Сокончания бури прошло несколько дней. Сад вокруг дома был раскурочен и больше напоминал поле битвы: пострадали не только розовые кусты, поломанные медвежьими лапами, но и величественные самшитовые деревья и магнолии, ветви которых рвал и гнул ураган.

Об Игнате не было вестей. Ни живым, ни мертвым его так и не нашли.

Бланку с детьми забрали в больницу. Они лежали в той же клинике, при которой работал научный центр, искавший лекарство для Главы. Увы, ни Бланка, ни Вацлав, ни Юстина так и не пришли в себя. Они не говорили, никак не реагировали на то, что происходит вокруг, и вели себя словно големы, лишенные разума и души. Разумеется, допросить их в таком состоянии было невозможно.

Было неясно, что происходило с ними во мраке подземелий. Хотя тела были истощены, никаких следов побоев и прочих увечий, кроме отрезанных пальцев, у них не было. Лишь едва заметные следы от уколов испещряли их руки.

Младший из детей, новорожденный оборотень-волчонок, чувствовал себя отлично. Врачи сказали, что, не считая небольшого истощения, с ним все хорошо, и позволили забрать его домой – в больнице ему делать нечего. Скорее всего, они сами не знали, что с ним делать. Волчонок грыз все, до чего могли дотянуться его режущиеся зубки, постоянно рычал, скулил, кусался и лез то на шторы, то на стены – в прямом смысле.

В прежние времена оборотничество считалось проклятием, но на самом деле проклятием были малыши, чьи внутренние звери пробуждались в миг их рождения. Оборотни превосходили во всем как людей, так и своих звериных собратьев, и если обычные волчата в первые несколько недель были слепыми и беспомощными комочками меха, то оборотни с самого рождения были способны доставлять неприятности. Они быстрее росли и развивались, у них быстрее прорезались зубы, и они грызли все, что попадало в их пасти.

Малыша назвали Симоном. Так как Домак все свое время проводил в больнице возле жены и старших детей, младшего пришлось забрать в дом Главы, где за ним по очереди присматривали служанки. Когда он слишком сильно баловался, Катаржине даже приходилось помогать им, вспоминая казавшиеся бесконечно далекими дни в детском саду в затерянной среди лесов и снега деревне.

Иногда, когда малышу надоедало носиться и грызть все вокруг, он затихал и оборачивался розовощеким младенцем. Тогда Катаржина брала его на руки и укачивала, поднося к окну и показывая садовников, высаживающих новые розовые кусты, прячущихся в листве птиц и сверкающую вдалеке полосу моря, поглотившего ее брата. Ей не хотелось признаваться самой в себе, но именно в эти мгновения она испытывала умиротворение, и тяжелый камень печали, боли и ответственности, оттягивающий ее шею, становился хоть немного легче.

Почти все остальное время она проводила за работой, погружаясь не только в дела Ведомства благоденствия, которые за время ее отсутствия были совсем заброшены, но и в дела всего Содружества. Она как никогда ясно ощущала, как земля качается у нее под ногами. Со всех сторон на нее наступали великие кланы оборотней. Все хотели урвать свой кусок, с нетерпением дожидаясь смерти Главы.

Эти стервятники могли не надеяться. Пусть отец и не поправился, его состояние не становилось хуже. Он словно замер на тонкой границе между жизнью и смертью, отчаянно не желая покидать этот мир.

Катаржина сидела в кабинете, склонив голову над кипами бумаг. Она изучала отчеты и донесения, и от усталости глаза слезились так, что потекла тушь. Спина задеревенела. Виски ломило от ноющей боли. В последние дни она едва ли спала больше, чем пару часов подряд, и ни разу не выходила из дома.

Внезапно живот будто порезали, и она не сразу поняла, что голодна. Катаржина перебрала в памяти события: в последний раз она ела прошлым утром. Кажется, служанки пытались зайти с подносом, полным еды, но она каждый раз была занята и просто их прогоняла.

