Катаржина вздрогнула, как от удара розгой. Да, все, что ей нужно было от него, – это его сердце, чтобы вылечить отца. По крайней мере, до тех пор, пока ее отношение к нему не изменилось.

Почему-то в ее голове это всегда звучало как нечто нормальное и даже благородное. Разве не сделала бы любая дочь что угодно, лишь бы спасти своего родителя? Но почему, когда Яков произнес это вслух, на губах остался вкус гнили и пепла?

– Катаржина, чего ты хотела от меня все это время? – спросил Яков, нарушив молчание. – Зачем ты ворвалась в мое существование и все в нем растревожила?

Она понятия не имела, что ответить. Как она могла сказать правду? Сказать, что была с ним только для того, чтобы убить? Но и соврать ему она не могла… Что-то подсказывало, что он сразу почувствует ложь. Как объяснить ему, что сейчас все иначе, что весь мир переменился и встал с ног на голову после их встречи?

Вместо ответа Катаржина потянулась к нему, встав на цыпочки, и прикоснулась губами к его губам. Яков прикрыл глаза, щекоча ее щеки длинными ресницами. Катаржина ощущала на себе его дыхание – медленное, гораздо более слабое, чем у человека. Он обнял ее, крепко прижав к себе. Катаржина охнула и обвила его шею руками. Их поцелуй, такой сдержанный и невинный в начале, становился все глубже. Катаржина чувствовала, как ей не хватает воздуха, как она задыхается в объятиях Якова.

Они опустились на землю, прямо на пожухлую прошлогоднюю траву. Зеленая изгородь из самшита скрыла их от посторонних глаз, но Катаржине было наплевать, даже если кто-то и мог их увидеть. Все, о чем она могла думать, – это прохладные пальцы Якова, блуждающие по ее коже.

Она по-прежнему была в одном банном халате, позаимствованном в ванной комнате. Привстав на колени, Яков потянул за пояс халата, и его края разошлись, обнажив ее персиковую кожу. Легкое дуновение ветра коснулось ее обнаженной груди и бедер. Яков смотрел на нее так, как ни один мужчина раньше: будто хочет поглотить ее своим взглядом, выпить до дна, не прикасаясь.

Катаржина дернула его за край рубашки – пуговицы, не выдержав, отлетели в стороны. Затаив дыхание, она не могла отвести глаз от белой, почти прозрачной кожи, отливающей серебром. Несмотря на эту кажущуюся нежность, почти хрупкость, все его тело было воплощением дикой, звериной грации. Он напоминал Катаржине смертельно ядовитого змея, обвившего ее тело могучими кольцами. Одно движение – и он перемелет ее кости, раздробив их в пыль. Она смотрела на его гладкую шею, острые ключицы, словно вырезанные из мрамора мышцы, четко очерченный пресс и изящные линии косых мышц, исчезающих под поясом брюк.

Катаржина опустила взгляд ниже и замерла, чувствуя, как ускоряется ее пульс. Ей было приятно видеть, что он жаждет ее так же сильно, как и она его.

Она потянулась к нему, и Яков обхватил ее руками, еще сильнее прижимая к себе. Катаржина ощущала, как медленно бьется его сердце и как вздымается грудь. Они вновь слились в поцелуе, словно не в силах напиться друг другом. Его поцелуи спускались все ниже, он покрывал ими ее шею и грудь. Внезапно он замер, и Катаржину пронзила слабая боль, перешедшая в странное удовольствие: прокусив кожу, Яков пил ее кровь. Его пальцы скользнули между ее бедер, заставив изогнуть от удовольствия спину. Катаржина застонала, ей казалось, что она задыхается от наслаждения, переплетавшегося с мягкой, тягучей болью.

Все внутри изнывало от желания. Еще ни один другой мужчина не вызывал в ней таких чувств. В животе словно закручивался ураган, а сердце трепетало, как тысяча бабочек. Неужели близость бывает такой, когда она с любимым мужчиной?

Яков отстранился и нежно поцеловал ранку, оставленную клыками. Затем он поцеловал ее в губы, дав почувствовать солоноватый вкус собственной крови.

