Домак вышел из вагона первым и попытался галантно протянуть Катаржине руку, но та его проигнорировала. В сотом году Эры Содружества мужчины и женщины были равны, и сойти вниз по подножке поездка она могла без чьей-либо помощи. Она ступила на платформу. Ледяной ветер трепал меховой воротник и пытался пробраться под шубу.

Катаржина уже почти два месяца скиталась по просторам севера. Она и сопровождавшая ее охрана, а также секретари, аудиторы и чиновники Ведомства благоденствия занимали два отдельных вагона. Они объехали с полдесятка городов – все, как один, с серыми приземистыми домами, плотно жавшимися друг к другу, казавшимися скоплением мусора и камней на фоне титанических гор и бесконечного темного неба. Никаких следов истинного вампира Катаржина пока не обнаружила. Ее добычей стали лишь несколько проворовавшихся местных чиновников и директор шахты, снарядивший отряд вампиров на строительство собственного дома.

Катаржина изучала информацию о прокатившейся по этим краям земляной лихорадке, но болезнь тогда бушевала в десятках городов и сотнях деревень. Лекарства не хватало, его везли из столицы, но в итоге болезнь сумели подавить. В какую из деревень лекарство принес невероятно выносливый и быстрый вампир, оставшийся неизвестным, выяснить не удалось. Все официальные бумаги и документы пели оды прозорливым чиновникам на местах, сумевшим выстроить логистику. Еще бы, ведь эти же чиновники и писали отчеты!

С каждым километром безжизненных, запорошенных снегом земель, проносившихся за окном поезда, Катаржина все сильнее погружалась в отчаяние. Неужели она не справится, не найдет сердце истинного вампира и подведет отца, бросив его умирать? Ей казалось, что, если отец погибнет, вместе с ним погибнет и она. Даже если ее сердце будет биться, внутри она будет мертва.

Катаржина стояла на платформе, пока из вагона за ее спиной выгружались остальные члены делегации. Она уже жалела, что решила выставить эту поездку как аудит и взять с собой столько народу. Хватило бы ее самой, Домака и пары оборотней из охраны. С другой стороны, ее секретари и помощники под прикрытием аудита рылись в архивах, пытаясь выудить нужную информацию. О настоящей цели поездки знал лишь Домак и несколько самых доверенных офицеров охраны, остальные же могли только недоумевать, почему их начальнице вдруг стала так интересна эпидемия земляной лихорадки.

Ветер поднялся еще сильнее, пошел снег. Начиналась метель. Небо было чернильно-черным. Стояла полярная ночь, и было сложно понять, какое сейчас время суток. Кажется, уже вечер.

Скрипя сапогами и придерживая пухлой ладонью бобровую шапку на голове, к Катаржине и окружившей ее охране подошел приземистый, круглый, как шар, человек. За его спиной, перетаптываясь с ноги на ногу, стояло еще с десяток людей, скрывавших страх за лебезящими улыбками. Встречающая делегация.

Круглый человек оказался пандером Корнелем, мэром Хортска, городишки в который они прибыли. Его сопровождали секретарь, несколько помощников и чиновники из городского управления.

Катаржина вместе с Домаком и пандером Корнелем села в машину. Вжимаясь спиной в кожаный салон и глядя на проносившиеся за окном черные силуэты зданий, подсвеченные беспрерывно горевшими фонарями, она слушала монолог мэра.

– Панде Катаржина, как же мы рады, что вы приехали! – шмыгая носом, говорил он, хотя кислый запах пота, усилившийся, едва он подошел к ней, говорил не о радости, а о страхе. Так кабан, оставшийся один в ночной тьме леса, дрожит, слыша тихую поступь волчьей стаи. – Шахты находятся в пятидесяти километрах от города. Туда проложена отдельная железнодорожная линия и ходит специальный поезд, доставляющий работников. Площадь Хортска – четыре с половиной тысячи километров. Живет у нас здесь три тысячи сто сорок пять вампиров и девять тысяч двести пять человек…

– То есть по одному вампиру на трех человек? – перебила Катаржина. – И как, не страшно вам? Вдруг они взбунтуются?

