Катаржина подогнула под себя ноги. Над головой звенели опустевшие цепи. Голова кружилась, во рту стало вязко. До смерти хотелось пить, но еще больше – спать. Желание сомкнуть веки и потонуть в темноте было невыносимым. Сердце тяжело билось, с трудом гоняя по телу загустевшую кровь. Сколько же он выпил?

Она тяжело задышала, осмысливая произошедшее. Ее губы против воли скривились, а к глазам подступила предательская влага.

– Ты… ты… Да как ты мог бросить меня?!

Если в начале фразы она едва шептала, то в конце почти визжала. Отзвуки ее голоса растаяли под высокими сводами.

Ей не хотелось верить, что Яков воспользовался ею, выпил, как сосуд, а затем унесся сквозняком, просочившись в щели. Рассказы о том, что древние вампиры могли превращаться в туман, ей казались глупыми сказками. Но неужели это было правдой и, выпив ее крови, Яков сумел провернуть такое?

Верно. Он же сказал, что все вспомнил. Если он вернул себе память, значило ли это, что Якова – ее Якова – больше не было и его место занял темный князь, пробудившийся от долгого сна?

Катаржина всхлипнула, пытаясь удержать слезы. По щеке скользнула горячая слеза.

Все это время ей казалось, что он такой добрый, чистый и справедливый и ни за что не сможет предать ее. Неужели именно это он и сделал?

На краю сознания зазвучал другой голос, отчего-то похожий интонациями на Игната, и напомнил, что вообще-то все это время она следовала за Яковом ради того, чтобы заполучить его сердце и изготовить из него лекарство для отца.

Катаржина прижала ладони к лицу, свернувшись калачиком на холодных каменных плитах. Да, именно так все и было. С самого начала она вела Якова на верную смерть, в то время как он защищал и спасал ее. Как она могла на что-либо жаловаться? Ей досталось по заслугам.

Послышался разносившийся эхом звук шагов. Отведя ладони от лица, Катаржина подняла глаза, хотя и без этого знала, кто к ней идет.

Мрак разрезал слепяще яркий свет фонарей. Разметав полы великолепного пальто из серой шерсти, подбитой изумрудным шелком, к ней приближался Хонза. Его каштановые волосы были гладко причесаны и разделены на прямой пробор. Ладони обтягивали кожаные перчатки. Он был одет с таким шиком, словно только что вышел из театра, где занимал императорскую ложу. Его бледное лицо было абсолютно безмятежным, а тонкие губы растягивала улыбка. Но по темному блеску в глазах, по тому, как, прорываясь из-под шлейфа дорогого одеколона, резко пахла его кожа, Катаржина понимала: он в ярости.

За ним следовала охрана – не меньше двух десятков вооруженных мужчин.

– Ну что, довольна, любовь моя? – поинтересовался Хонза.

Он опустился на корточки и, взяв ее за волосы, заставил поднять лицо. Его люди остались стоять на почтительном расстоянии. Было неясно, кого они боялись больше – Катаржину, способную в любой миг обернуться волком, или своего бешеного главаря.

– Довольна? – повторил Хонза. – Ты его упустила! Ты хоть понимаешь, сколько он стоит?! Отвечай!

Он рявкнул так, что от эха его голоса как будто дрогнули стены, а с потолка посыпались мелкие камни.

– Стоит? Ты что, собирался его продать? Каким, интересно, способом? – спросила Катаржина.

Она заговаривала ему зубы, пытаясь выиграть время. Мышцы судорожно сжимались, пытаясь запустить обращение, но ничего не получалось: потеря крови была слишком велика и сильно ослабила ее. Будь она простым человеком, то, скорее всего, не выжила бы после такого.

– А что еще, по-твоему, я должен был с ним сделать? Обращать меня в вампира он не хотел, помогать отказывался, зато на его органы нашлись покупатели. Кишки вампиров высоко ценятся, а истинный вампир – это и вовсе уникальный товар!

– Ты собирался пустить его на органы? Но разве Яков не взял под опеку тебя и всю твою шайку, когда вы были детьми? Ты совсем не испытываешь к нему благодарности?