Исследуя ее тело губами, покрывая поцелуями кожу, он медленно спускался от ключиц к тазовым косточкам. Когда он оказался еще ниже, Катаржина вскрикнула, не в силах себя сдержать. Ее охватило острое, сладкое удовольствие. В глазах потемнело, и она едва не лишилась чувств.

Яков, приподнявшись, навис над ней. Его длинные светлые волосы закрывали их лица с обеих сторон шелковым пологом. Катаржина положила ладонь ему на затылок, требуя вновь себя поцеловать, и обвила ногами его талию, чтобы они оказались тесно прижаты друг к другу.

Мир вокруг поблек. Катаржина видела только Якова и была уверена, что он видит только ее. Запахи их тел щекотали ее ноздри и возбуждали еще больше. Катаржина обнимала его ногами так сильно, что, будь он простым человеком, она сломала бы ему спину. Его тело было едва теплым, гладким и твердым, как нагретый солнцем морской камень. Она чувствовала его тяжелое дыхание на своей шее – он целовал ее ключицы, покусывая, втягивая кожу и оставляя едва заметные ранки, подобные той, незаживающей ране, что появилась в ее душе после их встречи.

Она сходила с ума от обуревавшей ее страсти. Ей было все равно, что кто-то мог их увидеть. Даже если бы колдун вышел к ним, она бы все равно не отпустила вбивавшегося в ее тело Якова.

Ничто не смогло бы расцепить их. Катаржина стонала и кричала, срывая голос от пронзавшего ее экстаза. Никогда еще соединение с другим мужчиной не вызывало у нее подобных чувств. Страсть сжирала ее, заставляя закатывать глаза. Ей казалось, что каждое мгновение она умирает, чтобы возродиться вновь. Не в силах сдержаться, она царапала его спину, оставляя на белой коже глубокие борозды, которые тут же затягивались.

Блаженство мешалось с легкой, нежной болью. Яков сжимал ее в своих объятиях так, словно прикасался к ней в последний раз. Впервые она не могла доминировать над мужчиной и позволяла вести себя. Яков заводил ее все глубже и дальше в пучину наслаждения.

Внизу ее живота медленно набухал розовый бутон. Наконец он распустился, и что-то внутри нее взорвалось. Ее ослепила яркая волна удовольствия, подобная взрыву тысячи звезд.

Они лежали на прохладной земле, прижимаясь друг к другу. По небу плыли облака, пряча затухающие звезды. Небо светлело в преддверии рассвета. Запах сухой травы, листвы, набухающих почек и влажной земли мешался с ароматом разгоряченной кожи.

Катаржина потянулась к Якову и нежно его поцеловала. Он коснулся ее волос, затем скользнул ниже, проведя по позвонкам от шеи до поясницы, отчего по ее телу прошла дрожь.

Она улыбнулась, глядя ему в глаза. Яков нежно прикоснулся к ее подбородку и провел большим пальцем по ее губам.

– Катаржина, ты так и не ответила, – вдруг произнес он.

Вся теплая нега развеялась. По коже пробежал холодок.

– О чем ты? – Катаржина чувствовала, как замирает сердце. – Неужели ты действительно думаешь, что я могла желать тебе зла?

– Я знаю, что Хонза хотел меня продать. Кому-то были очень нужны мои органы, особенно сердце, – ответил Яков, садясь.

Катаржина торопливо нащупала отброшенный в сторону халат, просунула руки в рукава и, крепко затянув пояс, ответила:

– Что в этом удивительного? Такие, как ты, дорого ценятся на черном рынке.

Яков внимательно посмотрел на нее. Они сидели так близко, что она могла бы прикоснуться к нему, протянув руку, но между ними будто выросла стена.

– Я не верю в такие совпадения, – после недолгого молчания сказал он. – Витольд умирает. Это не болезнь, а проклятие. Исцелить его может только мое сердце. И тут ты внезапно приезжаешь на север с аудитом. Все давно забыли про эти края. Почему именно сейчас они так тебе понадобились?

Он смотрел на нее не моргая, и в глубине его льдистых глаз мелькала боль, смешанная с надеждой. Яков давно все понял. Наверное, догадался, когда они были в деревне или еще раньше, в лесу, но не хотел верить.

