Теперь пришло время сообщить более подробно, как возникли академии в Эдессе и Нисибине и что за люди стояли у их истоков, и не беда, что некоторые факты и даты мы для связности рассказа упомянем еще раз.
Сведения о христианской школе в Нисибине, епископ которого Иаков принимал активное участие в Никейском соборе 325 года, восходят к первой четверти IV века. Его ближайшим учеником был знаменитый Ефрем Сирин, мар Афрем. В житии Ефрема рассказывается, что он — в качестве толкователя библейских текстов — был привлечен Иаковом к занятиям в школе. Какова была тогда организация школы, не известно.
Ефрем был экзегетом школы на протяжении 38 лет. Когда же Нисибин отошел к персам в 363 году, он перебрался в Амиду, а с 365 года стал учить в Эдессе, в «школе персов», которую, как утверждают некоторые источники, сам и основал. К нему собралось много учеников, так что, умирая в 373 году, Ефрем Сирин, впоследствии канонизованный и названный в числе учителей церкви, мог быть спокоен за ее ближайшее существование.
Развернувшиеся в это время христологические споры приняли особенно острый характер именно в Эдессе, потому что там экзегеты, толковавшие в академии, имели возможность открыто высказывать противоположные взгляды, выступать с проповедями, писать обширные трактаты. До того как произошел раскол церкви и было осуждено несторианство, в «школе персов» преподавали учителя — сторонники самых разных догматических направлений. В этом отношении характерна судьба Раббулы, епископа Эдессы.
Раббула, уроженец Кеннешрина, был сыном жреца-язычника и христианки и сам женился на христианке. Будучи «наставлен в греческой науке», он занимал административную должность префекта. Обратившись в христианство, он совершил паломничество в Палестину. По возвращении Раббула раздал свое имущество, оставил семью, стал монахом и достиг высокого сана. На вселенском соборе в Эфесе он отказался от взглядов Иоанна Антиохийского и стал приверженцем учения Кирилла Александрийского{37}; некоторые сочинения последнего он перевел с греческого на сирийский. Между Раббулой и несторианами, в частности Ивой (Хибой), горячим сторонником Феодора Мопсуестского, сложились поэтому тяжелые отношения. При этом и Раббула и Ива были профессорами Эдесской академии.
Источники упоминают также Киору, который возглавлял академию до Нарсая. Киора был учеником замечательного деятеля сирийской культуры мар Абы I (умер в 552 году), преподававшего в Нисибинской академии и основавшего академию в Селевкии. Судя по тому, что Киора позже обвинил Нарсая в ереси, можно предполагать, что он по своим взглядам был близок православным епископам Эдессы — Раббуле и Нонну, и, во всяком случае, враждебен несторианству.
С именем Ивы, бывшего с 435 года епископом Эдессы, связан ряд важных моментов в развитии догматических взглядов на Востоке. Его отношение к христологии несколько раз менялось, а вместе с этим менялось и его положение. У него были горячие приверженцы, к числу которых принадлежали его ученики, в частности Бар Саума, выдающийся представитель сирийской образованности. Перс по происхождению, раб, принадлежавший некоему Маре из Бет-Карду, он выдвинулся в «школе персов» благодаря своим способностям и знаниям. Страстный приверженец несторианства, Бар Саума был осужден на Эфесском соборе 449 года, но оправдание Халкидонским собором{38} Ивы, который под давлением отказался от несторианства, укрепило и его положение. В Нисибине — и в Иране вообще — Бар Саума поддерживал вероучение диофизитов в противовес взглядам, господствовавшим тогда в Византии{39}; такая перемена его взглядов основывалась на политических соображениях, по которым христианство в Иране должно было носить свой, отличный от византийского, характер. Как и другие восточные отцы, он был противником целибата, вплоть до того, что отстаивал право вступления в брак даже для епископов. Он сам, будучи епископом, женился на бывшей монахине Мамуе, уступив пожеланию шаханшаха, как утверждает один из источников.
