Высшие школы Ближнего Востока в раннем Средневековье не только были центрами учебы, но играли и широкую просветительскую роль. Они в значительной мере задавали тон интеллектуальной жизни в Сирии, поскольку ученики, окончив школу, продолжали следовать ее традициям. Обычай этот, характерный еще для античной философской школы, была присуща и византийской школе, какой она была в Александрии, Антиохии, Эдессе, а также в Иране, куда были перенесены византийские традиции. Рост и укрепление городов в Иране благоприятствовали развитию школ. Экономические преимущества, которые иранское правительство видело в существовании городов, привели к некоторому покровительству властей по отношению к городскому сирийскому населению, хотя оно и было преимущественно христианским.
Поэтому, несмотря на противодействия со стороны зороастрийского жречества, сирийцы все-таки могли развивать собственные учебные заведения, которые заняли значительное место в жизни сирийского, а отчасти и персидского населения Ирана. Источники отмечают общее увеличение числа сирийских школ в Иране в последние сто пятьдесят — двести лет правления Сасанидов.
Сохранившиеся источники дают яркую и достаточно подробную картину деятельности школ и тех условий, в которых жили и учились ее воспитанники. Но особенно интересный материал в этом отношении — устав Нисибинской академии, на который мы уже не раз ссылались, и тем не менее информация, которая содержится в нем, нами еще далеко не исчерпана.
Текст устава бережно хранился в помещении академии, и его в обязательном порядке ежегодно оглашали в школе в присутствии всех учащихся, учителей, профессоров, ректора и человека, который ведал хозяйственными вопросами. Наиболее вероятно, что это происходило в начале учебного года, который таким собранием, собственно, и открывался. На одном из этих ежегодных собраний был, по-видимому, прочитан в качестве вступительной речи и разбиравшийся нами уже трактат «Причина основания школ» Бархадбешаббы Арабайа. Тут надо оговориться, что вступительную речь не обязательно держал именно ректор — это мог быть епископ, который обычно принимал деятельное участие в жизни школы или кто-то из особо уважаемых преподавателей.
Из более поздних источников мы знаем, что курс в школе был трехгодичным. В году было два семестра, которые отделялись каникулами. Свободное от занятий время учащиеся имели возможность использовать для заработка.
Впрочем, не все его виды считались подобающими члена «собрания» академии. Так, например, запрещалось ростовщичество. Излишки денег в оборот отдавать разрешалось, но не свыше чем за один процент (I, 6{51}). Торговцы, поступая в школу, не оставляли окончательно своей профессии. «Вне Нисибина, в других областях» им разрешались купля и продажа. Они могли торговать в каникулярное время, от месяца аб (август) и до месяца тишри первого (октябрь). В это же время разрешалось заниматься и ремеслами, не считавшимися постыдными (I, 5). К занятиям учащихся торговлей и ремеслом нам придется еще вернуться в связи со своеобразными отношениями, сложившимися между школой и городом, характер которых определялся независимым положением школы.
Земледелие считалось вполне допустимым, что само собой понятно, исходя из условий жизни того времени. Более того, каникулы не случайно были установлены на время, когда работа на полях и в садах была особенно интенсивной. Таким образом, часть учащихся — те, чьи семьи имели землю, — занималась сельскохозяйственным трудом.
Среди учащихся были, однако, лица совершенно неимущие. Они существовали тем же, чем существуют студенты всех времен и народов, — давали уроки. Это разрешалось и в Нисибинской школе, но с тем чтобы у одного студента не обучалось больше двух-трех мальчиков. Не разрешалось открывать в городе свои школы, то есть собирать большое число учеников (II, 12).
Всей учебной и научной работой школы руководил обычно преподаватель наиболее ответственной дисциплины. В Нисибинской академии таким предметом была экзегеза, традиция которой опиралась, как мы знаем, на труды «вселенского экзегета» Феодора Мопсуестского, переведенные с греческого языка на сирийский. Но существовала и своя традиция толкования. Она переходила из поколения в поколение и, по образному выражению Бархадбешаббы, передавалась «из уст в ухо», то есть сохранялась живой памятью.
Мепашкана (сир. «толкователь») был обычно и ректором в Нисибинской академии.
Макрейана (от сир. «читать») учил специально чтению с повышением и понижением голоса, правильным ударениям и соблюдению всех сложных знаков препинания. Занятия письмом и каллиграфией вел сафра — писец. В Нисибинской высшей школе, как и в других средневековых университетах, большое внимание уделялось риторике и философии. Известны многочисленные переводы на сирийский язык Аристотеля, «Исагоги» Порфирия, а также сочинения самих сирийских авторов.
Среди философских дисциплин одно из первых мест занимала логика; преподавал философию бадука. Риторическое искусство ценилось очень высоко, и ему специально обучал учитель, звавшийся мехагйана.
