Домак сидел в углу, между горшков с разросшимися фикусами. Его грудь и шею покрывали рваные раны, по животу стекала запекшаяся кровь. Зеленые глаза горели в темноте, бросая зеленоватые блики.

Катаржина покосилась на розоватую воду в бассейне. Для переноса требовалась жидкость. Получается, ее выбросило в ванну на втором этаже, а Домака – в бассейн на первом.

– А я неплохо над тобой поработала, – заметила Катаржина, присев на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Еще немного, и ты был бы мертв. Видишь, как выходит, когда не пичкаешь меня сывороткой?

– За… закончите начатое? – хрипло спросил Домак. Заговорив, он потревожил рану на горле, и по шее потекла новая струя крови.

– Не раньше чем узнаю, кто за всем стоит, – ответила Катаржина, оглядываясь.

Времени было мало. Кто знает, когда их прервут? Она искала что-нибудь, что можно было использовать для пыток, вряд ли Домак сам добровольно выдаст ей все тайны.

– Я вам все расскажу… но при одном условии, – вдруг прохрипел Домак.

– Условия еще будет ставить? – недовольно протянула Катаржина.

– Вы найдете моих жену и детей и спасете их.

Катаржина замерла. Такого поворота она не ожидала.

– Бьянку и детей похитили?

– Бланку, – поправил Домак и тяжело закашлялся, сплевывая кровь. Как бы не помер еще, не успев ей все рассказать.

Катаржина заметила на одном из шезлонгов стопку белоснежных полотенец. Взяв их, она вернулась к Домаку. Тот вздрогнул и попытался отстраниться, вжавшись спиной в стену. Катаржина зажала полотенцем раны на шее и на груди. Главное сейчас – остановить кровь, остальное доделает регенерация.

Оказавшись к нему так близко, она теперь видела, как он похудел, как посерела и истончилась его кожа, а взгляд стал мертвым и пустым. Перед ней был совершенно отчаявшийся и потерявший всякую надежду человек.

– Ну, рассказывай, что там случилось с твоей Бланкой.

Домак рассказал ей, что еще в Хортске ему пришло письмо. В конверте была одна лишь фотокарточка с Бланкой и детьми – семилетней Юстиной и пятилетним Вацлавом. Они находились в помещении со сложенными из камней стенами, никаких других деталей на фотокарточке не было, только бледная, перепуганная Бланка, прижимавшая к себе детей.

Само письмо было написано ее же почерком и покрыто каплями слез. Если сперва Домак и подозревал, что это не больше чем мистификация, то почуяв запах ее кожи, шедший от бумаги, сразу понял, что все по-настоящему. Бланку с детьми похитили и держат в плену.

В письме сообщалось, что он будет получать задания, которые должен выполнять, если хочет, чтобы его семье сохранили жизнь.

– Я и правда начал получать записки, – сказал Домак, глядя перед собой застывшим, стеклянным взглядом. – В первой было сказано, что я должен отвести вас к Розе, жене мэра Хортска. Я ломал голову, как мне это устроить, и обрадовался, что вы сами решили к ней пойти. В других записках писали о Якове, и когда мы шли брать его в свинарнике, я уже знал, кто он такой. Были даже даны указания, как его лучше схватить и обезвредить, но они не понадобились – он сам как-то быстро и просто нам сдался. Последнюю записку я получил, когда мы сели на поезд. И… в ней было написано, что я должен подстроить все так, чтобы Роза вас убила.

– Роза? – переспросила Катаржина. – Но ведь из саркофага выбрался Яков.

– Я подумал, что без разницы, какой именно из вампиров вас убьет, но Роза… она бы наверняка стала вас мучить. А Яков… Я надеялся, что он более милосердно вас убьет.

– Какая забота, – пробормотала Катаржина.

– А в итоге он помог вам сбежать. Жаль, что это стоило жизни двоим моим людям…

– Мне тоже жаль. Хотя вообще-то они тоже хотели меня убить, так что и поделом! – заметила Катаржина. – Так ты, выходит, вообще не знаешь, чьи приказы выполнял?

– Нет. Но от записок и от письма с фотокарточкой пахло мертвечиной. Запах пусть и слабый, но был. Я подозреваю, что здесь замешаны вампиры.

– Почему ты сразу мне все не рассказал?!