Горячий и неуживчивый нрав Бар Саумы не раз приводил к конфликтам между ним и другими клириками, как в случаях с католикосом Бабуем (Бабаваем) и с епископом Акакием. Но он сумел поладить с шахом Перозом (457–484), который отнесся благосклонно к его избранию епископом Нисибина и, более того, утвердил за ним чисто светские обязанности надзора над пограничными войсками персов. Вместе с марзпаном{40} Кардагом Нахверганом и царем арабов-лахмидов он участвовал в определении границы между Ираном и Византией. Свое положение при дворе Бар Саума использовал в интересах укрепления несторианства в Персии.
В 457 году, после смерти Ивы Эдесского, Бар Саума покинул Эдесскую академию, где усилились монофизиты, и перебрался в Нисибин. Здесь он быстро приобрел уважение местного населения и в соответствии с общим желанием был поставлен епископом. Особое значение Бар Саума придавал воспитанию своих последователей; именно поэтому он обратил внимание на местную школу и позже способствовал организации на ее основе Нисибинской академии. Нет сомнения, что он использовал в качестве образца сложившиеся в Эдессе порядки. Бар Саума и сам вел занятия, толкуя Писание, и привлекал новые силы в стремлении сделать школу в Нисибине оплотом несторианского учения, которое после смерти Ивы было гонимо в Эдессе. Тем временем епископ Нонн, преемник Ивы на кафедре в Эдессе, делал все, чтобы освободить Эдесскую академию от несториан, которые вынуждены были в спешном порядке покидать пределы Византии. В это время оставил Эдессу и талантливейший Нарсай, бывший ее ректором после Киоры. А в 489 году в соответствии с распоряжением императора Зенона епископ Киора совсем закрыл Эдесскую академию как очаг ереси диофизитов.
Таким образом, судьба Нисибинской академии оказалась теснейшим образом связанной с Нарсаем и Бар Саумой, однокашниками по «школе персов» и последователями Ивы.
Биография мар Нарсая представляет большой интерес во многих отношениях. Когда ему было семь лет, он пошел в школу для мальчиков в селении Айн-Дулба, где за девять месяцев выучил наизусть всю Псалтирь. Между тем против школ началось гонение со стороны персидских жрецов-«магов», и учитель школы, в которой учился Нарсай, решил увести своих учеников школы в горы, дабы они там переждали «грозу». Как сообщает дошедшее до нас жизнеописание Нарсая, «оставался этот святой Нарсай в той школе девять лет и превзошел в знаниях своего учителя». Когда же смерть родителей лишила его возможности учиться дальше, он отправился к дяде по отцу Эммануилу, архимандриту монастыря Кефар-Мари, находившегося у границ области Бет-Забдай (Забдицены). Этот Эммануил учился прежде в Эдесской академии и, видимо, был образованным и авторитетным человеком, в пользу чего свидетельствует и то, что при нем значительно увеличилось число монастырской братии, и то, что он был назначен периодевтом{41} области. В Кефар-Мари Эммануил основал школу. Когда он увидел, что пришедший к нему племянник «просвещен в знании больше, чем тамошние учителя и братья, он вместе со всем собранием упросил его (Нарсая) читать им книги. Они его уговорили, и он остался с ними на одну зиму». Но Нарсай стремился к новым знаниям, и, когда зима прошла, «он услыхал о собрании, которое существовало в Эдессе, оставил их и отправился в Эдессу, где нашел собрание, полное духовной жизни и знания писаний. Там он оставался десять лет». Правда, по истечении этого срока Эммануил вынудил Нарсая вернуться в Кефар-Мари, куда к нему собралось около 300 братьев, но Нарсай снова покинул дядю, на этот раз тайно, и вернулся в Эдессу. Перед смертью Эммануил вновь призвал Нарсая и завещал ему «все собрание монастыря». Но тот поручил «дело обучения» некоему брату Гавриилу, а сам вернулся в «школу Урхи»{42}. В «Истории» Бархадбешаббы дважды говорится о пребывании Нарсая в Эдессе в течение десяти лет, но следует считать, что это повторение одного и того же факта.
Здесь, в Эдессе, Нарсай встретился с Бар Саумой. Они оказались единомышленниками, убежденными последователями Нестория. Когда Бар Саума переселился в Нисибин, вслед за ним сюда перебрался и Нарсай, уже известный своим преподаванием в «школе персов». Наиболее вероятно, что учительствовать Нарсай начал после смерти Раббулы в 435 году, когда епископом Эдессы был Ива. Став ректором Эдесской школы, Нарсай вел основной и наиболее важный предмет — экзегезу. Чтобы уделить «больше внимания истолкованию божественных писаний», он передал занятия чтением, огласовкой и прочими дисциплинами другим — «специальным» — учителям.