Судя по ползущей по часам стрелке, настало время ужина. Поднявшись из-за стола, Катаржина охнула от боли – так затекли ее ноги и, покачиваясь на каблуках, все-таки спустилась на первый этаж.

Несмотря на то что на улице было еще светло, в столовой ярко горела люстра. Стол казался полупустым – отец не соизволил спуститься. Виолетта, как всегда шумная, яркая, занимающая собой все пространство, болтала с пандером Людмилом о пустяках, накладывая ему салат с горошком. Когда Катаржина зашла, домоправительница покосилась на нее с плохо скрываемым презрением, но ничего не сказала.

Катаржина заняла свое место рядом с пустующим стулом Игната и вдруг почувствовала себя ужасно одиноко: теперь она была одна по эту сторону стола. Вокруг нее засуетились служанки, подавая тарелки и приборы.

Сидевшая напротив Агнешка казалась еще более потерянной, чем всегда. Ее глаза покраснели и опухли, словно она долго и много плакала, она еще сильнее похудела и напоминала кузнечика, выряженного в не по возрасту детское розовое платье в цветочек с кружевом по подолу. Глядя на нее, Катаржина задумалась, почему Виолетта всегда одевала Агнешку так, словно последние пять лет проспала и не заметила, как дочь превратилась сначала в подростка, а затем и вовсе во взрослую девушку. Когда все уляжется, надо будет пройтись с ней по магазинам и купить нормальную одежду вместо этих убогих тряпок.

– Как ты? – спросила Катаржина, поймав взгляд Агнешки.

– Что? – та уставилась на нее, распахнув огромные голубые глаза, и уронила вилку.

– Как ты себя чувствуешь, я спрашиваю, – повторила Катаржина и повернулась к стоявшей у дверей служанке: – Принесите ей чистую вилку. Вы что, не видите, что она свою уронила?

Покрасневшая служанка метнулась на кухню. Раньше Катаржина как-то не обращала внимания, что прислуга игнорирует младшую дочь Главы.

– Так как ты себя чувствуешь? – снова повторила Катаржина.

– Плохо, – едва слышно пробормотала Агнешка, сжимая дрожащими руками салфетку.

В свете люстры на ее указательном пальце сияло начищенное до блеска серебряное кольцо, украшенное ромашкой, – подарок Игната. У Катаржины сжалось сердце.

– Что планируешь делать дальше? – спросила она, нарезая поданное ей мясо.

– Не знаю. Может быть, прогуляюсь перед сном…

– Я не об этом, а вообще. Через несколько месяцев начнутся вступительные экзамены в университет. У тебя еще есть время подготовиться, если захочешь поступать. Не думала об этом?

– Университет?! – глаза Агнешки загорелись. – Я… я хотела бы поехать в столицу и поступить в университет…

– Вот и чудно! Выбери, на какое направление хочешь подавать. Подберем тебе учителей, – заключила Катаржина и отправила нанизанное на острые зубья вилки мясо в рот.

– Панде Катаржина, что вы такое говорите! – вмешалась Виолетта, бросив на нее угрюмый взгляд. – У Агнешки слабое здоровье, куда ей в столицу? Да и время ли сейчас, когда пандер Витольд болен…

– Не настолько Агнешка и болезнена, чтобы держать ее взаперти. Руки-ноги есть, голова работает, утку вы за ней не носите. В конце концов, в столице тоже есть врачи и получше местных, между прочим. Что касается отца, то возможно… его состояние будет сохраняться какое-то время. У Агнешки вся жизнь пройдет, если она так и будет сидеть возле него. Какой с этого прок? Она же не медсестра, – возразила Катаржина.

Виолетта набычилась, а пандер Людмил бросил через стол на Катаржину взгляд, полный тревоги.

