Настасью Трифонову сыскали, и на допросе она сказала, что никого «не портила, только де ей, Варваре, наговаривала на соль, дабы муж ее любил, а наговор-де мой божественной: «Господи помилуй, Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуй нас, Троицкая Богородица, Спасе милосливой, сохрани и помилуй рабу Божию Варвару ото всякой скорби и болезни, Троица начальная, сохрани и помилуй от напрасного слова и болезни своею ризою нетленною, Тихон преподобной, утиши ее скорбь и болезнь, сохрани и помилуй»{295}.
В 1735 же году Лукьян Сабуров продиктовал заговор Василию Ошмарину, «якобы для розврату, ежели кто с кем живет в совете, чтобы совет розвести. И велел он, Сабуров, делать соломенные кольца и, на те кольца с того письма наговаривая, бросать под ноги». Но, кроме того, Сабуров «велел писать о приворотах, и чтоб с того письма наговаривать на хлеб и на соль и давать есть»{296}.
Около 1752 г. к волшебнице малороссиянке Гапке, по показанию свидетелей, обратилась жена протопопа путивльского Никольского собора Пелагея Виноградская, и, чтобы протопопа «никто не обидел в суде», волшебница научила протопопицу такому ритуальному действу: «Вставши в полуночи, поити до колодезю, набрать непочатой воды и принести в дом, потом пойти на гроб мертваго человека, и, как оного мертвеца, что во гроб положен, зовут, называя именем, попросить ево по имени дать земли. И взявши оную, трижды принести в дом и всыпать в ту воду, затем намочить в той воде три замка и, вылезши в окошко, крикнуть три раза волшебные слова (слова в деле не приводятся. — Е. С.), а когда итти в суд, говорить: «Як та вода непочатая, как тот мертвец во гробе мертв и в воде замкненные замки, так бы мои челобитчики не починали на мене на суде ничего не говорить, омертвели бы от страха. Как во гробе тот мертвец, и уста им замкненни, чтоб они ничтоже на меня успеть на сем суде обвинить, как те замки в воде, чтоб они меня на сем суде не могли обидеть» (л. 1об.). Сама женка Гапка призналась, что взяла у Виноградской с вечера платок и клала на росу, а на другой день отдала ей с приказанием иметь этот платок протопопу при себе, когда он в суд пойдет{297}.
В поступках Гапки значительно яснее, нежели в иных описанных выше ритуальных действиях, прослеживается мотив демонического «антиповедения» (вылезание в окошко, полуночная вода, земля с могил — все это распространенные топосы «черной» магии), хотя речи о богоотступничестве в заговорных формулах не идет.
В 1776 г. Ростовская духовная консистория слушала рассказ дьячка Казанской церкви села Вышеславского Федора Стефанова, обвинявшегося в переписывании «черного» заговора на блуд с обращением к «лысому бесу». Этот заговор, который якобы после угощения пивом сообщил дворовый Семен Стефанов, следовало наговаривать «на яблоко или на сахар», а читать следующим образом: «в вечеру ляг, не помолясь и ниже перекрестясь, и сними с себя крест, и по утру... вставши, та-кож не перекрестяса, и читай». Все участники, судя по всему, от Бога не отступались и с церковью не порывали{298}.
В 1750 г. в городе Дмитрове обнаружилось, что жена посадского Домна Егорова Рыбникова пыталась «згубить» семейство своего мужа. Она привезла с собой в материнский дом «нечистую рубаху, в коей с мужем своим переспала». На следующий день мать «привела в дом свой незнаемо какую женку и называла-де ея Троицкой Лавры конюховою женою Василисою Прохоровою <...>, которая женка <...>, ответши ее, Домну, в заднюю горенку и сняв с нее, Домны, крест, положила на пол и приказала ей, Домне, на оной крест ступя ногою, от того креста Христова и от всего мира отрекатися, что-де она, Домна, подлинно и чинила. И при том-де оная женка Василиса имела у себя в руках горшек с водою и на ту воду неведомо что наговаривала. А потом-де, взяв у нее, Домны, объявленную нечистую рубаху и выдрав из нее подол, и вымыв оной в той наговариванной воде, вложа ту воду в скляницу, и оную отдав ей, Домне, сказала, чтоб она, приехавши в дом свекра своего, ту воду вложила в бочку с квасом, от чего все домашние будут ее любить[!]». Последнее, что все домашние будут «любить», правда, расходится с первоначальной интенцией Домны «згубить» домашних, но по ходу следствия Домна неоднократно меняла показания, а колдунью Василису Прохорову так и не нашли{299}.