Епископ Нонн и другие клирики называли его «толкователем-еретиком» — ведь он следовал учению Феодора Мопсуестского и Нестория. По мнению Бархадбешаббы, Нарсаю завидовали, потому что он, будучи персом, был так учен и занял столь высокое положение; те же завистники утверждали, что он не знает правил риторики. К этому стали прибавлять чисто политические обвинения в том, что Нарсай готов предать Эдессу, которая стоит на границе с Ираном. Ему угрожали, предлагали отказаться от своих убеждений, но он оставался тверд и непреклонен. Страсти разгорались. Против него подняли чернь, которая угрожала сжечь его живьем. Но один из друзей успел предупредить Нарсая, и тот отправился в городскую церковь, где нашел персов-христиан, которые помогли ему скрыться. Причем спасен был не только сам Нарсай, но и его главное сокровище, с которым он не хотел расставаться, — его книги. Верные люди бережно доставили все рукописи в Нисибин. Когда Нарсая хватились в Эдессе, он был уже далеко — ни друзья, ни враги не знали, куда он делся.
Надо думать, что Нонн в изгнании Нарсая не участвовал. Он даже пытался вернуть его, обещая в случае возвращения встретить с почетом, но все попытки были тщетны: Нарсай вернуться отказался.
Достигнув Нисибина, Нарсай «не вошел в город», а остановился в «монастыре персов», находившемся на востоке от него. Об этом сообщили Бар Сауме, который предложил ему «войти в город», и после долгих уговоров Нарсай согласился. Он был торжественно встречен Бар Саумой, который хотел, чтобы Нарсай создал в Нисибине школу. По мнению Бар Саумы, этим должны были быть довольны обе стороны — и ромеи и персы. Кроме того, как полагает Бархадбешабба, он думал, что для Нарсая важно не уезжать далеко от Эдессы, чтобы враги видели его торжество.
Бар Саума предложил Нарсаю открыть «собрание» в Нисибине: «Ибо нет в Персии города, который мог бы принять тебя так, как этот большой город, стоящий на границе. В него стекаются люди со всех сторон, а если услышат, что здесь есть школа, что ты — ее руководитель, они с еще бóльшим желанием устремятся сюда». Убедив Нарсая, Бар Саума тотчас приказал сделать все необходимое для создания школы. В короткое время пришли к нему не только персы и сирийцы из окрестностей Нисибина, но и те, которые принадлежали раньше к «собранию» Эдесской академии.
В Нисибине, как мы знаем, и до этого была школа, которой руководил экзегет-кашкарец по имени Симеон. Предстояло только расширить ее. Бар Саума для этого «купил около церкви стойла верблюдов под школу», и сюда к Нарсаю «в короткое время начали собираться братья со всех сторон... По этой причине умножились собрания в Персии, Урха помрачилась, Нисибин просветлел».
Популярность Нарсая была очень велика, его постоянно посещали гости. Келья его находилась вблизи епископского дома, и жене епископа Мамуе показалось обидным, что такое множество людей приходит не к Бар Сауме, а к экзегету. Она не стала этого скрывать, и однажды, когда Нарсай навестил Бар Сауму, он заметил, что отношение к нему изменилось.
Поэтому он счел за лучшее удалиться из Нисибина и отправился в монастырь Кефар-Мари, где выразил свое отношение к происходящему в двух мимрах{43}. Когда они были прочитаны в Нисибине, епископ Бар Саума покаялся и пригласил его обратно. Нарсай вернулся, но на этот раз купил себе жилье подальше от дома епископа, хотя они и остались в дружбе.
Из биографии этого талантливого человека особенно отчетливо видно, какие трудности могли ожидать перса-христианина. Политическая обстановка, в частности враждебные отношения шаханшахов с Византией, не только влияла на развитие тех или иных идеологических направлений, но и находила свое отражение в жизни отдельных людей.
