Они шли вдоль закованной в лед реки и стоявших бесконечной стеной заснеженных деревьев, пока сумерки не сменились тьмой.

Яков шагал впереди, вокруг него носились белки. Катаржина продолжала держаться чуть позади. Чем больше она следила за белками, тем сильнее ей казалось, что Яков как-то управляет ими. Могли ли мелкие грызуны ему подчиняться? Ей вдруг вспомнилась крыса, которая забралась в ее номер в отеле.

Нельзя отрицать, что Яков был странным. Если он действительно истинный вампир, то должен обладать огромной мощью. Почему же он тогда совсем ею не пользовался? Он скитался по северу, притворяясь обычным кровососом, и брался за самую грязную работу, хотя мог попытаться объединить вокруг себя оставшихся вампиров и захватить власть. На допросе он утверждал, что ничего не помнит. Мол, спал, закованный в лед и землю, пока его ложе не раскопали олени в поисках ягеля. Врал ли он или говорил правду, это в любом случае было странно.

К вечеру поднялась метель. Небо закрыло ковром кружащегося снега, и им пришлось найти укрытие, чтобы не превратиться к утру в обледенелых снеговиков. Катаржина заползла под ветви разлапистой ели. Возле широкого ствола было сухо, снег сюда не попадал. Пахло хвоей и смолой.

К ней залез и Яков. Немного повозился, устраиваясь удобнее. Хоть он и был ожившим мертвецом, его тело тоже нуждалось в отдыхе, больше напоминавшем анабиоз, чем сон. Он улегся по другую сторону ствола, согнув длинные ноги и обхватив себя руками. Белки устроились подле него: одна у груди, а вторая и вовсе пристроилась на шее, обвив его, как воротником, пышным хвостом. Яков сомкнул веки. Вскоре его и без того слабое дыхание стало совсем тихим. Сердце билось еле слышно, качая по телу загустевшую кровь. Светлые ресницы подрагивали, словно ему снился сон.

Снаружи, за тяжелыми ветвями ели, прикрывшими их, словно шатер, выл ветер и валил снег, заметавший все и вся. Катаржина лежала рядом с врагом, не только своим, но и всего человечества, но отчего-то ей стало легко и хорошо. Будто все заботы развеялись, камень упал с ее шеи и больше не тащил на дно. Она закрыла лапами нос и провалилась в сон.

Проснулась Катаржина от того, что зашевелился Яков, пытаясь выбраться из-под ели. За ночь все кругом завалило, и ему пришлось разгребать снег руками, чтобы прорыть ход.

Первыми наружу выскочили белки и тут же запищали, словно предупреждая, что все хорошо, опасности нет. Затем, утопая лапами в сугробах, выскочила Катаржина. Она фыркала и отряхивалась от снежинок, запутавшихся в шерсти.

Яков вылез из их укрытия на четвереньках. Обтер грудь, спину и лицо снегом и потянулся, разминая плечи и спину.

– Хорошо-то как! – едва ли не пропел он.

Катаржина его восторгов не разделяла. Вокруг была темень, которая все больше ее угнетала. Мороз пролезал даже под волчью шерсть, заставляя опускать уши и прижимать к лапам хвост. За весь минувший день она ничего не ела, и становилось все сложнее терпеть голод. Он резал живот изнутри точно ножом. Еще немного, и она потеряет контроль, отдастся зверю и бросится на первого, кого ей удастся поймать. Она надеялась, что это будет не вампир, а хотя бы белки.

Сам Яков пока не выказывал желания утолить жажду свежей кровью. Но он же выпил целого офицера охраны в поезде. Может быть, убил и еще кого-то. Видимо, ему этого хватало.

Они вновь шли вдоль реки: Яков чуть впереди, Катаржина за ним.

Ночной мрак сменился сумерками, залившими все кругом мутным маревом. Солнце оставалось где-то за горизонтом, не желая подниматься. Под лапами скрипел снег. Яков каким-то образом шел по нему, не проваливаясь, словно вовсе ничего не весил. Катаржине же приходилось сложнее: ее лапы увязали, а нежное брюхо кусал холод.

На излучине реки ей повезло: она почуяла под сугробом сладкий душок зайца-беляка. Рыкнув, она бросилась в снег и принялась резво копать, чтобы как можно быстрее добраться до добычи.