– Как бы я мог вам сказать? – прошептал Домак. – Вы столько раз угрожали отправить и меня, и Бланку с детьми на каторгу! Я был уверен, что вам нет до нас дела, да вы и сами знаете… какой вы человек…

Катаржина замерла, пустив взгляд. Все верно: человеком она была жестоким и гнилым – по крайней мере, раньше. С чего Домаку думать иначе?

Мариан Домак был героем войны с Арлиссом, человеком неизменно честным, порядочным и благородным. Он не был рожден волком, а стал им, когда получил в бою смертельную рану, и обращение оказалось единственным шансом его спасти. Несмотря на это, он сумел своими поступками, смелостью и верностью заслужить уважение и авторитет в волчьем клане. Все оборотни-волки, служившие в Ведомстве порядка и охране Главы, безоговорочно его уважали. Он очень ценил все, чего достиг, ведь изначально был мальчишкой из бедной семьи, и его шансы на успех были крайне малы. Он так цеплялся за благополучие – свое и своей семьи – и так страшился их потерять, что стал послушной игрушкой в руках Катаржины, которая без зазрения совести этим пользовалась.

Ей вдруг захотелось повернуть время вспять, изменить принятые некогда решения. Если бы она не была так жестока к Домаку, если бы проявила хоть немного сочувствия и интереса к тому, что творилась у него на душе, а не только к его телу, то всего этого можно было бы избежать.

– Похоже, мы с тобой оба наворотили дел, – сказала Катаржина, сев с ним рядом и прижавшись спиной к холодной стене.

Вся ярость, горевшая внутри нее и требовавшая, чтобы она голыми руками убила Домака, исчезла, едва она узнала, что им двигало. Он был готов пожертвовать ею, чтобы спасти самих дорогих людей. То же самое делала и она, собираясь убить Якова и забрать его сердце, лишь бы продлить жизнь отцу. Было бы лицемерием осуждать Домака.

– После того как я дал вам уйти, я получил бандероль, – продолжал Домак. – В ней были отрезанные мизинцы Бланки и детей и новое письмо, перепачканное их кровью. В нем было написано, что если не смогу найти вас и убить, то получу их головы.

– Так что же ты сидишь теперь и не убиваешь? – поинтересовалась Катаржина.

– Кто бы ни стоял за всем этим, я больше им не верю. Даже если и убью вас, вряд ли снова увижу их. К тому же вас так просто не убить, когда вы в полной силе. Если вы поможете мне их найти, то, клянусь, я буду всегда вам верен.

Катаржина покосилась на Домака: его красивое лицо исказила такая гримаса, какой она никогда еще не видела, а в глазах горело чистое безумие. Похоже, он прошел все стадии отчаяния и был готов на любую сделку, чтобы получить хоть призрачный шанс на спасение семьи.

– Тебя надо бы голыми руками утопить за предательство, – холодно бросила Катаржина. – Но Бланка и дети и впрямь ни в чем не виноваты, их в любом случае надо спасти. А я должна разобраться в том, что творится вокруг и кто за всем этим стоит.

Она поднялась с пола и, разминая затекшую спину и не глядя на Домака, добавила:

– Раз уж так вышло, то давай действовать вместе. За предательство я тебя прощаю – на этот раз, но только ради Бланки и Юстины с Вацлавом. Знаю, что сама была не самым лучшим начальником. За то, что я заставляла тебя делать, – прости.

Домак пораженно уставился на нее, словно совсем не ожидал подобных слов. Да и с чего бы ему их ждать? Прежняя Катаржина скорее откусила бы себе язык, чем произнесла подобное. Прежняя Катаржина, скорее всего, приказала бы живьем содрать шкуру с предателя. Но она изменилась. Теперь она знала, насколько ценными могут быть прощение и милосердие. К тому же в ее ситуации пригодится любой союзник, даже такой паршивый, как Мариан Домак.

Домак был абсолютно голым. Будучи оборотнями, ни он сам, ни Катаржина на такие мелочи внимания не обращали. Его раны на шее и груди, хотя все еще выглядели ужасающе, начали понемногу стягиваться. Кровь на них запеклась, образовав корку.

За ними так никто и не пришел. Словно неизвестному хозяину дома было абсолютно все равно на неожиданно появившихся гостей. Домак обвязал бедра полотенцем, чтобы не расхаживать голышом, и вместе с Катаржиной, покачиваясь и придерживаясь за стены, отправился исследовать дом. Хоть он и был еще очень слаб, Катаржина старалась не поворачиваться к нему спиной, не подходить слишком близко и не расслабляться. Пусть они заключили шаткое перемирие, она едва ли могла ему доверять.