На философскую мысль сирийцев воздействовали труды византийских теологов, вырабатывавших свои догматы в жарких спорах. Школы играли в этом случае первоочередную роль. В зависимости от того, куда, в Антиохию или Александрию, тянулись связи ученого или экзегета, часто определялось и направление, к которому он принадлежал. Правительству шаханшахов было желательно, чтобы христианская церковь в Иране оставалась независимой от византийской, а ее вероучение отличалось от принятого там. Поэтому оно поддерживало всех, кто так или иначе содействовал расколу христианской церкви.
Вообще же принадлежность к религии, которую исповедовал ромейский кесарь, враг Ирана, делала положение Нарсая легко уязвимым и давала повод к политическим подозрениям. Но Нарсай был неосторожен: например, он составил мимру, где в «жестоких словах» высмеял самонадеянность шаханшаха Пероза, который отправился в поход в область Бет-Катарайе и потерпел поражение.
Когда шаханшах Кавад осаждал Амид в 503 году, двое учеников Нарсая оговорили своего учителя перед ним, утверждая: Нарсай — «ваш враг» и «ненавистник вашего царства». Персы-христиане из Бет-Хузайе (Хузистана), дружественно настроенные по отношению к Нарсаю, сообщили ему об этом доносе. Тогда Нарсай написал другую мимру, а «хузайиты перевели ее на персидский язык». Мимру прочитали шаху, в ней было благожелательно сказано о персидском государстве, и Кавад решил не преследовать Нарсая.
Позже, как сообщает Бархадбешабба, была сделана еще одна попытка обвинить Нарсая в шпионаже в пользу Византии, но она не удалась, так как человек, везший донос, умер в пути.
Согласно подсчету Бархадбешаббы, Нарсай прожил 103 года, однако если учесть, что в Эдессе он провел не двадцать, а десять лет, то умер он в возрасте около 93 лет. Он вел аскетический образ жизни, посвящая много времени чтению и толкованию писаний, и оставил после себя огромное количество трудов, часть которых сохранилась трудами переписчиков. В популярности с ним соперничал монофизит Иаков Серугский (умер в 521 году), сочинявший мимры и стремившийся с помощью «благозвучных стихов» и проповедей перетянуть на свою сторону последователей Нарсая. Не желая уступать в этом соревновании, Нарсай, в свою очередь, сочинил мимры «на каждый день года», толкуя библейских пророков.
Бархадбешабба спрашивает себя, какие внешние и внутренние качества Нарсая вызывали к нему интерес и симпатии народа. И далее перечисляет их: 1) новизна его мыслей, 2) умение держать себя с достоинством, 3) располагающая внешность, 4) отзывчивость, 5) доброта, 6) красота его поучения.
С именами Бар Саумы и Нарсая связано составление документа большой важности, о котором уже упоминалось, — статутов Нисибинской школы.
Продолжателем дела Нарсая стал его односельчанин и родственник, которого отец привел пятнадцатилетним юношей в Нисибин к знаменитому экзегету. Так как его тоже звали Нарсай, то ему было дано новое имя — Авраам (чтобы «не было двух Нарсаев в одной келье»), под которым он и стал известен впоследствии. Авраам прожил долгую жизнь и вплоть до самой смерти (569 год) сохранял ясный ум. Он руководил «собранием» Нисибинской академии в течение шестидесяти лет.
«История» называет Авраам непосредственным преемником Нарсая, а его сменщиком Елисея. Произошло это будто бы так: «...восстали против него (Авраама. — Ред.) братья вместе с горожанами и поставили вместо него Елисея Арабайа бар Косбайе». В то же время трактат «Причина основания школ» сообщает, как мы уже знаем, что Елисей был ректором сразу после Нарсая; он руководил школой семь лет. Оба названные источника говорят о трудах и комментариях, которые составлял Елисей. В особую заслугу ему ставят защиту христианства и написание трактатов, в которых он порицал зороастризм. Поскольку сведения трактата более надежны, мы полагаем, что Нарсая на посту ректора сменил именно Елисей, который длительное время был ближайшим помощником Нарсая и умер в глубокой старости. И лишь после Елисея ректором стал Авраам.
