Хонза поморщился.

– Яков, прошло столько лет, но ты совсем не изменился, – протянул он чуть раздраженно. По его тону было ясно, что это вовсе не комплимент.

Проходя мимо Катаржины, он на секунду остановился, чтобы склониться над ее рукой и прижаться к тыльной стороне ладони твердыми губами. От его поцелуя Катаржина невольно вздрогнула, чувствуя, как дыбом встают волосы на затылке – как шерсть на загривке волка, когда тот чувствует опасность. Целовать женщинам руки не принято с тех пор, как пала Империя Пандер.

– Панде Катаржина, не ожидал увидеть вас в нашем скромном городишке, – как ни в чем не бывало сказал Хонза, усаживаясь во главе стола. – Вас ищет все Содружество, но едва ли кто-то ожидал найти вас под землей.

– Меня ищут? – Катаржина снова вздрогнула.

В деревню, где они прятались, никакие новости не поступали, там даже радио не было, так что она не знала, как было воспринято ее внезапное исчезновение.

– Разумеется, тайно, – пояснил Хонза, укладывая себе на колени тканевую салфетку. – Широким массам ничего неизвестно о вашем исчезновении. В газетах по-прежнему печатают статьи о достижениях Ведомства благоденствия, украшая их фотокарточками с вашим чудесным личиком, на радио говорят о встречах и собраниях, на которых вы якобы присутствовали. Но у меня есть свои источники, и судя по тому, что они сообщают, все служащие Ведомства порядка уже стерли пятки в кровь, пытаясь вас выследить. Как так вышло, что принцесса Содружества водится с безродным кровососом, пока ее все ищут?

– Я не принцесса, – пробормотала Катаржина, не зная, что еще сказать.

Двери распахнулись, и в столовую гуськом зашли девушки, занося подносы с едой. Еду подавали в блюдах из тонкого старинного фарфора, наверняка сохранившегося еще с имперских времен. После падения вампиров секреты многих ремесел были утеряны, и делать столь прозрачный, невесомый фарфор, похожий на застывший во времени мыльный пузырь, тоже разучились.

Перед Хонзой поставили тарелку, в которой на подушке из риса и овощей лежал стейк из семги.

Катаржина ожидала, что и ей подадут то же самое, но, когда девушка поставила перед ней тарелку и тут же боязливо отскочила в сторону, в нос ударил запах свежей крови. На тонком фарфоре лежала сырая говяжья вырезка.

– Вы что-то перепутали, – холодно сказала Катаржина, отодвинув от себя тарелку и откинувшись на спинку стула.

– Что не так, принцесса? – отозвался Хонза.

– Я, конечно, оборотень, но в человеческом облике я не ем сырое мясо.

Внутри нее все дрожало. Она не ела со вчерашнего дня, и вырезка манила, призывая вонзиться зубами в сочную плоть. Но она не могла позволить так себя унижать. От ее внимания не ускользнуло и то, что Крысиный король продолжал называть ее принцессой, несмотря на ее возражения.

Губы Хонзы изогнулись в язвительной усмешке, он явно собирался сказать что-то дерзкое, что окончательно вывело бы ее из себя, но в разговор вмешался Яков.

– Мне принесли человеческую кровь, – недовольно пробубнил он, отодвигая от себя хрустальный бокал на тонкой ножке. – Я такую не пью… Только свиную…

– Какие привередливые гости мне сегодня достались! – рассмеялся Хонза. – Разве вежливо отказываться от угощения? Тем более что я приказал достать свежайшую, самую лучшую вырезку, а кровь пять минут назад текла по чьим-то венам.

– Очень мило, что ты хотел нас порадовать, – сказал Яков так спокойно, словно не видел, что над ними умышленно издеваются. – Но, видишь ли, панде Катаржина привыкла есть запеченное мясо, когда она в человеческом облике, и кушать сырое ей будет неловко. А я человеческую кровь уже очень давно не пью и, как могу, этого избегаю.

– И почему же избегаешь, позволь спросить? – поинтересовался Хонза, нарезая свою форель на мелкие кусочки. – Разве это не самая лучшая еда для подобных тебе существ?

Катаржина и сама давно заметила, что Яков пьет только свиную кровь. Она всегда предполагала, что он делает это по этическим соображениям и из человеколюбия. Единственным исключением оказались офицеры охраны, с которыми он сражался в поезде, но и те были оборотнями, а не обычными людьми.

