– Раз вы поели, панде Катаржина, позвольте помочь вам привести себя в порядок, – сказала Дана.

– Ты думаешь, что я не смогу сама принять душ и уложить волосы? – поинтересовалась Катаржина, выпрямляясь и вытирая ладонью рот. – Да и зачем мне…

Она хотела добавить «куда-то наряжаться», как вдруг покачнулась, пол пошел ходуном. Первой мыслью было: землетрясение, но нет – остальные же стояли ровно. Плыла только она.

Катаржина отошла назад, ослабевшие ноги подогнулись, и она плюхнулась на кровать. Зрение помутилось, пропала острота. Слух притупился – она больше не слышала ни биения сердец, ни прерывистого дыхания обступивших ее девушек. Хуже всего пришлось обонянию: его будто разом обрубило.

– Проклятье! – Катаржина сжала ладони, впиваясь ногтями в простыни.

Все это было ей до ужаса знакомо. Она уже испытала подобное, когда Домак влил ей в рот сыворотку, на время усыпившую ее внутреннего волка. Теперь она не сможет обернуться, даже если очень сильно пожелает. Теперь она во всем как простой человек.

Неужели люди всегда так себя чувствуют: слабыми и уязвимы, хрупкими и полуслепыми?

Она была настолько голодна, что не почуяла сыворотку в мясе. Ела, как животное, не жуя – сразу глотая, вот и поплатилась.

В таком состоянии Катаржина мало что могла сделать. Под руководством Даны девушки усадили ее в ванную, где тщательно и долго мыли, натирая все тело жесткой мочалкой, заставлявшей кожу гореть. Затем помогли уложить волосы, нанести макияж и привести в порядок ногти. Ее одели, как куклу, в платье, на которое она сам бы никогда и не взглянула – сшитое из блеклого розового шелка, с пышными рукавами и глубоким вырезом на груди.

Посмотрев на себя в зеркало, Катаржина скривила губы:

– Какая безвкусица!

– Пандер Хонза так не думает, – осторожно предупредила Дана. – Он сам выбрал для вас эту одежду. Постарайтесь его не расстраивать.

Катаржина шла, покачиваясь то ли из-за охватившей ее слабости, то ли с непривычки, вновь оказавшись на высоких каблуках. Ее под руки вели две девушки, одной из которых была перепуганная Мала с отсутствующим мизинцем.

Они долго плутали по коридорам подземного дворца. Катаржину тошнило, кружилась голова. Она и не подозревала, что владения Крысиного короля настолько обширны. Ему следовало сказать спасибо вампирам, которые когда-то вырыли столь огромную и благоустроенную нору.

Наконец они вошли в просторную комнату, напоминавшую гостиную: здесь были обтянутые зеленой кожей диваны, приставные столики из красного дерева, шелковые, покрытые узорами ковры. Стены закрывали дубовые панели, а высокий потолок украшали фрески, подобные тем, что она уже видела в столовой. Часть из них стерлась и потемнела, но все равно можно было рассмотреть изображения людей с перепончатыми крыльями.

– Пандер Хонза, мы привели панде Катаржину, – сообщила Дана.

– Хорошо, оставьте нас.

Из-за помутившегося зрения Катаржина не сразу разглядела Хонзу, который сидел, откинувшись на спинку дивана.

За ее спиной с грохотом закрылась дверь. Девушки дали деру, оставив их наедине. Не будь ее волк усыплен, она бы точно почувствовала, как поднимаются дыбом волосы на затылке, а так ей оставалось только потеть и дрожать, подобно обычному человеку, запертому в клетке с хищником.

Хонза встал и медленно пошел к ней. Походка его была плавной и ленивой, он явно никуда не спешил.

– Мне нравится, как ты сегодня выглядишь, – сказал он, подойдя к ней.

На ее шее в дополнение к платью была надета черная бархатка, напоминавшая унизительный ошейник. Хонза оттянул ее пальцем, прикасаясь к коже. Катаржина сжала зубы. Если бы не дурацкая сыворотка, она впилась бы ему в рожу!

Рука Хонзы незаметно обвила ее за талию. Лицо было так близко, что Катаржина могла рассмотреть золотистые искорки в его глазах.