Пандер Корнель визгливо, как поросенок, хохотнул, словно не понял, говорит она серьезно или шутит.

– Ну что вы, панде Катаржина! У нас здесь полный порядок и учет, все вампиры пересчитаны. Они обитают в благоустроенных бараках в восточной и северной частях города. У каждого есть своя индивидуальная комната, метражом не меньше, чем три на два. Вполне себе комфортабельные условия! Я бы сам так жил, между прочим.

– А вы где живете? – Катаржина по-прежнему равнодушно глядела в окно.

– У меня… Мы с супругой живем в южной части города. Знаете, панде Катаржина, приходите-ка к нам в гости! У нас есть самовар, на углях его топим. Это, скажу я вам, настоящий чай, а не то, что в этих новомодных электрических чайниках. А жена моя пирог испечет, с яблоками…

– Обязательно придем. В эту пятницу в семь вас устроит? Полковник Домак, запишите.

– Записал, панде Катаржина, – отчитался Домак, убирая в карман кителя записную книжку и огрызок карандаша.

Пандер Корнель покраснел, как накалившийся самовар. Разумеется, он не ожидал, что она согласится, и звал ради приличий, но никто не тянул его за язык.

Колеса заскрипели на снегу, и автомобиль остановился возле слабо сиявших во мраке неоновых ламп, окружавших вывеску отеля.

Отель в Хортске был один-единственный, так что выбирать не приходилось. Внутри пахло мебельным воском, дешевым одеколоном и крысами, но латунные ручки дверей и балясины перил были натерты до блеска, а стоптанные ковры идеально вычищены.

Катаржина вошла в отведенный ей темный люкс, потянув за собой Домака. Если это был лучший номер, то ей было даже жаль остальных членов делегации. Такую паршивую комнату надо было еще поискать!

Они не стали раздеваться – не было настроения, Катаржине лишь нужно было расслабиться после дороги. Она устала и хотела спать. Домак тоже был словно вареный и двигался так, будто превратился в станок на заводе, гоняющий из стороны в сторону поршень.

– Что с тобой не так? – раздраженного выдохнула Катаржина, поправляя смятое шерстяное платье и шерстяные чулки после скудного удовольствия.

Проклятый север! На ней было больше шерсти, чем когда она, обернувшись волком, бегала по лесу. И как в таких условиях оставаться женственной и элегантной?

– У меня скоро родится сын, – после недолгого молчания сказал Домак, опустившись в кресло.

Он так и не снял шинель, только расстегнул. Его волосы были растрепаны, а глаза, словно отлитые из хрусталя, смотрели в пустоту.

Катаржина удивленно посмотрела на него. Она отвлеклась, чтобы поправить смазавшуюся помаду, глядя в зеркало старого лакового трюмо, и забыла, что сама его о чем-то спрашивала.

– Поздравляю. Как назовете? – уточнила она, убирая пальцем осыпавшуюся с глаз тушь.

– Симоном.

– Так себе имя. Не думали взять что-то более мужественное? У меня так хомяка звали.

– Это в честь деда.

– Ну, раз так…

– Судя по тому, как протекает беременность, он тоже простой человек, как и старшие, – добавил Домак почти шепотом.

Катаржина вздохнула. Теперь она могла понять его хмурый вид: ее бы это тоже не обрадовало.

– Знаешь, иногда внутренний зверь просыпается не сразу. Некоторым на это нужно чуть больше времени. Мой, например, спал, пока мне не стукнуло пять. Зато потом пробудился, да еще какой! К тому же Бьянка ведь тоже человек, верно?

– Бланка, – поправил Домак.