Катаржина опустила взгляд. Ей было невыносимо тяжело и стыдно. Она понимала, что должна дрожать от страха и ужаса перед неминуемой мучительной смертью, ведь Яков узнал, что она на самом деле хотела его убить, вырезать его сердце. Теперь он разорвет ее на куски. Разве было бы логично подобное для древнего темного князя?

У нее был еще шанс обернуться волком и броситься вниз по холму, но отчего-то Катаржина не могла и пошевелиться. Возможно, она бы даже испытала облегчение, если бы он обрубил ее дурацкую, бесполезную жизнь. В этом есть что-то благородное, поэтичное – пасть от руки возлюбленного и истинного вампира. Да, пожалуй, это была бы достойная смерть. Она такой не заслуживала.

– Катаржина, скажи хоть что-нибудь, – прошептал Яков. Потянувшись, он подцепил кончиками пальцев ее подбородок, заставив смотреть на себя.

Его пальцы были непривычно теплыми, на бледных щеках проявился румянец. Лучи встававшего солнца путались в волосах, играя бликами.

Катаржина продолжала молчать. Яков выдохнул, как-то устало и грустно, поднялся и, протянув руку, помог встать ей.

– Уже рассвет. Разве тебе не надо спрятаться от солнца? – спросила Катаржина. – Оно ведь убьет тебя…

– Не убьет. Но будет мучить. Прямо как ты, – он грустно улыбнулся. – Феликс сказал, что изобрели специальные мази от солнечных ожогов, другие вампиры ими пользуются, чтобы ходить днем…

– Прости меня, – вдруг выдохнула Катаржина. – Я правда не хотела, чтобы так вышло. Не думала, что все так получится. Врачи сказали, что нужно сердце истинного вампира, чтобы спасти отца. Сгодился бы любой, но я нашла только тебя…

– Понятно, – Яков опустил глаза и шагнул назад. – А я-то все думал, зачем такой девушке пропащий вроде меня? А оно, выходит, вот как…

– Яков, подожди, я все тебе объясню… Все не так!

Катаржина бросилась к нему, но Яков резко отскочил назад. Послышался треск рвущейся ткани. Его руки удлинились. От запястий до плеч, подобно двум парусам, выросли кожистые крылья. Они были светлого кремового оттенка, с нежной-золотистой шерсткой. На солнце просвечивали бегущие сквозь них вены.

Яков взмахнул крыльями – сильный поток воздуха ударил Катаржине в лицо, разметавшиеся волосы застлали взгляд.

Когда она смахнула их, в саду уже никого не было. Оглядевшись, она заметила удаляющуюся точку на небе, но, возможно, это была птица или припозднившаяся летучая мышь.

Катаржина вернулась в дом. Дрозда она нашла на кухне.

Вдоль стен тянулся гарнитур с белыми шкафами и столешницами из отполированного гладкого мрамора. Хозяин дома сидел за небольшим круглым столиком и пил кофе, глядя на сад. У раковины, намывая посуду, сгорбилось странное создание. Оно было похоже на огромную шарнирную куклу из дерева, гладкое пустое лицо из всех человеческих черт имело лишь пару жутких стеклянных глаз.

Катаржина споткнулась на пороге и чуть не упала.

– Не пугайтесь, панде, это голем. Я не очень люблю возиться с глиной, поэтому делаю их из дерева. Так удобнее. Они помогают по хозяйству и охраняют дом, – сказал Дрозд, глядя на нее с улыбкой. – Будете кофе?

– Не откажусь. Но если есть какао, то лучше бы его. Хочется чего-нибудь сладкого.

Катаржина села за стол. Ее все еще трясло. На глаза наворачивались слезы, которые она с трудом сдерживала, а где-то в груди, где билось сердце, зияла пустота.

Шаркая ногами, подошел голем. От него пахло лаком и деревом. Он неуклюжими пальцами поставил перед ней чашку с какао, едва его не расплескав, а затем шмякнул рядом вазочку с сахарным печеньем.

– Он улетел, да? – поинтересовался Дрозд, мешая ложечкой кофе.