Следовало отметить, что мерзавец был хорош: молод, высок, хорошо сложен. Через распахнувшийся ворот черной рубашки проглядывала гладкая кожа и упругие мышцы груди. Мордашка тоже была милой – с острыми скулами, разлетающимися к вискам бровями и тонким носом с небольшой горбинкой. При иных обстоятельствах он мог бы ей понравиться, но не при таких. Катаржину наизнанку выворачивало от унизительного положения. Он посмел ее запереть, морить голодом, а потом вырядить, как куклу, и лапать!

Хонза потянулся к ней, и она ощутила его дыхание на своих губах.

– Чего ты хочешь? – спросила она прежде, чем он успел ее поцеловать.

– Принцесса, такой момент испортила! – рассмеялся он. – Я же уже говорил тебе на нашей первой встрече: я хочу взять тебя в жены.

– Планируешь через меня добраться до власти?

– Почему бы не совместить приятное с полезным?

– Прости, но этого не будет. Пожалуй, мы могли бы быть полезны друг другу, но не таким путем. Давай поговорим, все обсудим и, может быть, придем к какому-нибудь соглашению.

Хонза снова рассмеялся.

– Принцесса, разве ты ничего не поняла? От тебя больше ничего не зависит. Ты потеряла право голоса, как только спустилась под землю. Едва над твоей головкой захлопнулась крышка люка, ты стала моей. Признаться, чувствую себя, как если бы вытащил туза из колоды карт. Такое везение бывает лишь раз в жизни, и я его не упущу.

Он взял ее за затылок, сжав в кулаке волосы, и заставил задрать голову так, что их взгляды встретились. Он больше не смеялся. У него были глаза бешеного пса – яростного и голодного.

Хонза повалил ее на диван и принялся покрывать поцелуями ее губы, шею, ключицы, линию плеч. От его касаний было мокро и неловко.

– Отстань… отпусти меня, – бормотала Катаржина, слабо отпихивая его руками.

– Брось, я знаю, ты сама этого хочешь! Такие, как ты, всегда хотят. Мне так нравится, когда ты слабая и беззащитная, как котенок. Привыкай, теперь всегда такой будешь.

– Ты про что? Это та сыворотка…

– Ее привезли из Арлисса. Стоит безумных денег, между прочим, но для тебя, моя принцесса, мне ничего не жалко!

Безуспешно пытаясь сбросить скользившие по ее телу руки, Катаржина страдальчески разглядывала фрески на потолке. Один из крылатых людей напоминал Якова, но издалека, да еще с помутившимся зрением, было не разглядеть.

– Где Яков? – спросила она, надеясь, что это хоть как-то отвлечет Хонзу, увлеченно пытавшегося задрать юбку.

– А что? Почему это тебя так волнует? – поинтересовался он, снова нависая над ней. – Ты с ним спала?

– Тебе-то какое дело?

Глаза Хонзы резко потемнели. Все в его лице разом изменилось, черты исказила дикая злость. Он сжал ее шею, и Катаржина раскрыла рот, пытаясь судорожно вдохнуть. Она скребла пальцами по его руке. Девушки коротко обрезали и подпилили ее ногти, и теперь она не могла его даже оцарапать.

Все вокруг темнело, сердце ошалело билось, ее трясло. Она задыхалась, умирала и ничего не могла с этим сделать, не могла себя защитить.

– Думай, с кем говоришь, – прошипел Хонза ей в лицо.

Катаржина разевала рот, как выброшенная на берег рыба. Ее коснулось дыхание смерти. Она ощутила дикий, неистовый страх, ослепляющий, хватающий за ребра.

Внезапно где-то поблизости раздался дребезг телефонного звонка. Хонза отстранился от нее и выпрямился.

– Ну что там еще? – пробормотал он, вставая и поправляя одежду. – Будь здесь, никуда не уходи. Посмеешь встать с дивана – переломаю тебе ноги.

Катаржина судорожно дышала, хватаясь за грудь и чувствуя, как наполняются воздухом легкие. Едва ли она могла встать. Ей понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя.

Хонза ушел в соседнюю комнату – туда вела обычная дверь из резного дуба, а не металлическая, отделявшая гостиную от коридора подземного дворца. Похоже, что помещение, где она оказалась, было личными апартаментами Хонзы, состоящими из нескольких смежных комнат.

Отдышавшись, Катаржина села и поправила съехавшее платье. Сознание плыло, и сосредоточиться на чем-то одном не получалось. Она словно видела саму себя со стороны, сидящую на обтянутом зеленой кожей диване в дурацком розовом платье и с растрепанными волосами.