Действия Домны, точно соответствующие ритуалу парцеллярной магии, повторила в 1761 г. дворовая Федосья Наумова. Учила Федосью вдова Татьяна Ильина: «чтоб она, Федосья, взяв какую ни на есть тряпочку, и положила под пазуху, и как оная вспотеет, то б она, тот пот выжав в какой ни на есть напиток, и дала выпить означенной госпоже, и как-де она выпьет, то оная госпожа ее до нее Федосьи будет добра». Татьяна Ильина, похоже, не была «профессиональной волшебницей», «слов» она, кажется, не говорила, к тому же признала, что «о вышеписанном девке говорила она, Татьяна, с сущей простоты своей, ибо она об оном слышала во время ее содержания в Санкт-Петербургской губернской канцелярии под караулом в остроге...»{300}.
Развязка магического действа имела значительно больше вариантов, нежели все предыдущие его части. Иногда его участников ждала удача — так, например, было с веневской крестьянкой Федосьей Самойловой или конюхом Демидом Еремеевым. Но чаще все усилия волшебника и «заказчика» проку не приносили; в описываемых нами случаях магические опыты заканчивались подозрениями окружающих, слухами, доносом, следствием, а порой и пытками в местных и центральных учреждениях светской и духовной власти. Впрочем, «волшебники» и сами относились к результатам своей практики с осторожностью. Точнее всего о магическом действе было сказано в 1776 г. дворовым человеком Семеном Стефановым: «вышеписанной дворовой человек о помянутых заговорных и приворотных письмах, чтоб они непременную силу имели, не утверждает, а при разговорах с ним, дьячком (Федором Стефановым. — Е. С.), об оных сказывал, что он все то чинит на удачу»{301}.
Была ли действительно опасная магическая практика занятием «на удачу», верил ли сам «волшебник» в силу своих действий или был только «мошенником», творящим «обманство» ради «прибытков», как утверждалось в указе Анны Иоанновны 1731 г.? Ответ на этот вопрос в судебно-следственной документации найти на первый взгляд просто. Как и в деле Петра Салтыкова, большинство волшебников, представ на допросах, предпочитали именовать себя «обманщиками», нежели признаться в деле «духовном», за которым могло возникнуть обвинение в богоотступничестве и ереси. Крестьянин Зот Грезин выразил общую защитную позицию так: «Оной наговор чинил он только для того, чтоб ему от того пропитатца, понеже-де он пропитание себе имел скудное, а не для какова людям, также и скоту вреда»{302}.
Откровенное надувательство легковерного «заказчика» — безусловно, случай нередкий. Так, семнадцалетний певчий оперного дома в Летнем саду Семен Соколов, чтобы умилостивить дворецкого, обратился к дворовому Ануфрию, который обещал найти волшебника и на другой день познакомил Соколова с дворником Тихоном Дмитриевым. На допросе Тихон рассказал, что Ануфрий принес ему корень и велел что-нибудь наговорить (sic!), — тогда, дескать, Соколов напоит их в кабаке. Тихон притворился, что на корешки наговорил, и получил за это от Соколова шелковый платок{303}.
Но самым откровенным мошенником показал себя на следствии москвич Савелий Бушуев, продемонстрировавший при этом знание ритуала заговаривания на соль, магического использования воска и корешков.
В 1753 г. после Пасхи, когда «Савелий был для гуляния на Красной площади, в то время подшед к нему, Савелию, [женка Анна и] <...> стала говорить: «Есть-де придворной камердинер Карнович, и у него человек ищет такого человека, кто б зделал то, чтоб того человека реченной господин ево <...> любил, за что он тому человеку, кто оное зделает, даст 5 рублев»» (л. 5об.). Савельев согласился, и вот Анна и дворовый Карновича Федоров пришли к Савелию Бушуеву, и дворовый «просил ево, Савельева, дабы он по обещанию то, чтоб госпожа и господин ево любили, учинил, за что обещал дать ему, Савельеву, денег пять рублев. То он, Савельев, велел промыслить соли <...>, кою соль, взяв, оной Савельев, отшед от оных женки и человека Федорова, тихо якобы наговаривал и, отдав тому человеку оную соль, сказал, чтоб он тое соль в чем-нибудь давал тому господину своему, и оной господин ево, Федорова, любить станет. И в то время реченой человек Федоров дал ему рублевой манет, и после того оне разошлись, причем сказал он, Савельев, тому человеку, Федорову, ежели он, Савельев, понадобитца, то б искал ево, Савельева, на рынке, что в Лафертове (Лефортове. — Е. С.)» (л. 6–6об.). Федоров встретил Савельева через неделю и жаловался, «что он, Федоров, тому господину своему реченую соль в кушанье давал, токмо-де помочи нет, и просил ево, Савельева, дабы он, Савельев, как можно то сделал. То он, Савельев, выняв у себя ис кормана воск, дал тому человеку Федорову, дабы он тот воск у себя в кормане носил, от которого-де тебе будет помощь» (л. 6об.). И на другой день Федоров «дал ему, Савельеву, полтинник и зверх того, купя на деньги ево, Федорова, в фартине вино, пили» (л. 6об.). Савельев, разохотясь, обещал еще корешок (а корешки купил он в городе на одну копейку). «А колдовства и волшебства он, Савельев, за собою и ни за кем не знает<...>, и ничего, чтоб привесть <...> оному человеку Федорову влюбление, кореньев не давал...» (л. 7об.), все делал «обманно из денег» (л. 18) «и кроме того обманства, ни в чем не винился» (л. 20){304}.