В своей преподавательской деятельности учителя были подчинены ректору, которого обычно называли «наш учитель» (раббан). Пропускать занятия они могли лишь с его разрешения или по болезни. Ректор имел право делать выговор за пропуски, но не полагалось делать это на общем собрании школы и вообще в присутствии учеников. «Если учителя чтения и риторики пренебрегают занятиями или пропускают порядок чтений, возложенный на них, — не по болезни и без разрешения нашего учителя (ректора), — то они заслуживают порицания и с них удерживается содержание, которое они должны получать. Однако они не [обязаны] присутствовать, чтобы выслушать осуждение школы» (I, 20).
Хозяйственная жизнь школы находилась в руках ближайшего помощника ректора, управляющего или эконома, которого называли «старшим в доме». Сирийское «раббаита» (от «большой» или «старший» и «дом») точно передается латинским словом «майордом». Эконому было вверено все имущество школы, а оно было немалым. Школам, как и монастырям, дарили землю, деньги, приносили пожертвования, вследствие чего для них открывались возможности приобретать недвижимость или строить новые здания на средства.
Эконом ведал не только разного рода хозяйственными делами, в его распоряжении находилась и библиотека, которой пользовались учащиеся. Кроме того, он надзирал за поведением школяров и поддержанием дисциплины в школе.
Помощником эконома был ксенодарх — гостеприимец, на нем лежала забота о больных, об их лечении и питании.
Должность эконома была выборной. Та или иная кандидатура была предметом споров. Выборы происходили в определенное время года, «в соответствии с порядком и обычаем... по совету нашего учителя экзегета школы и всей общины... избирают соответствующее лицо, подходящее для руководства собранием» (I, 1).
Самым важным из профессоров школы после ректора считался экзегет. Часто он же становился и ректором, объединяя в одном лице важные функции преподавания и руководства. Вполне понятно, что согласие этих двух лиц было необходимо для выдвижения кандидатов в экономы. Очевидно, при выборах разгорались страсти, судя по тому, что правила содержат следующий пункт: «Никто не смеет остаться в стороне, поднять раздор и смятение в отношении того, что хорошо. Если окажется, что кто-либо так поступает, восстает против правды и ссорится, он должен быть наказан, удален из собрания и лишен права на жительство в городе» (I, 1). Как видно из приведенного текста, наказание за всякого рода споры было весьма строгим, вплоть до исключения из школы. Он же свидетельствует о том, насколько большое значение в жизни школы имел эконом и как велико было его влияние. В выборах были заинтересованы все, поэтому создавались партии, группировки, вспыхивали ссоры. Устраивать беспорядки и заводить споры запрещалось лишь в том случае, если выборы были произведены «правильно». Очевидно, нередко имели место подтасовки, и тогда протесты считались допустимыми.
Собравшиеся из разных мест учащиеся брали обязательство подчиняться предписанным им правилам поведения. По приходе в школу их представляли «руководителю школы и братьям». В этом Нисибинская академия имела много общего с духовными семинариями, которые в христианских странах на протяжении веков играли значительную роль в просвещении. Учебный процесс здесь в целом ряде моментов также совпадал с постановкой обучения в средневековых европейских университетах, где философия была «служанкой богословия».
Новые ученики школы должны были почувствовать себя членами «собрания». «Вступающие в собрание впервые не принимаются до тех пор, пока они не будут представлены эконому и братьям и не получат наставлений относительно того, как им следует себя вести», — гласит одно из правил устава (1,7). Только после этого вновь прибывшего поселяли в комнату вместе с другими учащимися. Один из них считался старшим, он следил за порядком и нес ответственность за остальных (II, 5). Школа имела общежитие и требовала, чтобы учащиеся жили в этих общих помещениях, — таким путем осуществлялся контроль над ними. Поэтому считалось нежелательным, чтобы кто-то снимал себе помещение в городе и селился отдельно. «Никто из братьев, поступающих в школу, не смеет селиться у нисибинцев. В школе столько же свободных келий, сколько учеников. А если кто поселится [в городе], не будет принят в школу» (II, 2). Кроме того, требование, чтобы школяры жили при школе, обусловливалось стремлением создать более тесную организацию, некое единство. Так, живущие при школе должны были вместе питаться, а «...в случае болезни одного из них следует быть с ним и прислуживать ему как полагается» (1,11). Иначе говоря, о больном должны были заботиться те, кто жил с ним в одной келье. Это сближало их и накладывало взаимные обязательства.
Некоторые школяры тяготились совместной жизнью и стремились устроиться самостоятельно, чтобы жить на свободе. Для этого обычно придумывался какой-нибудь предлог. Но и это предусмотрел устав: «Никто не должен ни под каким благовидным предлогом оставлять келью с братьями, уходить и строить себе отдельно маленькое жилище вне города или в пределах его, а обязан занять положенное ему по закону жилье...» (II, 4).