Голем подлил в чашку из дымящегося кофейника.

– Ага, – ответила Катаржина.

– Вот всегда так! И не попрощался, хотя столько крови из меня выпил!

Дрозд как будто старался выглядеть раздраженным, но по движению его глаз и по изменившемуся запаху кожи Катаржина поняла, что он испытал облегчение.

– Вы его боитесь? – спросила она.

– Я?! Да с чего вы взяли? Чтобы вы знали, я вообще никого не боюсь!

Катаржина криво усмехнулась. Выходило, что даже древний и могущественный колдун опасался истинного вампира.

После какао Катаржину потянуло в сон. Ей следовало бы расспросить обо всем Дрозда и Домака и вытянуть из них побольше информации, а потом решать, что делать дальше, но у нее не было ни на что сил. Возможно, сказывались травмы, которые еще не успели до конца зажить, возможно, ужасные условия, в которых ее содержали последние дни, полная опустошенность, разочарование в себе и в мире или выдранное с корнями из груди сердце, отправившееся следом за Яковом. Едва ли она когда-нибудь его увидит. А если они еще раз встретятся, то, скорее всего, лишь затем, чтобы он сумел завершить начатое: убить ее за ложь и предательство.

Как руководителя Ведомства благоденствия и дочь Главы Содружества, ее должно было волновать, что пробудился наследник Вечного Императора, да еще и обладавший столь огромной силой. Он вполне мог начать чинить неприятности и даже попытаться поднять восстание и вернуть себе власть. Кто знает, может быть, именно так он и поступит. Но Катаржина сомневалась. Она поставила бы на то, что он, как раньше, будет скитаться по городам и деревням, неприкаянный, нигде не способный найти покой странник.

Думая о Якове и о том, как он теперь наверняка ее ненавидит, о Феликсе Дрозде и его таинственном прошлом, о Домаке и его потерянной семье, которую она обещала найти, об отце, которому уже не сможет помочь, об Игнате и той странной фразе, брошенной в телефонную трубку, она упала лицом в подушку в отведенной ей гостевой комнате и сразу же погрузилась в сон.

Проснувшись, Катаржина долго отмокала в горячей ванне, а после натирала жесткой мочалкой кожу до красноты – ей хотелось стереть с себя дни пребывания в подземном городе.

Чем больше она размышляла о том, что произошло во время «свадьбы», тем яснее понимала, что все не случайно. Суматоха, вызванная появлением офицеров Ведомства порядка, позволила некоторым членам подземной мафии поднять восстание против Крысиного короля. Следовало расспросить обо всем Домака. Откуда он знал, где ее найти?

В дверь постучали. Пошатываясь, в комнату зашел голем. Он сгрудил на банкетку у окна ворох одежды, рядом поставил туфли на высоком каблуке, повернулся к Катаржине и мгновение пялился на нее жуткими стеклянными глазами. Интересно, видел ли Дрозд все, что видели его слуги? Катаржина едва удержалась, чтобы не показать голему неприличный жест.

Когда, шаркая ногами, огромная марионетка покинула комнату, Катаржина выбралась из ванны и, промокнув тело полотенцем, принялась приводить себя в порядок. Ее лицо в запотевшем зеркале казалось чужим: волосы ужасно отросли и лежали ниже плеч. Катаржине это не нравилось. Просушив, она едва уложила их в более-менее приличный узел и заколола шпильками, которые нашла в ящике под раковиной. Затем натянула на распаренную кожу винно-красное платье и обула туфли на высоком каблуке. Чулки и белье, которые принес голем, явно были новыми, а вот платье и туфли хоть и дорогими, из тонкой кожи и мягкого нежного бархата, – уже ношенными. Такие фасоны и модели давно не носили, от них немного пахло нафталином. Под этим резким химическим запахом угадывался еще один, тонкий и едва заметный, который она с трудом могла ухватить. Отчего-то он казался знакомым, но у нее не было ни сил, ни времени разбираться, чем пахнут тряпки, которые ей дал Дрозд. Если раньше Катаржина и стала бы привередничать, то теперь ей было все равно. Нашлось, чем прикрыть наготу, и ладно.