В пользу того, что магия в XVIII в. оказывается прибыльным мошенничеством, казалось бы, может свидетельствовать и тот факт, что колдуна все чаще начинают разыскивать на рынке и что его услуги оцениваются порой в значительную сумму. Вот какие прибыли получали за свои услуги волшебники в России XVIII в.:
Источник
Вид магического действия
Год
Плата
РГАДА. Ф. 371.Оп. 1.Д. 4470
Два наговорных зелья, куплены у нищего дворовой Ефимьей Михайловой — одно, белое, она подсыпала дворовой Матрене, чтобы «испортить» соперницу и «отсушить» от нее жениха, а другое, зеленое, давала помещице, чтобы сделать «милостивой».
1702
2 алтына
РГАДА· Ф. 371.Оп. ЕД. 14309
Лечение с наговором, которым зарабатывал записной рыбак Максим Афанасьев, живущий в Москве на Кузнецкой улице.
1708
1 гривна за сеанс
РГАДА. Ф. 371.Оп. ГД. 1272
Наговорные коренья для порчи помещика, полученные от крепостного Минки Буслаева.
До1719
Полтина
Новомбергский Н. Я.{305}
Корешок, данный дворником Тимофеем Мокрушей тульскому подьячему Павлу Петрову, чтобы начальство было добрым.
1720
5 или 10 копеек
РГАДА. Ф. 371.Оп. ГД. 1409
Гадание и лечение дьяка Василия Васильева.
1721
Угощение в кабаке
РГАДА Ф. 7 Оп. ГД. 370 (ч. Г Л.101)
Лечение Георгия Зварыкина у знахаря-слепца в Москве.
1724
«Рублевик»
РГИА. Ф. 796.Оп. 8.Д. 379
Балахонец Никифор Растегаев «на прикупном дворе в анбаре» нашептал на соль для работника Попова, чтобы хозяин до Попова был добр, а не для «того, чтоб кого испортить».
1727
4 копейки
РГАДА.Ф. 1183. Оп. Г Д. 286.
Три «письма» для «отбывательства и терпения от розысков» в остроге, написанные рекрутом Поповым.
1733
50 копеек
РГАДА. Ф. 7.Оп. ГД. 432
Лечение с наговором деревенским колдуном Зотом Грезиным.
1735
1 копейказа сеанс
РГАДА.Ф. 1183. On. 1.Д. 18
Заговор отворота-приворота, продиктованный в Угличе крестьянином Лукьяном Сабуровым крестьянскому сыну Василию Ошмарину.
1736
Алтын за заговор и гривна за переписывание
РГАДА. Ф. 7.On. 1 Д. 567
Лечение с наговором и приворот, производимые в Петербурге крестьянином Матвеем Никитичем Овчинниковым.
1737
2 гривны, или четверть хлеба, или полхлеба и мясо, или поили в кабаке; а лекарский ученик Мол-давкин обещал пластыри
РГАДА. Ф. 372.Д. 293
Коновал Масей, наговорив на корень и дав выпить в вине, освободил от любовной тоски дворовую Устинью Григорьеву.
1737
1 алтын
РГАДА. Ф. 7.Оп. 1.Д. 720
Казак-коновал во время военных действий в Хотине дал списать заговоры («как заговаривать кровь у человека и у скота, а также ежели кто злобен — не будет сердиться, а еще ежели желаешь слюбиться с девкою или бабою») солдату Шестакову.
1740
Совместное пьянство в кабаке
РГАДА. Ф. 7.Оп. 1.Д. 982
Наговорный воск, чтобы помещики были милостивы.
1745
10 копеек
РГАДА.Ф. 1183. On. 1.Д. 436.
Ворожба Агафона Усова о женитьбе и кладах для семьи помещика Писарева; купцу Петру Арбузову ворожил о деньгах, украденных из церкви.
1746
Помещик угощал вином, купец дал 3 рубля натурой
РГАДА. Ф. 7.Оп. 1.Д. 1144
По ложному доносу дворового на помещика следовало, что помещик полковник И. Бешенцев призывал к себе волшебника Артамона Павлова, что жил в Москве на Пресне и требовал, чтобы тот отворотил от его тещи ухажера.
1747
10 рублей, но сделка не состоялась
РГИА. Ф. 796.On. 32. Д. 213
Услуги знахаря-колдуна Андрея Тимофеева по прозвищу Пердун в Нижнем Новгороде.