Школяры должны были одеваться и причесываться соответственно принятому обычаю. Они, по-видимому, носили платье особого покроя («скромного», как говорится в уставе). Правила постоянно напоминают им, что «наряду с учением следует заботиться об одежде и прическе. Они не должны стричься наголо или отращивать кудри, как миряне, но со скромной стрижкой, в благопристойном платье, далекие от распущенности, должны они ходить в пределах школы и по улицам города, так, чтобы по этим двум [признакам] каждый мог узнать их, свой и чужой» (II, 17).
Школярам не рекомендовалось вступать в беседу и общаться с женщинами, мирянками или монахинями (II, 18). При вступлении в «собрание» они давали слово соблюдать воздержание. За прелюбодеяние школяра исключали из школы и предписывали покинуть город (I, 3). «Собрание» требовало неукоснительно соблюдения этой нормы.
Правила, как источник нормативного характера, вскрывают преимущественно отрицательные черты быта школяров. Так, они резко выступают против лени: «Братья, состоящие в звании школяров, без настоятельной необходимости не смеют уклоняться от писания научных занятий, толкований школы и чтения сообща» (I, 8). Некоторые пытались прикрываться разными добрыми делами: помощью товарищам и т. п., но правила учитывают и это: «...Никто из братьев не смеет брать хлеб для другого, даже под видом милостыни, пренебрегать учением и шататься по городу» (II, 3).
В числе учащихся оказывались иногда слабые здоровьем или просто больные люди. Им школа стремилась прийти на помощь; при этом следили, чтобы они не обращались за подаянием. Это было необходимо и потому, что некоторые в своих просьбах о вспомоществовании ссылались на ректора или эконома. Если школяры «по слабости или увечью не могут работать, они должны сообщать о своих нуждах эконому школы, который, насколько возможно, поможет им. Но кружить около верующих, у дверей богатых или у женских покоев, просить что-нибудь под предлогом, будто они посланы от ректора, или эконома, или от известных братьев, они не должны» (II, 14).
Судя по всему, нисибинские школяры любили «зачитывать» книги. Особенно соблазнительно было соскоблить с книги имя умершего, оставившего ее в наследство школьной библиотеке, и вместо этого вписать свое (II, 8). Школяры, видимо, считали возможным воспользоваться иногда рассеянностью эконома, о чем говорит такое правило: если кто «попросит у эконома книгу, чтобы почитать и переписать из нее, и случится [так], что эконом ошибется [забудет об этом], а [взявший] не придет и не сообщит ему, то он должен получить наказание и уйти из города» (I, 14). Книга того времени была рукописной, на ее создание уходило много времени и труда, ценилась она поэтому очень высоко и соответственно очень строго карались ее кража или утеря. Несмотря на это, взять и утаить книгу было большим искушением, и школяры не всегда могли устоять против него.
Правила, прописанные в уставе, наказывали за присвоение найденной вещи. «Брат, нашедший что-либо утерянное, должен пойти и сообщить эконому, чтобы объявили об этом в собрании, и тогда тот, кому принадлежит утерянная вещь, услышит и возьмет ее» (I, 14).
Суровая кара ждала тех, кто любил позлословить; школяров наказывали за клевету, ложь, сварливость и вздорность — вообще за все, что нарушало спокойствие общежития и ровное течение жизни школы (I, 3). Примечательно, что правила вступают в борьбу с пережитками языческой жизни, потому что здесь же упоминается волхование как подлежащее суровому наказанию.
Сирийские школяры не меньше своих европейских собратьев, студентов средневековых университетов, любили выпить и покутить. Обед в гостинице или пирушка в загородном саду принадлежали к числу запретных удовольствий. «Никто из братьев, поскольку они состоят в школе, не должен есть в трактирах и кабачках, а также устраивать складчины и попойки в садах и парках» (II, 16). Тощий кошелек, с одной стороны, и желание выпить, получить даровое угощение — с другой, приводили подчас к тому, что правила с презрением называют «украдкой переходить из дома в дом ради выпивки» (I, 3).
Брань и драки в школе были явлением заурядным. Если сирийские писатели в пылу полемики не стеснялись назвать своего идейного противника «бешеной собакой» или «прокаженным», то лексикон молодежи, вероятно, был еще более богат. К драчунам применяли телесное наказание. «Если кто-нибудь из братьев по какой-либо причине поднимет руку и ударит своего товарища или оскорбит его и будет изобличен теми, кто это видел, он будет наказан (побит) перед всем собранием» (I, 18).
Считалось, что публичное телесное наказание должно исправить провинившегося. А «если кто-нибудь из братьев был наказан в собрании за проступки до трех раз и не исправился и совершил после этого еще один проступок, подобный одному из предшествующих, он должен быть наказан и покинуть собрание и город» (I, 19).
Таким образом, публичное наказание применяли лишь три раза, дальнейшее дурное поведение каралось исключением из школы и изгнанием из города. Последнее указывает на привилегированное положение академии в Нисибине, ее самостоятельность и даже решающий голос в некоторых вопросах, коль скоро она имела право изгонять из города нежелательных для нее лиц.