Она спустилась на первый этаж и на этот раз воспользовалась парадной лестницей, извивающейся, как улитка, к выложенному черно-белой плиткой полу главного холла. Из смежной комнаты доносились голоса – точнее, один голос: Дрозд оживленно болтал сам с собой, пока Домак угрюмо молчал.

Они ждали ее в столовой. По центру комнаты стоял длинный стол, предназначавшийся для не менее чем двух десятков гостей. Почти все затянутые бледно-голубым шелком стулья пустовали. Во главе стола сидел Дрозд, а через несколько стульев от него – Домак. На белой скатерти стояли фарфоровые блюда со стерлядью под чесночным соусом, пряной говядиной с перцем и чесноком, котлетами из перепелки и мидиями в черных приоткрытых раковинах. В хрустальной супнице исходил паром наваристый кроваво-алый борщ. В салатниках лежали гарниры: корнеплоды, осьминоги, оливки, хрустящие перцы и свежий шпинат.

– Панде Катаржина, вы как раз подоспели к ужину! – воскликнул Дрозд, увидев ее. – Так не хотелось вас будить. Хорошо, что вы сами проснулись. Садитесь сюда, поближе ко мне, а то пандер Мариан рядом сидеть не хочет.

Стул по правую сторону от него сам со стуком отодвинулся от стола. Если раньше Дрозд скрывал, кто он такой, то больше не стеснялся колдовать.

Катаржине было все равно, где сидеть, и она уселась рядом с Дроздом.

В сентиментальных романах, которые она иногда тайком почитывала, героини, страдая от несчастной любви, теряли аппетит и едва могли запихнуть в себя листик салата. К Катаржине это не относилось. Она так давно не ела по-человечески, вилкой и ножом, и так давно не пробовала чего-то кроме сырого мяса, что набросилась на еду, как волчья стая на оленью тушу. Дрозд аж рот от удивления приоткрыл, наблюдая за тем, как она, почти не жуя, заглатывает еду.

– Чудесно, что вы так хорошо кушаете, – пробормотал он и отвел взгляд.

Катаржине хотелось обо всем его расспросить, но оторваться от хрустящих говяжьих ребрышек было выше ее сил. Пока она была занята, разговор начал Домак.

– А вы, выходит, колдун? – заметил он, косо поглядывая на Дрозда, вальяжно нарезавшего стерлядь на маленькие кусочки.

– Вы крайне наблюдательны, – усмехнулся тот. – Выходит, что и правда колдун.

– Во время войны с Арлиссом я всегда удивлялся: как это так получается, что, когда начинается бой, которым руководите вы, то что-нибудь непременно случается? То ветер с грозой такой сильной, что все арлисские дирижабли порвет и бросит прямиком на скалы, то смерчи, тайфуны. Даже было цунами у берегов Морнаво, которое смыло весь их флот, хотя таких огромных волн в этих краях никогда не было и не могло быть.

– Ох, управлять природными явлениями мне всегда удавалось особенно хорошо!

Катаржина слушала их и ела борщ. Ей вдруг вспомнилась снежная буря, разбушевавшаяся после того, как они с Яковом сбежали с поезда. Она тогда замела все их следы и сделала так, что выследить их было невозможно.

– Но почему вы скрываетесь? – спросил Домак. – С такой силой вы могли бы занять видное место в Ведомстве парапсихологии, а вместо этого притворяетесь обычным человек. Я не понимаю.

– Все дело в том, полковник, что Содружество в целом и ваш папенька, панде Катаржина, в частности с крайней нелюбовью относятся к сильному колдовству. Когда были свергнуты вампиры, оборотни взялись за колдунов. Те, кто не смог вовремя уяснить, что настоящее, сильное колдовство больше не в почете, очень быстро сгорели на кострах. Видите ли, мало что может уничтожить колдунов – так же как оборотней и вампиров. Серебро нам не страшно, а вот огонь очень даже. Только колдуны-огнетворцы, покорившие эту стихию, способны избежать подобной участи.

– Но ведь на костер отправили только темных ведьм и колдунов, – нахмурив брови, возразила Катаржина. – А светлые объединились в Ведомстве парапсихологии.