– Благодарности? – переспросил Хонза, выплевывая слово будто ругательство. – За что я должен быть ему благодарен? За то, что он приручил, как бездомного щенка, заставил поверить себе, решить, что все по-настоящему, а потом просто бросил, оставив в одиночку разбираться со всем? Он предатель! Разве ты еще не поняла? Он всегда уходит, всегда бросает. И тебя он тоже бросил!

Катаржина вздрогнула. Слова Хонзы жалили, как удары хлыста.

Безмятежность стекла с его лица, как расплавившаяся восковая маска. Он весь покраснел и дышал тяжело, судорожно.

– Проклятье! – закричал он, вновь заставив содрогнуться стены. – Ты хоть понимаешь, какую сделку ты сорвала?! У меня был покупатель, готовый заплатить за его сердце баснословные деньги. Мало того, эта сделка обнулила бы все мои грехи, мне бы простили все преступления. Мне обещали дать земли, заводы, целые пароходства! Я стал бы шишкой в правительстве, а не это все! – Он выпрямился и обвел руками тонувший в темноте за светом фонарей зал.

– Кто мог пообещать тебе такое? – с трудом сев, спросила Катаржина. – Такое может сделать только…

Слова застыли, забив горло, продолжение фразы не желало стекать с ее губ.

Такое мог обещать только Глава Содружества. Только у него достаточно власти и влияния, чтобы обелить репутацию главы мафии, сделать его законопослушным гражданином и дать ему высокую должность. Может быть, даже сделать его руководителем Ведомства торговли и мануфактур.

Это мог сделать только ее отец. Неужели для него хотели купить сердце Якова? Значит, позволив ему выпить свою кровь и дав убежать, она своими руками убила отца?!

Сердце билось, рвалось из груди, как застрявший в капкане волк. Как же так вышло, что она своими руками обрекла отца на смерть? Ей хотелось кричать, рыдать, царапать до крови кожу, но она могла лишь сидеть, как сломанная кукла, и чувствовать, как что-то внутри нее умирает, исчезая навсегда.

Но самое страшное – то, что в глубине души вместо печали и злости она испытывала облегчение от того, что Яков спасся. Теперь он будет жить… Его существование не прервется, пусть и страшной ценой, равной жизни отца.

Катаржина так погрузилась в свои темные, вязкие мысли, что упустила первый удар. Хонза с размаха пнул ее ногой в живот. От резкой боли она беззвучно выдохнула, не в силах кричать. Он не давал ей встать, осыпая сверху ударами. Пинал, бил кулаками по спине и плечам, бедрам и животу. Не трогал только лицо.

Охрана безучастно смотрела на них, не собираясь вмешиваться. Катаржина не защищалась. Даже ослабев от потери крови, она могла бы дать отпор, но отчего-то ей хотелось испытывать эту боль. Ей казалось, что страдание от физических увечий заглушит охватившие душу муки, но блаженное успокоение не приходило.

– Пандер Хонза, прошу меня простить, но если вы будете так усердствовать, травмы могут не зажить ко дню вашей свадьбы, – звонкий голос эхом разнесся по темному залу.

К удивлению Катаржины, Хонза остановился.

Перед охраной стояла Дана. Она выглядела как всегда безупречно и изысканно: хорошенькая, точно куколка, в нарядном платье с пышной юбкой и затянутой ремнем-патронташем талией.

Может быть, она и не помогла напрямую Катаржине сбежать, но определено была к этому причастна. Если бы не Дана, сама Катаржина никак не нашла бы потайное оконце в стене. Она ожидала, что сейчас Дане получит и у нее, может быть, станет на один палец меньше, но все вышло иначе.

– Да, пожалуй, ты права, нужно остановиться, – согласился Хонза. – Жаль будет испортить такую мордашку.

Носком ботинка он поддел Катаржину за подбородок, заставляя повернуть голову. Все ее тело пронзало острой болью, словно в нее воткнули сотни серебряных игл, но она уже ощущала покалывание, которое всегда приходило, стоило запуститься регенерации. Все синяки, сломанные кости и отбитые органы заживут за несколько дней. Жаль, что с душевной болью это не работало.

Будто забыв про Катаржину, Хонза прошел вперед и, поравнявшись с Даной, обхватил ее руками, прижал к себе и впился губами в ее рот.