Что же ей делать? Может быть, наступить себе на горло, лечь с Крысиным королем в постель, подождать, пока действие сыворотки закончится, и тогда уже за все расквитаться? Но если она и убьет его, то снаружи его апартаментов ее ждут десятки, если не сотни людей, вооруженных серебряными пулями. Пока ее вели, она лично видела парней из охраны, патрулировавших коридоры и стоявших на страже у дверей. Убить их всех и не помереть самой будет затруднительно, к тому же она понятия не имела, где сейчас Яков. Он такой же пленник, как и она? Или просто где-то прохлаждается, попивая свиную кровь, в то время как Хонза над ней издевается?

Из соседней комнаты послышался неразборчивый голос Хонзы. Точно, там же есть телефон! И как только они ухитрились проложить под землю телефонную линию? Ей нужно всего лишь добраться до него и позвонить Игнату. Брат обязательно найдет ее и поможет.

Катаржина сидела, обхватив себя руками. Она все еще ощущала слабость. Когда действие сыворотки пройдет? В прошлый раз она потеряла сознание и потом долго спала, но когда очнулась, то была в порядке. По всему выходило, что действия сыворотки хватило на шесть-восемь часов. Однако она не знала, какую дозу ей дал Домак. Вдруг сегодня она приняла больше?

Может, следует проявить хитрость? Втереться в доверие к Хонзе, обольстить его и дождаться удобного момента, чтобы сбежать? Но если у нее ничего не получится? Хонза был сумасшедшим психом, он отрезал Мале палец не пойми за что, а ее саму чуть не придушил только потому, что ему не понравилась вскользь брошенная фраза. Даже если она сможет его очаровать, на это потребуется время, а его-то у нее и не было. Время утекало как вода сквозь пальцы. Она и так слишком долго бродила по лесу, а после играла в воспитательницу в деревне. Возможно, сейчас ее единственный шанс, и другой попытки уже не будет.

Катаржина сняла туфли и, зажав их в руках, на цыпочках пошла к дверям, за которыми скрылся Хонза. Ее все еще мутило, предательски кружилась голова, но она могла передвигаться неслышно, как волк, ступающий на мягких лапах по лесному перегною.

Дверь была закрыта не до конца, и это тоже послужило ей на руку. Хонза стоял спиной, зажав в руке телефонную трубку.

В два широких прыжка Катаржина оказалась за ним. В последний миг он обернулся, его зрачки расширились. Замахнувшись, она ударила его туфлей, метя каблуком в глаз. Слегка промахнулась, но разбила до крови ему бровь.

– Ах ты, тварь! – зарычал Хонза, роняя трубку и хватая ее за руки.

Катаржина со всей силы ударила его лбом в лицо, а коленом зарядила в пах. Хонза закричал, прижимая к лицу руку и пытаясь остановить хлынувшую из разбитого носа кровь.

Пока он не опомнился, Катаржина схватила телефон, обвила шнуром его шею и потянула на себя, затягивая петлю. Хонза захрипел и рухнул на колени. Теперь настала его очередь, задыхаясь, скрести пальцами по горлу.

С хрипом Хонза повалился на пол. Его глаза закатились, и он потерял сознание. Катаржина не стала его добивать – слишком утомительно и слишком много проблем потом будет. Пусть лучше живет, может быть, удастся взять его в заложники.

Размотав шнур, Катаржина судорожно начала крутить скрипящий диск телефона. Она наизусть помнила все номера Игната.

Сперва трубку взяла телефонистка. Пришлось ждать утомительные несколько секунд, пока не переключат линии. В столичной квартире Игната никто не взял трубку. Катаржина снова закрутила диск, набирая номер Ведомства воспитания – там у него в кабинете стоял отдельный телефон, на который можно было позвонить, минуя секретаршу. Ей снова никто не ответил.

Хонза захрипел, приходя в себя, пришлось пнуть его в затылок, чтобы снова замолк. За дверями слышались шаги и голоса – кажется, кто-то спрашивал все ли у них в порядке.

Катаржина подперла дверь стулом и опять принялась остервенело крутить диск телефона. Почему Игната нигде нет? Ей что, теперь все бордели и игорные дома столицы обзванивать?

Она набрала телефон их дома в Морнаво. Раз не может дозвониться до Игната, значит, поговорит с пандером Людмилом.