– Эй, вы что там делаете? – поинтересовался Яков, подходя ближе. – Что-то учуяли?

Не обращая на него внимания, Катаржина продолжала рыть. Во все стороны летел снег, как от бульдозера. Вскоре аромат зайчатины сделался невыносим. Она заскулила, прижав уши. С клыков капала слюна.

Она уже видела зайца, жирненького, не успевшего еще согнать нагулянный за лето жир. Уже чувствовала сладость его крови и плоти на своих зубах. Еще мгновение – и ее клыки сомкнутся на его шее!

– Ой-ой, там заяц! – запричитал Яков. – Фу! Не троньте его! Нет!

Он схватил Катаржину поперек туловища и потянул назад.

Она зарычала. Ее зубы сжались на его руке, клыки скользнули по белой коже, такой прочной, словно та была отлита из металла. Она даже не сумела ее прокусить. Не оставила на нем ни царапины.

– Не троньте его, я же вам сказал! – не унимался Яков.

Глупый заяц тем временем пришел в себя и, высоко подпрыгнув, устремился прочь. Виляя толстым крупом с круглым хвостиком, он зигзагами понесся к лесу.

Катаржина рычала, безуспешно пытаясь вырваться из хватки. Яков навалился на нее грудью, и они рухнули в снег. Он сжал руками ее лапы, да так сильно, что вот-вот сломает.

– Все, успокоились? – поинтересовался Яков, когда Катаржина затихла.

Она тихо поскуливала, но не шевелилась. Ее сжирали досада, злость на дурацкого вампира и жгучий голод. Почему Яков такой сильный? Она была готова сожрать белок, но те испуганно взобрались на самые верхушки елей.

– Ну не плачьте, не надо! – Яков потрепал ее по ушам. – Если кушать хотите, то так бы сразу и сказали. Подождите.

Он спустился по крутому берегу к реке, встал на лед и, подняв ногу, ударил по нему пяткой. Вокруг побежали трещины. Яков опустился на колени и ударил кулаком – образовалась круглая лунка. Он лег на живот и просунул в нее руку. Катаржина стояла на берегу и непонимающе прижимала к голове уши. Она хотела есть, а он что творил?

Яков резко выпрямился. В руке он сжимал огромную рыбину. Та билась в его ладони, а ее жабры безостановочно вздымались.

Не выдержав, Катаржина рванула к ней, впилась зубами, разорвала на куски и, не жуя, проглотила. В человеческом обличье рыбу она не слишком любила, но выбирать не приходилось. Яков подкидывал ей все новых и новых рыб. Она пожирала их, чувствуя, как пустота внутри заполняется, как живот наливается долгожданной тяжестью.

Пока жевала, она удивлялась тому, как странно работает мышление Якова. Выходит, зайца ему было жаль, а рыбу нет?

Закончив, он уселся на поваленное дерево у реки и, подперев подбородок руками, принялся наблюдать за тем, как она ест.

Он не знал, зачем на самом деле он ей понадобился. Понятия не имел, что Катаржина везет его в Морнаво, чтобы вырезать сердце и отдать на изготовление лекарства отцу. Сейчас он наверняка думал, что помогает ей, хотя на самом деле позволил быть рядом убийце, уже занесшей над ним нож. Катаржина сделает все, чтобы доставить его к отцу. Она ни перед чем не остановится.

Почему-то ей стало жаль его. В конце концов, он выглядел почти безобидным, бестолковым, глупым, жалостливым и добрым. Даром, что выпил живьем офицера и, возможно, еще кого-то, о ком она не знала. Должно быть, раньше он видел в ней лишь красивую женщину, теперь – пушистого «волчка», и понятия не имел, что внутри нее кроется. Введенные в заблуждение ее внешностью, многие недооценивали ее. И все они жестоко жалели об этом. Яков еще не знал этого, но и его ждало то же самое.

Они пошли дальше и, прежде чем снова поднялась метель и все кругом заволокло беспросветной тьмой, преодолели довольно большое расстояние.

Катаржина насытилась рыбой и чувствовала себя гораздо лучше. Ей нравилось идти по лесу, пусть даже вокруг тьма и холод, рядом идет оживший мертвец, у которого она собирается вырвать сердце, а по пятам, скорее всего, следуют предатели, вознамерившиеся ее убить.