– Людской срок краток, – продолжала рассуждать она. – Рано или поздно Бьянка умрет от болезни, или от старости, или ее переедет трамвай. Тут уж как повезет. И тогда ты женишься снова на девушке-оборотне, и она родит тебе новых детей, таких же оборотней, как и ты. Главное – выбрать кого-то одного с тобой вида, иначе будет лотерея: может родиться не волк, но и медведь, рысь, лиса или тигр. Вид всегда передается от кого-то из родителей.

– Бланка моя первая и единственная жена. Других у меня не будет, – тихо сказал Домак. А потом чуть ли не взвыл, скатился с кресла и упал перед ней на колени, так что Катаржина подскочила от неожиданности. – Панде Катаржина, отпустите меня! Пожалуйста!

– Что ты орешь? Никто тебя не держит уже давно. Иди, – раздраженно фыркнула Катаржина.

– Нет, отпустите меня насовсем. Больше не зовите, не целуйте и не обнимайте! Я каждый раз умираю, когда вы это делаете…

Катаржина недовольно на него покосилась. Она вдруг почувствовала, как в ее животе проворачивают раскаленный кинжал. Так всегда бывало, когда ее отвергали.

Впрочем, Домак все равно ей надоел. Пора было найти новое развлечение.

– Слушай сюда, – сказала она, чуть склонившись над дрожащим, вспотевшим под слоями шерстяного сукна полковником. – Я тебя отпущу, обещаю, и ты сможешь дальше влачить свое жалкое, убогое существование. Но сперва ты должен помочь мне найти истинного вампира. А если не найдешь, то придется разделить вашу семейку и сослать на каторгу.

– Но панде Катаржина, ведь его не существует, – прошептал Домак, глядя на нее влажными, распахнутыми, как у младенца, глазами. – Если бы хоть один такой сохранился, то разве он прятался бы где-то сотню лет? Это все лишь пустая трата времени и сил…

Катаржину затопило холодной яростью. Почти потеряв над собой контроль, она позволила челюсти вытянуться, а зубам заостриться. В мутном зеркале она видел, как ее красивое лицо превращается в волчью морду.

По горлу прокатился звериный рык. Она оскалилась, щелкнула зубами, почти схватив его за горло. Домак сжался и упал к ее ногам, как перепуганный ребенок, признавая власть альфы над собой.

Прогнав Домака, Катаржина сходила в душ. Из лейки падали слабые струи воды, пахшие протухшим яйцом. Она кое-как промыла волосы, смыла с кожи пот, духи и касания мужских рук. Сразу стало легче.

Выйдя из ванной, она замотала волосы в тугой тюрбан из полотенца и накинула на плечи тонкий шелковый халат. В халате было зябко – нужно было все-таки взять потолще, из плотной байки. Но как бы она запихала его в чемодан?

В комнате что-то изменилось – это она поняла по запаху, тянущемуся шлейфом от вентиляционной решетки в углу: канализация, подвал и свалка. Катаржина прошлась босыми ногами по ковру. Вторгшееся к ней создание и не думало прятаться. Возле ножек трюмо сидела огромная жирная крыса и натирала лапами морду. Похоже, у нее тоже были банные процедуры.

Поддавшись инстинктам, Катаржина бросилась вперед, но тут же влетела плечом в трюмо и едва его не обвалила. Крыса с писком отскочила в сторону. Забыв, что она взрослая, руководитель Ведомства благоденствия и уважаемый в обществе оборотень, Катаржина носилась за пищащим улепетывающим грызуном так, словно снова была щенком. Это оказалось нелегко, но ей удалось загнать крысу в угол и, схватив за горло, поднять в вытянутой руке.

Крыса визжала, извивалась, дергала лапами, скребла когтями по ее пальцам, силилась изо всех сил ее укусить, понимая, что проиграла и ее дни сочтены. Катаржина сжала пальцы, чувствуя, как под рыжей шерстью, ускоряясь, течет кровь, гонимая неистово бьющимся сердцем. Она хотела сжать пальцы до конца, передавить трахею и сломать мерзкой твари шею, но остановилась, вдруг осознав, что круглое брюхо крысы набито не просто так. Она была беременна, и в ее чреве зрело не меньше десятка крысят, почти готовых появиться на свет.