Когда Авраам стал главой академии, численность ее «собрания» возросла до тысячи человек. Школярам приходилось селиться в разных местах города, дорого платить за жилье, подчас терпеть обиды. В связи с этим возникла необходимость принять меры для расширения школы, и Авраам обратился к некоему Кашви, христианину и врачу шаханшаха, прося его дать землю под постройки, которые ректор предполагал возвести на свои средства. Авраам построил 80 келий, разделил их на три двора и поставил две бани: одну — для братьев, другую — для горожан. Доход с последней поступал в пользу больницы, предназначенной для братьев и также построенной Авраамом. Бархадбешабба сообщает, что ректор часто навещал больных.
Кроме того, сообщает «История», Авраам приобрел селение за 1000 статиров. Из тех доходов, которые с этого селения поступали, определенную часть он предназначал учителям, остальные же отдавал в больницу. Наибольшее вспомоществование получали учителя, которым преподавание давало единственное средство к существованию. Таким образом, мы знаем, что школа и ее ректор владели недвижимостью, имели с нее доход.
При академии был свой скрипторий — «дом писцов». Переписке книг придавалось большое значение, и скрипторий являлся одной из основ академии. Ценность каждой рукописной книги была исключительно высока. Не зря Нарсай считал свои книги «сокровищем» и не хотел без них покидать Эдессу. «Постановления» школы включают специальные параграфы, запрещающие брать книги из библиотеки без разрешения. За утайку рукописи грозило суровое наказание. Поскольку первоначальное помещение скриптория было тесным, Авраам приложил немало стараний, чтобы построить «другой дом около своей кельи, большой и просторный». В новом здании писцам было «легко писать и выполнять свою работу». «Нет нужды говорить о трудах Авраама, которые он выполнял ради школы, — пишет Бархадбешабба, — о тех постройках, которые он возвел, и о пользе (буквально «доходах». — Н. П.), которую он принес школе... так как дела его яснее и светлее, чем лучи солнца, потому что вся земля персов просвещена его учением».
Авраам был автором целого ряда сочинений. Особенно ценными сирийцы считали изложенные им в доступной форме толкования писаний Феодора Мопсуестского и его последователей. Едва ли можно усомниться в правдивости сообщения «Истории», сообщающего о популярности Авраама среди широких слоев населения: его очень «любили жители города, не только верующие, но и язычники, а иудеи верность клятвы удостоверяли призыванием его имени».
Но тот же источник говорит о столкновениях Авраама то с епископом города, то с христианской общиной, то с «чужими». Известно, что ректора обвиняли «в том, что он доставляет беспокойство на границе». Об этом сообщили марзпану, и тот счел известие столь важным, что послал с ним к шаху своего сына, но тот, возвращаясь от шаха, утонул в Тигре, и горюющему марзпану стало не до Авраама, тем более иных указаний, кроме тех, что, вероятно, вез сын, насчет ректора он не получил.
Позднее против экзегета выступили иудеи. Они обвинили его в том, что он спровоцировал их конфликт со «всем городом». В своем обращении к епископу они требовали, чтобы была возложена вина «на старца, который со своими учениками был причиной раздора», а затем пожаловались и властям. Авраам в это время тяжело болел, не мог должным образом защищаться, и «персидские правители» сочли его виновным.
Как видно из дальнейшего, это прямым путем сказалось на положении академии. Когда Авраам поправился, он обнаружил, что друзья «скрылись», а «братья», то есть учащиеся, «рассеялись». Вероятно, на деятельность школы был наложен запрет. Авраам увидел это разорение и отправился ко двору шаханшаха, где был принят с большим почетом, и добился снятия запрета. Академия была восстановлена в прежнем виде, а все ее враги, как утверждает Бархадбешабба, посрамлены.
Другое столкновение было у Авраама с его единоверцами, христианами, обвинившими его в идолопоклонстве. Поводом послужило то, что «у него были икона нашего Господа и знак креста». Когда он вставал засветить свой светильник, прежде всего кланялся и молился иконе и кресту. Его обвинили в том, что он якобы кланялся еще и идолу; горожане рассмотрели это дело и сочли клеветой. Но враги не успокоились. Так как к Аврааму приходило много гостей «и дверь его постоянно была открыта», ему пришлось сделать «по обычаю ромеев» перегородку перед входом в свой двор, чтобы туда не мог заходить скот. В Нисибине это выглядело непривычным и вызвало новые обвинения в идолопоклонстве; говорили, что якобы против двери в доме Авраама стоит кумир, которому всякий входящий теперь, проходя под перегородкой, должен кланяться поневоле. Эта клевета тоже была, разумеется, опровергнута. Подозрения в идолопоклонстве объясняются большой настороженностью в отношении к иконам на Востоке, где глубокие корни имело иконоборчество, восходящее к языческим культам.