Ближе к ночи ею овладела новая тревога: она почти два дня провела в обличье волка и чувствовала, как сознание постепенно меркнет. Ей все тяжелее давались абстрактные, присущие людям мысли. Изнутри все яростнее прорывался волк. Катаржина понимала, что еще немного, и она полностью в нем растворится. Волк поглотит ее, заставит забыть об отце, долге и обо всем вокруг, и она отправится носиться по лесу, ловить зайцев и охотиться на оленей, пока не прибьется к волчьей стае и не понесет к весне выводок волчат. Если она хотела сохранить разум, то ей надо было принять человеческий облик как можно скорее.

В поисках ночлега они отошли в сторону от реки, и вскоре им на пути попался поваленный ствол исполинского дерева, полый внутри.

– Смотрите, похоже, это и будет нашим убежищем! – воскликнул Яков, осматривая дерево с таким восторгом, с каким Игнат глазел на новенький лакированный кабриолет.

Опустившись на колени, он ползком забрался внутрь. За ним, пища, бросились неугомонные белки.

Катаржина замерла, затем потянулась, чувствуя, как заходили кости, как потянулись мышцы и жилы. Превращение, как всегда, вышло немного болезненным, но после долгого пребывания в волчьем теле особенно приятным. Она выпрямилась. Мороз коснулся лишенной шерсти кожи. От разгоряченного тела повалил пар.

– А вы что это, не идете? – Яков высунулся из дерева, да так и замер на карачках, вылупившись на нее. Его глаза, и без того огромные, округлились, как два куриных яйца.

– Ты уж извини, но мне пора вновь стать человеком. Быть волком дольше опасно. Ты же не против?

– Я… Да… Нет! Да, как вам удобно! – Он замахал руками, забыв, что стоит на корточках, и чуть не повалился в снег. – Только вы так не замерзнете?

– Потерплю, я же все-таки не человек, – невозмутимо протянула Катаржина.

– А почему, когда я нашел вас снегу, вы были почти мертвой?

– Потому, что козел Домак влил в меня зелье, лишающее волчьих сил. Теперь со мной все в порядке. Ты так и будешь сидеть на проходе или дашь пройти?

– Ой, простите!

Яков отодвинулся в сторону. Опустившись на корточки, Катаржина пролезла в дерево. Внутри было тесно, тихо и темно. Пахло опилками и плесенью. Где-то рядом, укладываясь на ночлег, пищали белки. Они уже не так сильно боялись ее, как когда она была волком.

Катаржина легла, рядом с ней устроился Яков. Он не касался ее и словно врос спиной в нутро дерева. Она едва слышала его медленное дыхание.

Катаржина понимала, в какой щекотливой ситуации они оказались. Будучи оборотнем, она гораздо проще относилась к телесности, наготе и к удовлетворению первобытных инстинктов: если хотела, то прямо заявляла об этом, если нет, то также честно говорила.

Среди человеческих девушек существовал определенного рода интерес к мужчинам-оборотням и вампирам. Если первое Катаржина могла понять – те, внутри кого скрывался зверь, были гораздо более выносливыми и страстными, – то второе нет. Разделить постель с вампиром – все равно что воспылать похотью к мертвецу. Единственная разница в том, что вампиры могли продемонстрировать согласие и взаимный интерес.

– Так, скажу сразу, для общего понимая: секса у нас не будет, – на всякий случай озвучила Катаржина.

– Ну что вы такое говорите! Разве я бы, по-вашему, стал… – Яков завозился во мраке. Кажется, он разворачивался спиной, пытаясь отползти от нее подальше.

Катаржина прикрыла глаза. По телу разливалась приятная слабость. День был таким долгим и утомительным, что сон сковал ее мгновенно, и она провалилась в бархатную тьму.

Она проснулась от того, что по ней, как кони по ипподрому, скакали белки. Катаржина махнула рукой, пытаясь их согнать. Грудью она прижималась к чему-то теплому и мягкому, и ей совсем не хотелось вставать. Глаза слипались, внутренний голос уговаривал поспать еще.

– Панде Катаржина, не могли бы вы… – раздался рядом придушенный голос.