– Видишь ли, когда я пью людскую кровь, то мне снятся разные сны, не очень приятные по большей части. А потом появляются воспоминания о прошлой жизни, которые я предпочел бы не вспоминать, – неожиданно ответил Яков.

– Но разве не было бы лучше и целесообразнее вспомнить о том, что было? – спросил Хонза.

Он спокойно жевал свою форель и запеченные овощи, и его нисколько не волновало, что его «гости» сидят голодными.

– Нет. Если я вспомню свою старую жизнь, то моя нынешняя личность сотрется и меня сегодняшнего просто не станет, – жестко ответил Яков. – Внутри меня все время сражаются тот, кем я был, и тот, кто я есть сейчас.

Он поднял взгляд и посмотрел на Катаржину. Ее пробрало холодом. Она привыкла считать Якова деревенским дурачком, но, похоже, все было несколько глубже и сложнее, чем она предполагала. Под белой кожей и золотыми волосами струилось нечто темное, дикое и очень древнее. Лишь тонкая плотина разума и воли отгораживала от волны безумия и зла, которая, прорвавшись наружу, может уничтожить все вокруг.

– Жаль. Мне как раз было бы интересно узнать, какой ты на самом деле и что скрывается под этой жалкой и слабой личиной, – ответил Хонза, поднося бокал к губам.

Катаржине стало не по себе еще сильнее.

Зря они спустились вниз. Зря Яков решил довериться своим прежним знакомым, которые уже давно не дети и успели вырасти в не слишком приятных взрослых.

Яков ничего не ответил. Он толкнул свой бокал пальцем, и тот опрокинулся. На белоснежном шелке образовалось огромное кровавое озеро, от которого во все стороны побежали багровые ручьи.

– Ты помнишь, о чем был наш последний разговор? – Хонза посмотрел на Якова.

Тот мотнул головой.

– Я попросил тебя обратить меня в вампира, – напомнил Хонза. – Просьба все еще в силе. И раз уж ты все равно здесь, то почему бы тебе…

– Я не буду тебя обращать. И никого другого тоже не буду, – отрезал Яков.

– Тебе что, жалко, что ли?

– Не жалко. Я уже тебе говорил, что это не жизнь. Я не живу, а существую. У меня нет дома, я лишен семьи и хоть кого-то, кого мог бы назвать родным. Мое тело склонно к гниению, и чтобы остановить его, я вынужден пить кровь. Уже много лет, с тех пор как очнулся, я брожу по свету и нигде не могу найти успокоение. Везде я ненужный и чужой. Чем бы я ни занимался и где бы ни был, мне всегда рано или поздно становится скучно, и эта скука гложет меня изнутри. И самое страшное то, что сейчас я ничего не хочу – вообще ничего. И ни в чем я не вижу смысла, все пустое и блеклое. Я бы и врагу не пожелал такого пути, и тебе я тоже такого не желаю.

– Какая проникновенная речь! Вот только меня едва не стошнило от этого пафоса! – воскликнул Хонза.

Опустив глаза, Катаржина разглядывала свои ногти, которым давно требовался маникюр. Она не была вампиром, но почему-то, пока она слушала Якова, ее охватило странное чувство: то, о чем он говорил – о скуке, о том, что всегда лишний и ненужный, о пустоте, – было знакомо до тошноты. Именно так она всегда чувствовала себя.

Это было сложно признать, даже думать о таком было больно, но, похоже, ее никто не любил. Отец… Он никогда не проводил с ней много времени, а когда, будучи ребенком, она тянулась к нему, всегда от нее отмахивался. Когда она стала подростком, а затем и девушкой, все усугубилось, словно на самом деле она была ему противна.

Возможно, с некоторой теплотой к ней относился Игнат. По крайней мере, он видел ее насквозь и знал, какой ужасной и злой она может быть, но все равно не отворачивался от нее.

Был еще пандер Людмил! Воспоминание о начальнике охраны отца обдало ее теплой волной. Пускай все были против нее, он всегда становился на ее сторону.

– Ну ладно, это мы еще обсудим, – сказал Хонза и повернулся к Катаржине. – Принцесса, разве ты не голодна?

– Не называй меня принцессой. Поверь, если я начну есть сырое мясо перед тобой, то все, что ты сам успел проглотить, попросится наружу.