Авраам рьяно защищал свои взгляды, основанные на учении Диодора Тарсского, Феодора Мопсуестского и Нестория. Так как он поминал имена этих трех отцов в богослужении — «приказал возвещать их имена в книге жизней», против него поднялись сторонники Халкидонского собора, как ромеи, так и сирийцы. Они убедили кесаря (вероятно, императора Юстиниана) потребовать у Авраама ответа на вопрос о его вере. Но в Константинополь экзегет не поехал, а ответил письменно, отговорившись старостью. Однако клирики, посланные им к императору, упорно отстаивали его точку зрения. В итоге твердые в своей вере нисибинцы не согласились отказаться от поминания имен трех великих отцов.
Биографии ректоров и профессоров многое раскрывают в жизни Нисибинской академии. Ее устав с еще большей полнотой позволяет уяснить формы, в которых протекала учеба. Учителя и ученики, вернее назвать их профессорами и студентами, составляли все вместе единую общину. Собрание всех членов общины было высшим органом, решавшим миром все важнейшие вопросы жизни академии. В какой-то мере система ее организации соответствовала древней христианской и крестьянской сельской общине, решавшей свои дела на сходе, и тому порядку, согласно с которым жили в монастырских обителях.
Из Нисибинской академии вышел ряд несторианских ученых, литературная деятельность которых оставила глубокий след в истории идеологии Востока. Уточним в хронологической последовательности имена руководителей этой школы после Нарсая: Елисей бар Косбайе, мар Авраам и с ним вместе Иоанн де Бет Раббан, которому были передоверены многие дела, затем, после смерти Иоанна, опять один Авраам. После него два года ректором был Ишояб I, будущий католикос. Его сменил мар Авраам Нисибинский, а еще через год ректором стал Хенана Адиабенский. Он учился в академии при мар Аврааме, затем стал в ней учителем и экзегетом. Ко времени, когда он сделался ректором, в академии было свыше 800 слушателей. В своих взглядах Хенана отошел от привычного трафарета в толковании библейских книг, отказавшись от системы изложения Феодора Мопсуестского и традиций несторианства. В толкованиях своих он принял методы и взгляды таких отцов, как Иоанн Златоуст, что вызвало у многих неудовольствие и возмущение. С другой стороны, у Хенаны было множество сторонников. Брожение в «собрании» академии побудили Хенану в 590 году изменить устав академии, дополнив старые и добавив новые правила поведения учеников. Известно, что триста членов «собрания», в том числе Ишояб из Гедалы, будущий католикос (628–644), и часть учителей в знак протеста против учения Хенаны покинули академию. Но Хенана, которого поддерживала светская власть, упрямо продолжал свою деятельность.
Главным пунктом обвинения против Хенаны было то, что он давал толкование Писания, отличное от традиции учения Феодора Мопсуестского. Это следует из второго канона, принятого собором Ишояба I в 585 году, в котором опровергались «ложные» представления, «возводимые еретиками» на «вселенского экзегета». В этом каноне содержалось требование точно придерживаться учения Феодора Мопсуестского и не приводить никаких «других» комментариев, в частности толкований Иоанна Златоуста, в какой бы изящной и притягательной форме они ни излагались. Из другого источника известно, что Хенана признавал учение Оригена{44}. Об этом говорит Бабай Великий, автор жития мученика мар Гиваргиса. Когда последний прибыл учиться в Нисибин, Авраам, «отец» и «глава монахов», предупредил новообращенного Гиваргиса Михрамгушнаспа «о еретических учениях, которыми наводнен и испорчен весь этот несчастный город». «Злые заблуждения» распространяли, как говорится в житии, «злодей Хенана и его ученики».