Она внезапно вспомнила, что что-то похожее ей рассказывала Тамара.

– Панде Катаржина, вы так очаровательно наивны! – усмехнулся Дрозд. – В природе не существует ни темных, ни светлых колдунов, как и не существует хороших и плохих людей. Во всех нас намешано всего понемножку. После восстания кланы оборотней просто убирали неугодных и тех, кого боялись больше всего.

– Если это так, то почему вы сами не восстали и не дали отпор? – поинтересовался Домак. – Я своими глазами видел, как во время битвы у Западных равнин в небе возникло не меньше дюжины смерчей. Это ведь тоже были вы?

– Да, смерчи призвал я.

– Вот видите! Если бы десяток таких, как вы, объединились… – Домак, побледнев, замолчал, словно испугался собственных слов.

– Ну, десятка мы точно не наберем. Я такой один, если хотите знать, – хвастливо заметил Дрозд. – Отвечу на ваш вопрос: колдуны не затеяли собственного восстания, потому что… нам это неинтересно.

– Подобных вам жгли на кострах, а вам неинтересно?! Разве вы не хотели защитить свой род? – потрясено выдохнул Домак. – Как можно не встать на защиту своих братьев?

– Братьев? Скажете тоже! На кострах сгорели только дураки, не способные понять, откуда ветер дует. Среди них была и парочка тех, с кем я сам бы с радостью поквитался, только удобного случая все никак не представлялось.

– Яков сказал, что вы служили Вечному Императору, – вклинилась Катаржина. – Не жалко было своего хозяина?

– Жалко, конечно, – протянул Дрозд. – Его величество всегда щедро платил за службу, и мне нравилось наблюдать за кознями и интригами темных князей. Так интересно всегда было за ними следить! И театра с балетом не требовалось.

– Так почему же вы не встали на его защиту?

– Все приказы его величества я выполнял, но потом… Из пепла же его не поднимешь? К тому же, если вы забыли, вампиры не такие уж и заиньки. Когда Империя пала, я подумал: может, так будет даже лучше? А вообще, у колдунов не принято вмешиваться в политику и судьбу простых людей. Живут же все как-то, не померли. Так и зачем лезть? Сами разберутся как-нибудь. У колдунов есть дела и поважнее.

– Это какие, например? – поинтересовалась Катаржина.

Дрозд аж порозовел от ее вопроса. Его глаза загорелись, а голос дрожал, когда он ответил:

– Магия, конечно же! Сила, мощь, прирост колдовского уровня. Поиск артефактов и их изготовление. Изобретение новых зелий, разведение волшебных существ… Это все гораздо веселее и интереснее, чем дурацкая политика.

– Если так, то зачем вы вернулись в «дурацкую политику» и стали генералом? – спросил Домак.

– Во-первых, заскучал немного, а во‑вторых… Не люблю арлиссцев, – Дрозд поморщился, словно от одного слова на языке стало горько. – Я родился и жил всю жизнь на этих землях. Неважно, как они называются – Империя Пандер или Содружество, это все равно мой дом, я к нему привязан и черпаю из него силы. Когда Арлисс начал наступление, то я заглянул в будущее и ужаснулся. Эти нелюди хотели искоренить колдовство, которое, как кровь по венам, бежит по корням деревьев, по травам, кустарникам, горам, расщелинам, по ручьям и рекам в наших землях! Они планировали уничтожить всех: колдунов и ведьм, вампиров, оборотней и любых других волшебных созданий, которых только смогли бы найти, а простых пандерцев сделать своими рабами – дешевой, а то и бесплатной рабочей силой. Если бы арлиссцы победили, то правление Вечного Императора и эра оборотней показались бы всем прогулкой по березовой роще по сравнению с тем, что они бы тут устроили. Так что я не смог стоять в стороне и записался в солдаты. А потом вдруг стал расти в звании, и мне просто понравилось быть генералом. Столько всего интересного творится, а я прямо в центре событий и могу смотреть на все из первых рядов! Вот сейчас, например, панде Катаржина, вашего отца хотят свергнуть, а вас убить. Разве же это не весело?