– Я не такой нежный.

В столовую вновь зашли девушки. Они забрали пустую тарелку Хонзы и подали ему кофе в изящной фарфоровой чашке и печенье на тонком блюдечке.

Якову больше ничего не принесли, а перед Катаржиной поставили миску с водой. Она прикрыла глаза, едва сдерживаясь, чтобы не запустить ею Крысиному королю в голову. Он явно был из людей, прекрасно осознающих свое положение и не стесняющихся глумиться над теми, кого считает ниже себя. Ему такое глумление приносило огромное удовольствие, заставляя еще острее чувствовать свое величие и власть.

Катаржине это чувство было очень знакомо – она и сама была такой. Очутиться по ту сторону оказалось больно и… отрезвляюще. По своему же опыту она знала, что любое сопротивление раззадорит его еще больше. Если она начнет открыто с ним бороться, Крысиный король сделает все, чтобы ее подавить и раздавить, как жука каблуком.

Яков, глядя на нее, грустно улыбнулся, словно извиняясь за то, во что ее впутал. Похоже, он не был совсем дураком и прекрасно все понимал, но пока не хотел или не мог ничего изменить.

– По моим источникам, Глава Содружества серьезно болен, – сказал Хонза, макая печенье в кофе.

Катаржина встрепенулась. Почти месяц она ничего не знала о состоянии отца. Выходит, тот еще жив! Что же, это главное.

– Кажется, врачам удалось найти какой-то способ, чтобы замедлить развитие болезни, и старик все еще жив. Но хватку он уже потерял, – продолжал Хонза. – Кланы оборотней плетут интриги, пытаясь его сместить. Только в этом месяце было два покушения на его жизнь, но оба провалились. Твой братец вертится как уж на сковородке, даром что медведь, но похоже, ничего у него не выйдет. Думаю, еще немного – и пол в гостиной у главы клана тигров или оленей украсится новеньким ковром из медвежьей шкуры.

Катаржина почувствовала, как вновь встают дыбом на затылке волосы. Игнат много раз говорил ей об этом, но она его не слушала, пребывая в своих фантазиях и мечтах о том, как спасет отца и тот будет ею гордиться. Он твердил, что ситуация сложная, что их семью хотят свергнуть и уничтожить. Им всем: отцу, Игнату и Агнешке – угрожала смертельная опасность, а она ничего не могла сделать и оказалась настолько глупа, что даже не предотвратила заговор Домака с Арлиссом. От нее не было никакого прока!

– Вижу, ты осознала свое положение, – заметил Хонза. – Но не печалься, солнце мое, ведь я могу тебе помочь.

Катаржина подняла на него взгляд. Возможно, она в нем ошиблась и не такой уж он и негодяй?

– Все очень просто, – продолжил Хонза, видя ее интерес. – Ты выходишь за меня замуж – я, используя свои ресурсы, помогаю тебе укрепить власть…

– Нет, – отрезала Катаржина, не желая слушать.

Она почувствовала, как горят кончики ушей. Она краснела не от смущения, а от злости. Как он посмел такое ей предложить?!

Яков растерянно уставился на нее. Похоже, он тоже не ожидал такого поворота.

Хонза недовольно скривил губы. Все-таки он был очень молод – едва ли старше Агнешки, – и потому еще больше походил сейчас на обиженного и злого ребенка.

– Мне нравится, что ты такая строптивая, так интереснее, – холодно заметил он. – Рекомендую все-таки поесть. Следующая кормежка будет не скоро.

У Катаржины все внутри скрутилось в узел от того, как он это сказал – словно она была не человеком, таким же, как он сам, а диким зверем, которого он собирался приручить.

– Ну раз ты настаиваешь, – протянула Катаржина.

Она склонилась над тарелкой, чувствуя, как заныла выступающая вперед челюсть, как на мгновение стало трудно дышать, как боль охватила растущие и заострявшиеся зубы. Она не слишком любила частичное обращение. Поддерживать его было болезненно и неприятно, к тому же и выглядела она в таком облике особенно чудовищно – девушка со звериной мордой вместо лица.

Подхватив зубами вырезку, Катаржина подкинула ее в воздухе, разинула пасть и проглотила одним махом, не жуя. Желудок будет ныть, но что теперь сделаешь.