Спустя три гудка с щелчком поднялась трубка.

– Алло, – раздалось на другом конце провода.

Звук был нечетким, прерывистым. Внутри трубки что-то трещало и шипело, но даже так Катаржина не могла спутать голос ни с чьим другим.

– Игнат, это я, Катаржина, – выдохнула она, до боли сжимая в пальцах трубку. – Слушай меня внимательно: я нашла истинного вампира. Мы сейчас в Ирольске в…

– Стой, я не хочу знать, где ты, – отрезал Игнат. – Если ты в безопасности, то там и оставайся. Исчезни, перестань существовать. Пусть лучше все думают, что ты умерла.

– Что ты несешь? – прошипела Катаржина.

Из соседней комнаты доносился шум. Повернулась ручка двери – кто-то пытался проникнуть в кабинет.

– Здесь происходит что-то странное. Может, и всегда происходило, просто я не замечал. Дело очень серьезно. Я думаю, что во всем замешан…

Трубка вылетела из пальцев Катаржины. Она не заметила, что Хонза окончательно пришел в себя и потянул за шнур телефона.

Стул отлетел в сторону. Дверь с треском распахнулась, внутрь влетела охрана.

Хонза сдержал слово: Катаржине сломали обе ноги и заперли ее в спальне. Все то время, пока длилось действие сыворотки, она каталась по полу и выла от боли.

Никогда еще не доводилось ей испытывать ничего подобного. Она орала, кусая себя за пальцы, чтобы хоть как-то заглушить агонию, охватившую ее ноги. Несколько раз она теряла сознание, но затем приходила в себя, чувствуя дикий жар, охвативший все ее нутро.

Постепенно просыпалась ее волчья натура, и Катаржине становилось лучше. Разорвав чулки, она руками вправила выпиравшие куски костей. От этого ее прошибло такой яростной болью, что она едва вновь не потеряла сознание.

Дальше в дело вступила прославленная регенерация оборотней. И все же почти сутки она провела, лежа на полу и вздрагивая от каждого неосторожного движения, от которого по телу проходила судорога. Потом ей стало чуть лучше, и она переползла на кровать. Только спустя пару дней она смогла встать на ноги.

Все это время ее не кормили, и никто к ней не приходил.

Ни разу в жизни Катаржина не чувствовала себя такой слабой и униженной. Она жалела, что не завершила начатое и не прикончила Хонзу. Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывали его пальцы на ее коже, его мерзкие мокрые поцелуи. Он ей еще за все ответит! Она заставит его пожалеть о дне, когда он впервые ее увидел.

Внутри нее клокотала злоба. Но было еще одно чувство, которое она старательно в себе подавляла. На вторые сутки голода и боли оно все же всплыло на поверхность сознания.

Это был стыд, и он жрал ее сильнее, чем резь в переломанных ногах. Глядя на Хонзу, она видела в нем свое отражение. Он был человеком, готовым взять все, на что бы ни упал его взгляд, тем, кто не остановится ни перед чем, пока не получит желаемое, готовым уничтожить все и всех, кто бы ни был у него на пути. Катаржина и сама была такой. Она брала все, что считала нужным, а если ей не хотели давать, то отбирала силой.

Ей вдруг вспомнила Домак, ее враг и предатель, с которым она сделала то же, что Хонза пытался сделать с ней: сломила, заставила стать своим, использовала как вещь только потому, что он был красивым. А ведь он сопротивлялся, просил его отпустить, напоминал, что у него есть жена и дети. Он не мог ей отказать, потому что во всем от нее зависел. В ее силе было сделать так, чтобы он лишился всего, что имел, и они оба прекрасно об этом знали.

Катаржине было очень стыдно за то, что она так с ним обращалась. Ей всегда казалось, что это проявление силы – ломать то, что не можешь согнуть, и заставить подчиниться, но теперь она видела, что такая сила – это временное обстоятельство, которое растает, как лед на весеннем солнце, рано или поздно.

Она думала об Игнате и об его странных словах. Ей до сих пор не верилось, что старший брат ее бросил. Либо он тоже ее предал, либо… Либо в доме отца и правда творилось нечто страшное.

Последним, смыкая глаза перед тем, как вновь провалится в небытие, она вспоминала Якова. Ей отчего-то хотелось верить, что у него все хорошо и что он сбежал, отрастил крылья, как у тех людей с фресок, и парил на них где-то в небесах.