За дверями бассейна оказался коридор с белоснежными стенами, точно такой же, как и на втором этаже. Медные фигурные светильники не горели, плотные бархатные шторы были задернуты. Казалось, что дом пуст, но пыли нигде не было. Мягкие ковровые дорожки, пружинившие под босыми ступнями, были чистыми, зеркала и стекла пахли полиролью, от стоявших подле окон горшков с розами и фиалками разносился аромат влажной земли и нежных цветущих бутонов.

В другом конце коридора послышались голоса и чей-то приглушенный тихий смех. Катаржина остановилась. Ей почудились знакомые мягкие нотки в доносившейся издалека речи. Домак тоже замер.

Они переглянулись и тихо пошли вперед.

Возможно, разумнее было бы сбежать, выпрыгнуть в окно и помчаться вдаль по залитому лунным светом саду, но Катаржину охватили такая усталость и равнодушие, что ей было почти все равно, что с ней дальше станет. Однако любопытство, а также слабая вера в то, что впереди ее ждет именно тот, кого она больше всего на свете жаждала увидеть, толкали вперед.

Коридор завершился распахнутыми дверями, ведущими в гостиную. Стены цвета топленого молока освещались мягко горевшими светильниками. Украшенная хрустальными подвесками люстра не горела, но мягко мерцала, отражая свет. Пол застилали узорчатые темно-зеленые ковры, на которых стояли диваны, кресла и кушетки на гнутых ножках, с кремовой бархатной обивкой и низкие резные столики.

Высокие окна выходили в сад. Они были открыты настежь, и сырой, пахнущий солью и йодом ветер задувал внутрь, волнуя тонкие льняные шторы. Несмотря на сквозняк, остро пахло кровью. Ее сладковатый, душный запах шел не только от Домака.

В комнате находились двое: один лежал на диване, вытянув длинные ноги, а второй сидел прямо на полу, возле низкого столика, заставленного вазами с виноградом, переспелой хурмой, гранатами и маленькими нарубленными дынями. Рядом с фруктами на изящной медной подставке стояла чаша, в которую из трубки, ведущей к локтю сидевшего на полу мужчины, стекала кровь.

Если одного из них Катаржина ожидала встретить, хотя и боялась, что ей лишь померещилось его присутствие, то увидев второго, испытала удивление, перешедшее в острую тревогу.

– А, панде Катаржина, вы пришли в себя! Надеюсь, хорошо себя чувствуете? – воскликнул Феликс Дрозд.

Поднимаясь, он задел столик коленом, и тот чуть не опрокинулся. Дрозд махнул рукой, и поползшие было к краю вазы с фруктами и заполненная кровью чаша застыли, затем столик мягко качнулся и опустился обратно на ножки.

Поморщившись, Дрозд вытянул из запястья катетер и бросил его на медный поднос, стоявший рядом с чашей.

– Как прошел перенос? – поинтересовался он, подходя к Катаржине и осматривая ее с любопытством и вниманием врача, встретившего постоянного пациента.

– Так вы колдун? – спросила Катаржина. Она словно впервые видела его огненно-рыжие волосы и травянисто зеленые глаза. Отчего-то сразу вспомнилась Тамара, которая тоже была рыжей.

– Вас не тошнит? Голова не кружится? Все пальцы на месте? Уши, нос – вроде все цело, – пробормотал он, игнорируя ее вопрос, и тут же перевел взгляд ей за спину. – А, полковник Домак! Так это вы! А я-то думал, что там прицепилось к панде Катаржине! Я же хотел перенести только ее. Повезло, что на вас попала ее кровь. Какая удача, что по пути вас не разорвало. Какой вы все-таки везучий. Дайте посмотреть на вас. У вас точно все на месте?

Он подскочил к Домаку и принялся осматривать, хватая его за руки. Тот глубоко вздохнул, словно сдерживал рвущийся наружу рык. Его верхняя губа слегка приподнялась, обнажая клыки.

Катаржина ничего не понимала. Пройдя вперед, она опустилась в глубокое кресло.

– Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал и откуда знаешь генерала Дрозда? – спросила она.

Яков посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Затем сел, потянулся к чаше, заполненной кровью и, прижав ее к губам, начал пить большими глотками.