Катаржина вздохнула. Крыса повисла в ее руке, словно старая тряпка, окончательно сдавшись и перестав бороться за жизнь.

– И что мне теперь с тобой делать? – спросила у нее Катаржина, словно та могла ей ответить.

Разумеется, ей было не впервой убивать. Становясь волком, она легко могла поживиться неосторожным зайцем или кабаном, а порой, собравшись большой стаей вместе с другими оборотнями-волками, шла на добычу покрупнее – лося или матерого оленя. Но одно дело – убить, чтобы съесть, а другое – просто так, из праздной злости. Тем более беременную самку.

Катаржина никогда не считала себя намеренно жестокой. Нет, она могла проявить безжалостность и делала это часто, но почти всегда обосновано. Вспомнилась помощница академика Лебядского, в которую она целилась из револьвера. Ей вдруг стало неловко и даже немного стыдно, но она отогнала от себя глупое чувство. Нет, тогда нельзя было поступить иначе, ведь если бы она не надавила на Лебядского, то не узнала бы о сердце истинного вампира.

Крыса в ее руке пискнула, напомнив о себе. Катаржина вздохнула, покосилась на дверь. Одеваться было лень. Час стоял поздний, и вряд ли ее кто-нибудь увидит, а если и увидит, то какая разница?

Катаржина вышла в коридор, освещенный тусклой лампочкой, мигающей в плафоне на потолке, и прошла вперед, все так же сжимая в кулаке крысу. Выход на черную лестницу оказался не заперт. Она спустилась вниз и, распахнув, обитую железом дверь, вышла наружу.

Голые ноги укусило морозом. Беспроглядно-черное небо было размечено искрами звезд. Катаржина оказалась во внутреннем дворе, окруженном серыми стенами зданий с темными провалами окон.

Похоже, и правда стояла ночь, но отчего-то повсюду чудилось движение. Казалось, что тюлевая занавеска в окне дрогнула под чьими-то пальцами, чьи-то глаза глядели на нее из клубившей по углам тьмы. Послышались шаги: из-за угла вышел закутанный в фуфайку мужчина в валенках и с лопатой для снега и замер, уставившись на нее.

Опомнившись, Катаржина, как ни в чем не бывало, опустилась на корточки и выпустила крысу в густой плотный снег. Та широкими прыжками понеслась к мусорным бакам и вскоре юркнула под один из них. Катаржина выпрямилась, отряхнула руки и, развернувшись, потянула за ручку двери. Она не поддалась.

– Дверь-то захлопнулась, панде, – подсказал мужчина из-за ее спины. – Она изнутри-то легко открывается, и ключа не надо, а снаружи сразу закрывается, и ее не открыть. Там механизм срабатывает. Что же вы так? Надо было ее подпереть чем-то, когда вы с вашей крыской гулять выходили…

– Заткнись! – рыкнула Катаржина.

Она уже жалела, что просто не свернула крысе шею и не выкинула ее в окно. И как ее вновь угораздило попасть в такое глупое положение? И ведь даже не было Виолетты, на которую можно было спихнуть ответственность!

Катаржина постучала кулаком по двери – звук удара гулко разнесся по всему двору. Она постучала вновь.

– Все спят, – снова вмешался мужчина. – Ночь ведь. Хотя зимой у нас все время ночь, а летом – день. В отеле все комнаты отданы какой-то делегации. Жутко важной! Мэр как узнал о ней, так сразу начал готовиться. Развели целый костер возле мэрии и давай туда бумажки кидать. Хорошо так горело!

Катаржина вскинула бровь. Интересно, какие такие бумаги так увлеченно жег пандер Корнель?