После ужина Катаржина вернулась в кабинет. Хрустнув костяшками пальцев, чтобы размять руки, она вновь села за стол. Как бы Виолетта ее ни отговаривала, она была полна решимости отправить Агнешку в столицу на учебу. Давно следовало это сделать.

В дверь постучали. Зашел пандер Людмил с кипой бумаг, напоминавших покачивающуюся на ветру башню. Катаржина едва подавила вздох. Глаза слипались. Больше всего на свете она хотела закончить с работой и отправиться спать.

– Простите, панде Катаржина, здесь всего лишь пара бумаг, которые нужно подписать, – словно оправдываясь, сказал пандер Людмил и водрузил документы на стол.

В нос ударил резкий запах шипрового одеколона. Катаржина чихнула и подалась назад, спасаясь от удушающе тяжелого аромата. Как бы она ни любила и ни уважала начальника охраны, похоже, пора было ему намекнуть, что следует душиться чуть поменьше.

Не читая, она принялась подписывать бумаги. Эта обязанность легла на ее плечи с того момента, как заболел отец. Пока ее не было, бумаги, наверное, подписывал Игнат.

Документы касались внутренней жизни летнего дома Главы: распоряжения об отпусках для персонала, премиях, закупке продовольствия, мелком ремонте и прочем. Удивительно, но до своей болезни подобной мелочевкой занимался отец. Несмотря на огромное количество задач, связанных с управлением Содружеством, он любил сам вникать во все нюансы, связанные с управлением домом. Возможно, решение незначительных вопросов его успокаивало, возможно, он настолько никому не доверял, что стремился контролировать даже подобные пустяки.

– Кажется, все, – выдохнула Катаржина, отодвигая от себя подписанную стопку бумаг.

– Вот, еще последнюю бумажку забыли подмахнуть, – дружелюбно сказал пандер Людмил, протягивая последний документ, касавшийся оптовой закупки туалетной бумаги.

Катаржина страдальчески сжала зубы, чувствуя, как дрожат уставшие пальцы. Она потянулась, чтобы взять документ, пандер Людмил протянул его ближе. Манжета его рубашки на мгновение задралась, обнажив ожог, похожий на тиснение в виде ромашки. Все длилось миг, и будь Катаржина простым человеком, то ничего не заметила бы, но острый взор оборотня сразу впился в эту деталь.

Пандер Людмил отстранился, поправляя рукав.

– Прошу прощения, панде Катаржина, я, наверно, слишком вас утомил. Оставьте, приду за этим завтра, – он махнул рукой на неподписанный документ. – Спокойной вам ночи.

– Спасибо и вам, – ответила Катаржина. Ее бросило в жар, сердце иступлено колотилось. Мозг еще не успел обработать полученную информацию, но тело уже все поняло и отозвалось страхом, волнением и злостью.

Пандер Людмил вышел, прикрыв за собой дверь. Катаржина впилась пальцами в разложенные на столе бумаги, сминая их ногтями.

У Агнешки было серебряное кольцо, украшенное цветком ромашки. Серебро оставляло ожоги на коже оборотней и… вампиров. Пандер Людмил совершенно точно не был оборотнем. Значило ли это, что он вампир? Но как Катаржина могла за столько лет этого не заметить?

Вампиров в первую очередь выдает запах, но если они регулярно питаются свежей кровью, то запах не так силен. И его легко скрыть: например, сильно душась шипровым одеколоном. Солнце способно оставлять на их коже ожоги, но изобрели специальные мази с защитой от ультрафиолета, которыми пользовались и простые люди, чтобы уберечь кожу.

Пандер Людмил нередко садился со всеми за стол и ел ту же еду, что и остальные, вампиры же могут употреблять лишь свежую кровь и разные жидкости. Твердая пища не переваривается их желудком. Но если желудок опорожнить сразу после обеда, то и проблемы не будет.