Она вздрогнула, осознав, что все это время использовала как подушку Якова. Отстранившись, она быстро обернулась и волчицей, на согнутых лапах, вылезла наружу.

Вокруг было все так же темно и холодно. Ночью шел снег, сгладивший их следы. Признаться, ей начала нравиться суровая черно-белая красота полярной ночи.

Следом из ствола выполз Яков с белками подмышкой. Судя по его лицу, он испытал облегчение от того, что она снова стала волком.

Они вернулись к реке и продолжили свой путь. Спустя пару часов остановились. Яков вновь пробил лед и выловил руками несколько крупных рыбин, чтобы накормить Катаржину, после чего они двинулись дальше.

У Якова на голове вместо шапки свернулась белка. Ее товарка носилась по елям, сбрасывая вниз пригоршни снега. Катаржина заметила, что белки словно сменяют друг друга: пока одна отдыхает, вторая носится по верхушкам, будто часовой на крепостной стене, высматривающий, не приближается ли к ним враг.

Катаржина и сама была все время начеку. Пару раз издалека доносился волчий вой, заставлявший ее вздрагивать и поднимать торчком уши. Им везло: это была всего лишь вышедшая на охоту стая обычных волков. Оборотни хитрее. Они бы не стали предупреждать о своем приближении воем. Они бы подкрались и напали в зловещей тишине.

– А знаете, я ведь уже был здесь раньше, – задумчиво протянул Яков, ступая по обледенелому берегу реки. – Когда меня раскопали олени, я долго бродил один по лесу и видел только ели и снег. Мне тогда казалось, что весь мир вымер и из людей остался только я.

Катаржина фыркнула. Она бы не причисляла вампиров к людям.

– И я долго, очень долго скитался в темноте, – продолжал делиться никому не нужными подробностями Яков. – Пока не вышел к этой реке. Я помню этот берег, и те камни, и эти странные елки с лысым стволом посередке. Я шел вдоль реки и вышел к деревне… Как странно возвращаться сюда спустя столько времени.

У Катаржины шерсть на загривке встала дыбом. Перед глазами ясно возникла картина: проснувшийся, голодный, отчаявшийся истинный вампир заходит в деревню, затерянную среди северных просторов. Что стало с ее жителями после такого?

Она наморщила нос, пытаясь вспомнить, не было ли за последние несколько лет новостей о жителях деревни, пропавших без вести, или растерзанных неведомым зверем, или выпитых до дна? Вроде нет. И все же она тревожилась. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Яков внезапно остановился, задрал голову и уставился на небо. Дремавшая у него на макушке белка начала сползать и, недовольно пища, попыталась зацепиться лапками за волосы. В конце концов ей удалось, и она осталась висеть на его волосах, покачиваясь из стороны в сторону.

– Глядите, – он ткнул пальцем в небо. – Какое чудо…

Катаржина прищурилась. Волчьи глаза хоть и были более острыми и лучше видели в темноте, для созерцания подобного не предназначены. Потянувшись, она обернулась человеком. Нагую кожу лизнул мороз, но она не обратила на это внимания.

Небо ожило. Оно струилось, переливаясь отблесками изумруда и бирюзы. Через прозрачную вуаль проглядывали звезды и луна.

Проведя столько времени в этих краях, Катаржина уже не единожды видела северное сияние, но каждый раз ее мысли были заняты другим: отцом, долгом, скукой, страстью, экзистенциальным ужасом крошечного зверька, оказавшегося в одиночестве в огромном и непонятном мире.

Сейчас вся эта шелуха спала. Она стояла, чувствуя босыми ногами снег и лед, дрожа на морозном ветру. Наслаждалась, поглощая каждое мгновение обрушившейся на нее красоты. Как странно: этот миг она разделила с тем, чье сердце почти не билось, кого она вела на смерть ради спасения самого близкого ей человека.

У нее на глазах выступили слезы – то ли от красоты увиденного, то ли от того, что ей вдруг захотелось все изменить. Прожить не эту жизнь, а другую: ту, где ей не придется принимать подобных решений и нести на плечах неподъемный груз. Но эта роскошь была ей недоступна.

Небо потухло, вновь став темным и пустым, испещренным провалами звезд и бледным ликом луны. Они продолжили свой путь и вечером вышли к деревне.