Обвинения, которые Бабай предъявил Хенане, заключались в том, что тот считал Бога конечным, страдающим и смертным, «отвергал воскресение тела» и признавал «возможным лишь спасение души», утверждал, «что суда и наказания нет». В другом месте к этому прибавлено, будто Хенана учил, что «нет суда, нет наказания, нет воздаяния». Хенане приписано мнение, что «не грешит тот, кто прелюбодействует и любодействует, потому что это прирождено». В данном контексте выражение «прирождено» употреблено в своем прямом значении, но в сирийском языке оно имело также смысл гороскопа. Выбор этого выражения не случаен. Хенана учил, что «всякая судьба», каждое решение и определение имеют свою причину и «руководимы звездами». Это позволяло говорить о его «халдействе», то есть о связи с учениями астрологов, широко распространенными в древности в Междуречье и надолго удержавшимися в Харране. «И наконец», Хенана считал, «что все люди — сыны Божией сущности», то есть имеют одну духовную сущность с Богом, «как говорил Ориген, язычник из язычников». Верный несторианским взглядам, Бабай ставит в вину Хенане то, что он разделяет заблуждения Кирилла Александрийского, поддержанные императором Юстинианом, а именно православное учение о двух природах Христа — божественной и человеческой, — слившихся в одной ипостаси. Он приводит по поводу этого длинные доказательства, построенные в строгой логической форме, как было принято у искушенных в риторике теологов.
Сохранилась часть толкований и гомилий Хенаны, которые свидетельствуют о его православных взглядах. Издатель этих текстов называет выпады Бабая «клеветой», так как Хенана в своих трудах утверждает ответственность человека за его грехи и высказывает взгляды, которые отводят предъявленные ему обвинения. Но уже сами по себе православные «заблуждения» Хенаны, по мнению несториан, были достаточным основанием для того, чтобы называть его «еретиком», «оригенистом», «халдеем» и «губителем жизни». От имени всех епископов Востока к Хенане был послан Григорий Нисибинский, чтобы переубедить его, но эта попытка не удалась. А так как Хенана воздействовал на умы не только словом, но и своими «писаниями», то несторианский патриарх Сабришо (590–604) запретил их.
Одаренность, красноречие, сила убеждения и большие знания делали Хенану, по признанию его противников, опасным для несторианства. Характеристика, данная ему в трактате о Нисибинской академии Бархадбешаббы, говорит о том, что он обладал «всеми талантами, которые требуются для толкования». «День и ночь он предавался чтению писаний и их толкованиям» и призывал к этому других. У него была «большая любовь» к этому делу, а «убежденность и великое сокровище его души» делали его устное и письменное слово особенно притягательным.
Борьба со взглядами Хенаны принимала все более острый характер, но в течение длительного времени он сохранял признание части учителей и слушателей Нисибинской академии. Об этом свидетельствует и то, что в приписке к уставу при его подтверждении в 602 году Хенана назван «нашим учителем» с добавлением эпитетов «почетный» и «его святость».
Тут надо заметить, что постановление упомянутого выше собора 585 года о необходимости толкования писаний только в соответствии с учением Феодора Мопсуестского прямо имени Хенаны не называет. Это говорит о том, что принять окончательное решение в вопросе о деятельности выдающегося экзегета представляло для несториан серьезные затруднения.
Несомненно, что подобные постановления свидетельствуют не только о разрыве между сторонниками разных направлений христианства, но и о борьбе внутри этих направлений. Несториане заняли твердую позицию и не хотели ее сдавать, настаивая на признании Феодора Мопсуестского и Нестория. Их противники держались столь же твердо и делали все, что могли, для распространения своих взглядов. Разлад привел к ухудшению общего положения Нисибинской академии, ослаблению ее влияния, так как развитие сирийского христианства пошло по нескольким руслам.
В VII и VIII веках деятельность Нисибинской академии продолжалась, хотя арабское завоевание значительно поколебало общие устои жизни Ирана, подорвав его экономику, нанеся ущерб земледелию, торговле и образованию. Победа мусульман приглушила идеологическую роль сирийцев в Иране, но открыла для них самих возможность приобщиться через сирийское посредство к эллинской культуре.
Нам придется еще говорить о роли сирийцев в просвещении арабов, что стало возможным в значительной степени благодаря сохранению и преемственности знаний в таком центре, как Нисибин. И хотя в VII веке в академии намечается известный упадок — ослабляется интенсивность занятий, уменьшается число учителей и учеников — и она уже не оказывает столь мощного влияния на умы современников, как прежде, тем не менее традиция передачи знаний из поколения в поколение продолжает держаться.