Катаржину передернуло. Что за кобель! Лежа в десятке шагов от него, она ощущала плывущий по воздуху запах похоти. Похоже, он возбудился, избивая ее!

Ноздрей коснулся слабый, едва заметный запах кислого пота – того, который появляется, когда человек напуган, но при этом ужасно злится, готовясь дать отпор. Этот запах шел от Даны. Хоть она и принимала поцелуи Хонзы, обнимая его в ответ за шею, ее ладони были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки. По всему выходило, что Дана совсем не рада тому, что творит Хонза. Это не значило, что она станет союзницей Катаржины и что ей можно доверять. Доверять, как выяснилось, Катаржина не может никому. И все же теперь она видела призрачный путь к спасению. Она знала, что еще заставит Хонзу пожалеть о том дне, когда они встретились.

Обратно в комнату с широкой постелью и отдельной ванной Катаржина уже не вернулась. Ее отволокли в каморку, такую узкую и низкую, что нельзя было ни вытянуть ноги, ни полностью выпрямиться. Эта темница находилась там же, в подземельях.

Когда Катаржину бросили внутрь, Хонза склонился над ней и презрительно заметил:

– Что, отсюда тебе не удастся так просто сбежать, а, принцесса? Я был к тебе добр, но ты этого не оценила. Теперь пожинай плоды. В кельях, подобных этой, я привык заживо замуровывать предателей и врагов. Будь паинькой, если не хочешь остаться здесь навечно.

Тяжелая, обитая железом и потемневшим старым серебром дверь закрылась. Заскрежетал засов. Все погрузилось в плотную, беспросветную тьму. Тишина опустилась на голову пыльным мешком. Катаржине казалось, что она ослепла и оглохла.

Ей не дали никакой одежды, не оставили воды, не позволили стереть с кожи запекшуюся кровь. Но несмотря на все это, забыв про неутихающую боль и покалывание от заживления, Катаржина испытывала едва ли не счастье, оставшись наедине с собой. Именно этого она сейчас и хотела – забиться в самый темный и дальний угол и притвориться, что ее нет и никогда не было, а все, что случилось, лишь страшный сон.

Катаржина не знала, сколько дней провела взаперти. Время шло неощутимо и то ли неслось со скоростью ветра в пустыне, то ли текло, как остывающий воск.

Она почти все время спала. Снов не было, и, прикрыв глаза, Катаржина погружалась в темные воды забвения. С каждым пробуждением боль в ушибах и поломанных костях становилась все меньше. Однако, кусая за ребра, нарастал голод.

От жажды опух язык. Катаржина пыталась слизывать выступавший на камнях конденсат, но его едва хватало, чтобы сделать влажным рот. Под землей было прохладно, пусть и не так холодно, как на поверхности. От холода ее била дрожь.

Стремясь спастись, Катаржина оборачивалась волком, но так было еще теснее. К тому же волки гораздо сильнее боялись замкнутых пространств, чем люди, с древности привыкшие находить приют в глубине пещер. Вскоре после обращения ее охватывала паника, она начинала выть и царапать стены, рискуя вырвать себе когти. Приходилось выбирать между тем, чтобы мерзнуть в спокойствии, или сходить с ума, греясь в теплой волчьей шкуре.

За ней так долго не приходили, что она начала думать, что свадьба отменилась и Хонза решил оставить ее умирать взаперти. Или, может, с самим Крысиным королем что-нибудь случилось – наверняка у него было множество врагов.

Отчаяние подступало все ближе. Как бы она ни отмахивалась от него, напоминая себе, что слишком важна и что ее не могут так просто бросить умирать взаперти, сосущий ужас с каждым вздохом лишь сильнее сжимал ее за горло.

Катаржина дремала в облике волчицы, свернувшись клубком и прикрыв хвостом морду, когда послышались шаги. Массивная дверь почти не пропускала звуков, но ее чуткий слух уловил стук каблуков. Она тут же проснулась, подняв уши. Сперва она решила, что ей показалось. Уже не раз бывало, что ей слышались далекие звуки, голоса, смех и даже музыка. Она вскакивала на лапы, но все замолкало, словно ее дразнили призраки.

Но в этот раз звуки не растворились в тишине. Шаги приближались. Со скрежетом отъехал в сторону засов, и дверь приоткрылась. Глаза ослепил режущий свет фонарей. Катаржина втянула носом воздух и по запаху поняла, кто к ней пришел.