Дрозд настоял на том, что должен обработать и перевязать раны Домака. Особого смысла в этом не было, потому они и так уже затягивались. Катаржине даже показалось, что генералом двигала не столько забота и желание помочь, сколько тревога за кремовые спинки дивана, которые могли перепачкаться кровью.

Пока Дрозд возился с Домаком, Катаржина вышла в сад.

Небо далеко на востоке серело, наливаясь багрянцем встающего солнца. Судя по силуэтам гор и блестящей полосе моря, простиравшейся внизу, у подножия холма, на котором стоял дом, они были где-то в окрестностях Морнаво. Ей не верилось, что так легко и внезапно она вновь вернулась туда, откуда начался ее путь.

Катаржина совсем потерялась во времени и не знала, какой сейчас месяц, но по всему выходило, что зима отступала, давая дорогу весне. Было прохладно, но далеко не так холодно, как на севере. Под ногами мягко стелилась пожухлая прошлогодняя трава, ветер шелестел ветвями деревьев с набухающими почками.

Катаржина прошлась по вымощенной каменной плиткой дорожке вдоль зеленых самшитовых кустов к неработающему фонтану. В глубокой мраморной чаше стояла зеленая прозрачная вода, в которой вдоль кувшинок плавали золотые карпы.

– Ты так и не ответил, как сюда попал, – тихо проговорила Катаржина.

Яков подошел совсем неслышно. Если бы она была простым человеком, то не ощутила бы и движений воздуха, которые он вызывал.

– Я и сам не знаю, как это произошло, – ответил он. – Когда ты меня выпустила, я устремился наверх, сперва как туман, а потом отрастил крылья и летал, пока совсем не выбился из сил.

– Так у тебя есть крылья? Как у тех существ на фресках?

– Есть. Я бы показал, но Феликс будет недоволен, если я порву его одежду, – мягко улыбнувшись, сказал Яков.

– Откуда вы с ним знакомы? Кто он такой на самом деле?

– Феликс был колдуном еще при дворе Вечного Императора. Я ожидал увидеть на месте его старого дома руины, но здесь все осталось как прежде. У него очень сильный провидческий дар, так что он знал, что я приду.

– Интересно, что еще он предвидел…

Подойдя к зарослям розовых кустов, Катаржина опустила взгляд на набухшие бутоны, уже готовые распуститься. В памяти всплыл подслушанный разговор, когда Дрозд гадал по ладони Агнешки. Мог ли он на самом деле видеть ее будущее? А ведь именно он подсказал ей, Катаржине, где нужно искать истинного вампира.

– Ты, получается, вспомнил свою прошлую жизнь? – спросила Катаржина, и все внутри нее замерло.

– Воспоминания вернулись ко мне благодаря твоей чудесной сладкой крови… – он нежно улыбнулся, словно делая ей комплимент.

– Так, значит, Яков, которого я знала, умер?

– Не совсем. Когда живешь на свете так долго, как живу я, то личности наслаиваются друг на друга, как кольца луковицы. Моя старая личность, с которой ты была знакома, никуда не делась, но теперь я вспомнил свое прошлое и открыл в себе те грани, которые до того были заперты.

Катаржина посмотрела с горечью на него. Неужели, стоило ей впервые по-настоящему в кого-то влюбиться, как мужчина, которого она выбрала, мало того что оказался вампиром, так еще и крайне древним, непостижимым существом, и та его часть, которая ее привлекала, потонула в сонме других его личностей?

Несмотря ни на что, ее до смерти тянуло к нему. Не в силах сдержаться, Катаржина подошла к Якову и нежно прикоснулась к его щеке, словно собиралась его поцеловать. Кожа у него была гладкой, едва теплой после выпитой крови – на мгновение ей показалось, что она прикоснулась к нагретой солнцем, мраморной статуе.

Он накрыл ее ладонь рукой, ласково провел по ней пальцами. В его взгляде сквозила необыкновенная нежность, через которую проглядывало нечто темное, жадное и тягучее, что заставляло все внутри сжиматься и трепетать.

– Если честно, все это время мне было любопытно, зачем ты так настойчиво следуешь за мной, – сказал Яков, все так же странно глядя на нее. – Когда я расспросил Феликса и узнал, что Витольд болен, то кое-что понял. Ты была рядом со мной все это время, чтобы убить меня и забрать мое сердце. Верно?