Как ожог в виде ромашки мог остаться на запястье пандера Людмила? Могло ли это случиться, когда Агнешка защищалась, отталкивая его руку? Катаржина зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Неужели он столько лет их всех обманывал, притворяясь простым человеком?

Возможно, ей следовало поговорить с пандером Людмилом, чтобы все прояснить. Но если на самом деле ее предал он, а не Игнат?

Офицеры семьдесят третьего и тринадцатого отрядов давно покинули дом. Они искали Игната по всему побережью и в Морнаво, а охрану Главы и его семьи оставили на людей пандера Людмила. Что, если среди них тоже были вампиры? Что, если прямо сейчас они окружены?

Усилием воли Катаржина заставила себя успокоиться. Она поднялась из-за стола и открыла спрятанный за картиной сейф. Внутри должны лежать револьвер с серебряными пулями и весьма значительная сумма денег, но там было пусто. Она едва сдержалась, чтобы в голос не выругаться. Код от сейфа – день рождения Агнешки, это знали только Катаржина, отец и Игнат. Скорее всего, сейф опустошил Игнат: спрятал где-то деньги и револьвер, чтобы позже их забрать.

Катаржина схватилась за телефонную трубку, но тут же замерла. Она совершенно не знала, куда ей звонить. В Ведомстве порядка? Они поддержали ее, направив тринадцатый отряд, но это вовсе не значило, что там сидят ее союзники. Да и кого просить? Пока ее соединят с нужным человеком, который сможет помочь, драгоценное время будет упущено. Набрать генерала Дрозда? Она понятия не имела, где он находится. Захочет ли он ей помочь? Он же говорил, что не планирует вмешиваться в земные дела. Кто еще мог бы прийти ей на помощь? Ей отчего-то вспомнился Яков с огромными перепончатыми крыльями. В последние дни она специально гнала все мысли о нем прочь. Нет смысла надеяться на то, что он рухнет с неба, чтобы ее спасти. Хватит и того, что он спас ее однажды, в поезде. Она сама должна расправиться со своими врагами. И чем быстрее она придумает, как это сделать, тем лучше.

Решившись, она принялась набирать номер. Диск телефона крутился мучительно медленно.

– Алло, Научно-исследовательский институт при Седьмом медицинском санатории Морнаво вас слушает, – раздался сонный голос дежурной медсестры на том конце провода.

– Позовите Мариана Домака, скажите ему, это по поводу Симоши. Вопрос крайне срочный. Он должен быть в сорок пятой палате у своей жены, – выпалила Катаржина.

– Панде, здесь вам не телефонная станция, если желаете переговорить с пандером, то… – раздраженно начала выговаривать ей медсестра.

– Идиотка! Я Катаржина Треус, дочь Главы Содружества, начальник Ведомства…

Не успела она договорить, как на той стороне послышался шорох – кто-то забирал трубку у недовольной медсестры.

– Панде Катаржина, это вы? – Она сразу узнала уставший и раздраженный голос Домака. – Я как раз проходил мимо стойки медсестры. Вы так кричали, что я сразу вас услышал.

– Да, я! Слушай меня внимательно: здесь везде вампиры! Мы окружены! Пандер Людмил и все его люди – кровопийцы!

– Что? Но как…

Связь неожиданно прервалась. Послышались громкие гудки, но внезапно стихли и они. Во всем доме потух свет.

Катаржина, прислушиваясь, замерла. Сердце оглушительно билось.

Из глубины дома доносились шаги и голоса, за окном шуршали колеса. У нее не оставалось времени, чтобы найти Агнешку или забрать Симошу из детской комнаты.

Людмил все знал! Он заметил, что она увидела след от ожога на его запястье. Он догадался, что она все поняла!

Скинув туфли, Катаржина распахнула окно, перемахнула через подоконник и на ходу обернулась в волчицу. Опустив хвост и прижав к голове уши, она заползла в кусты.

У нее не было иного выбора, как бежать и надеяться, что помощь не прибудет слишком поздно.