Внутрь, прямо на пол, кинули кусок сырого мяса. Она набросилась на него с отчаянием существа, стоявшего на пороге голодной смерти. Если в мясе яд, ей было все равно.

– Вам лучше вновь принять человеческий облик. Скоро вы почувствуете на себе действие сыворотки, – сказала стоявшая по ту сторону двери Дана. С ней были люди из охраны и девушки, те же, что прислуживали Катаржине и помогали ей одеваться.

Катаржина рыкнула, оскалив зубы.

– Не глупите, – холодно осадила ее Дана. – Сами же знаете, что только навредите себе.

Она была права. Положение Катаржины и так хуже некуда, однако и оказавшись на дне, можно провалиться в морскую впадину. Ей не хотелось знать, что еще может сделать Хонза. К тому же она столько времени провела взаперти, что до дрожи в ногах хотела оказаться где угодно, только не здесь.

Она потянулась, обращаясь человеком.

Странно. Дана сказала, что в мясе была сыворотка, но Катаржина пока ее не чувствовала. Возможно, она так ослабела, что никакой разницы и не было. Или же дело было в другом…

– Вот так-то лучше, – протянула Дана тем тоном, которым хвалят собак. – Выходите. Вам пора собираться, сегодня день вашей свадьбы.

Покачиваясь и хватаясь руками за стены, Катаржина поднялась на ноги и, согнувшись, чтобы не удариться макушкой о потолок, вышла из камеры.

Глаза уже привыкли к яркому свету, и она смогла разглядеть презрение, омерзение, жалость и брезгливость, отразившиеся на лицах окруживших ее людей.

– Да уж, нам предстоит много работы, – с тяжелым вздохом заметила Дана.

На плечи Катаржины накинули халат. Идти было тяжело из-за того, что затекли ноги, и девушкам приходилось поддерживать ее под локти. Они явно и боялись, и брезговали прикасаться к ней, но суровый взгляд Даны, похоже, пугал их сильнее.

Кажется, в прошлый раз дорога в подземелья заняла у нее считаные минуты, наверх же они поднимались целую вечность.

Ее привели в комнату, где ждали полностью укомплектованный туалетный столик и белое платье с пышной фатой, висевшие на вешалке. Все вооруженные мужчины, разумеется, остались за порогом, внутрь зашли только девушки.

Катаржину посадили в наполненную горячей водой ванну с шапкой пышной пены, и она едва удержалась, чтобы не заскулить от удовольствия. Вокруг закипела работа: кто-то мыл ее волосы, кто-то тер жесткой мочалкой кожу или вычищал грязь из-под ногтей. Дана стояла в стороне, скрестив на груди руки, и пристально следила за всем.

Пока Катаржина отмокала в воде, ей подали горячий кофе со сливками и сахаром – прямо как она любила. Все было как в прежние времена, когда все стелились перед ней, стремясь угодить дочери Главы Содружества.

– Это вас взбодрит, панде, – протянула Дана, отвечая на невысказанный вопрос в ее глазах. – Вечер будет долгим, вам следует как можно лучше к нему подготовиться.

После ванны волосы Катаржины старательно высушили и уложили. Ногти на руках и ногах привели в порядок, покрыв нежно-розовым лаком. В кожу втерли пахнущий розами крем.

Ее крутили и вертели, как манекен, словно собравшиеся девушки видели в ней не человека, а лишь куклу, которую следовало подготовить, одеть и причесать как следует, чтобы Крысиному королю понравилось с нею играть.

– Что не так? – поинтересовалась Катаржина, увидев пораженный взгляд Даны, скользивший по ее обнаженным бокам.

Отлепившись от стены, та даже подошла к ней и провела кончиками пальцев от плеча до сгиба локтя.

– Как такое может быть? Прошла всего пара дней, а вы выглядите так, будто он вас и не бил, – удивленно выдохнула она.

– Это все регенерация оборотней.

– Повезло. Хотя, пожалуй, нет. Ему это понравится. Он будет измываться над вами еще чаще, если следы так быстро сходят.

Хлопотавшие вокруг Катаржины девушки старательно отводили глаза, делая вид, что этого разговора нет.