Мышцы обдало новой волной боли, и ее лицо стало прежним – человеческим, нежным и красивым. Подняв салфетку с колен, Катаржина промокнула краешки губ.

Яков широко улыбался. Хонза икнул, прикрыв ладонью рот. Одного из охранников в углу вырвало.

Катаржину отконвоировали обратно в комнату, иного слова она подобрать не могла, а затем заперли. Она чувствовала себя узницей. Ей не дали никаких книг или журналов, которые она могла бы полистать, убивая время. Наверняка в этом заключалась еще одна изощренная моральная пытка, устроенная Хонзой.

Ей оставалось только ходить кругами, как хищнику, запертому в клетке, и иступленно думать. Она вспомнила тот день, когда офицеры охраны вместе с Домаком по ее приказу схватили Якова – он тогда совсем не сопротивлялся. Да, у них были серебряные пули, но зная, на что он способен на самом деле, она все яснее понимала, что он не хотел сопротивляться и сам намеренно им сдался. Вероятнее всего, он и сейчас мог бы без особых сложностей перебить всю группировку Крысиного короля, устроив из подземного дворца кровавую баню, но не хотел. Сегодня он сам признался, что ему ничего не хочется и ни в чем он не видит смысла.

Устав ходить, Катаржина с размаху плюхнулась на кровать, разметав подушки. По идее, после его слов она должна была чувствовать себя спокойнее. Казалось, нет ничего плохого в том, чтобы завершить чье-то существование – бесплодное, жалкое и ненужное, обменяв его на жизнь того, в ком нуждался целый мир и кого привыкла считать для себя целым миром сама Катаржина.

Но именно сейчас она задумалась о том, верно ли она поступала. Яков спас ее от Домака и офицеров-предателей, затем помог выжить в зимнем лесу, когда она была ослаблена и уязвима. Они вместе защитили деревню от нашествия вампиров. А сколько раз они спали плечом к плечу, как волки в метель, прижавшись друг к другу телами, и не сосчитать. Имела ли она право прервать его жизнь и забрать его сердце?

Вскочив с кровати, Катаржина подбежала к трюмо и уставилась на себя в зеркало. Что с ней случилось? Ее что, подменили? Она даже прижала ко лбу ладонь. Температуры не было, кожа была не горячее, чем обычно.

Нет, она оставалась прежней. И в то же время что-то в ней сломалось, и теперь, словно цветы через проломленный лед, прорывалось что-то новое, еще хрупкое, нежное и слабое, чего она боялась, но и остановить не могла.

Катаржина понятия не имела, сколько времени провела взаперти. Окон в ее комнате не было, еду ей не приносили. Когда ей надоедало ходить кругами, она кричала и колотила руками в дверь, пытаясь ее выбить. Все было бесполезно. Если это место когда-то построили вампиры, то сбежать из него было невозможно.

Стены были толстыми и прочными, сложенными из камня, двери – тяжелыми, обитыми серебром и железом. Катаржина рассматривала разные варианты побега, но в конец концов ей пришлось признать, что вентиляционные решетки намертво вделаны в стены, да еще и сами шахты слишком узкие, чтобы она могла бы в них пролезть. По той же причине отпадала и канализация.

Она пила солоноватую воду из-под крана, постепенно чувствуя, как внутри пробуждается дикий, волчий голод, и много спала, свернувшись на кровати и прижав колени к груди. Ей снились страшные, тревожные сны, в которых она бродила в кромешной тьме по их дому в Морнаво и никого не могла найти, ни отца, ни Игната, ни Агнешку. В конце она всегда попадала в склеп матери. Ее пробирал невыносимый, нечеловеческий страх, и она просыпалась с колотящимся сердцем.

Прошло дня два или три, когда за ней пришли.

Двери распахнулись, и внутрь зашла Дана в сопровождении не меньше десятка девушек.

Катаржина села на кровати, свесив на пол босые ноги. Она была так голодна, что клыки помимо ее воли заострились, а по подбородку потекла слюна от одного только запаха свежего сырого мяса, которое они принесли.

Она бросилась вперед, и девушка, несущая в руках поднос с кусками вырезки, выронила его. Мясо плюхнулось на пол, забрызгав все кругом свежей кровью.

Забыв обо всем, не думая ни об унижении, ни о собственном достоинстве, Катаржина опустилась на колени и принялась есть мясо, руками запихивая его в рот и облизывая покрытые кровью пальцы.