1751
Угощение вином в кабаке
РГАДА. Ф. 372.Оп. 1.4. 1.Д. 2930.
Услуги москвича Савелия Бушуева для «привороту» камергера Королко- Карновича.
1753
Обещано пять рублей, а дан полтинник, да еще совместная попойка в кабаке
РГАДА. Ф. 372.Д.3164
Услуги мельника колдуна Марка Тихонова Холодова из подмосковной деревни Новленской по отысканию вора.
1754
За найденную пропажу купили «кажан, шабку русскую суконную, рубашку александрискую красную с голуном золотым» (л. 4)
РГАДА. Ф. 7. On. 1. Д. 1852
Лечение крестьян колдуном Трофимом Жеребцовым.
1754
«Без всякой платы»
Там же
Игнатий Никитич в Петербурге «подлых людей» лечил, заговаривая сенную труху.
1750-е
10 копеек и угощение вином
Там же
Влас Ефимов Маимист наговаривал на траву Салтыкову в бане.
1757
25 копеек
Там же
Матрос Гаврила Сарычев для бурлака наговорил на карты.
1750-е
За чарку вина
Там же
Гаврила Сарычев наговорил на соль от рези в животе фавориту Салтыкова Козловскому.
1757
30 копеек
Там же
Малороссийская крестьянка Настасья Остафьева ворожила.
1757
Получила от приказчика П. Салтыкова кобылу, овчинную шубу и 50 копеек, хотя уверяла, что прочим крестьянкам ворожит «за хлеб»
РГАДА. Ф. 7.Оп. 1.Д. 1880.
Дворник Тихон Дмитриев наговорил на корень для умилостивления дворецкого.
1759
Обещана попойка в кабаке, но реально получен шелковый платок
РГАДА. Ф. 372.Оп. 1.Д. 4808
Цыган на веневском рынке дал крепостному волшебный корешок.
1762
3 копейки
РГАДА.Ф. 1183. Оп. 1. д. 147
Крепостной Петр Яковлев под Серпуховом лечит с наговором «невстаниху» и «притку».
1764
«По копейке и по деньге»
РГИА. Ф. 796.Оп.48.Д. 116.
Поиск пропавшего ружья петербургской ворожеей Прасковьей Яковлевой.
20 копеек и вино
Поиск пропавших 33 рублей ей же.
1 рубль и «поили вином»
1767
РГИА. Ф. 796.Оп. 51.Д. 402
Умилостивление помещика с помощью волшебного воска и корешков коломенским дьяконом Дионисием Федоровым.
1770
«Шапка да колпак», жене дьяка «двое башмаков»
РФ ГАЯО. Ф. 97. Оп. 1.Т. Д. 6315
Дьячок Петр в Ярославле — приворотный заговор.
1776
Угощение вином
Как видно, цена магических услуг зависела не от качества или «сложности» действия, а, скорее, от социального положения заказчика. Традиционными весь XVIII в. оставались расплата в виде совместной попойки в кабаке, натуральная оплата или символическая «по копейке и по деньге»{306}; при этом в деревне более, чем в городе, сохранялась традиция лечения без взимания платы, характерная для знахарского дела{307}. Выполнение же заказов состоятельных персон сопровождалось требованием «непомерно» высокой оплаты (каковой, например, была плата малороссиянке Настасье Остафьевой).
Таким образом, фигура колдуна или колдуньи в России XVIII в. сохраняла в значительной степени архаическую знаковую роль. Об этом свидетельствуют повторяющиеся рассказы о том, что особое «знание» приобретается колдуном по наследству, что носителями этого «знания» являются люди маркированных профессий — прежде всего коновалы, мельники, рыбаки. Не только в богословской, но и в простонародной традиции представлены основные части демонического мифа о «знатье» волшебника с «диаволом», о призывании на службу бесов.
Вместе с тем традиционное сознание проявляет удивительную гибкость, сочетая древнюю магическую практику с реалиями «новой культуры» XVni в., — все чаще на поиски колдуна или ворожеи отправляются на торг, ярмарку; если в деревне колдун-коновал еще, кажется, сохраняет доминирующую позицию, то в городе все чаще становится известно о волшебстве столичных «дворников»; к тому же и в городе, и в деревне волшебные «знания» нередко приписывались солдатам или матросам (то есть представителям воинских групп, появившихся только с петровскими реформами). В магическую практику входит «заговаривание карт» для успеха в игре, а магическая «наговорная соль» подсыпается теперь не только в квас, но и в кофе, который подается на стол господам{308}.
Но сколько бы ни декларировалась «просвещенной частью» общества комическая роль колдуна-обманщика{309}, стоящие за волшебником традиционные магические верования сохраняли влияние во многих сферах общественной и частной жизни.