Яков двинулся к ней шаркающими шагами.

Катаржина замерла. Сопротивляться или не стоит радовать офицеров и сразу сдаться?

Склонившись, Яков протянул ей руку. Она не сразу поняла, что он хочет от нее, но все-таки вложила ладонь в его ледяные пальцы. Яков помог ей подняться и отошел в сторону. Не глядя на нее, он принялся возиться со своей рассыпавшейся косой.

– Чего ты ждешь? – Домак едва заметно выходил из себя. – Она твоя, я же сказал!

– Не думаю. Как же это моя, когда своя собственная? – ответил Яков.

– Ты что, не голоден?

– Голоден. Но я не пью человеческую кровь, только свинячью. И уж тем более не пью кровь оборотней. Вы, конечно, извините, но от вас псинами несет.

– Ладно, хорошо.

Домак на мгновение опустил голову, а когда снова поднял лицо, то Катаржина невольно вздрогнула. Его кожа посерела, лоб покрылся испариной, а глаза горели мрачной решимостью. Даже бывалые офицеры явно занервничали, переступая с ноги на ногу.

– Хорошо. Тогда я сделаю это сам! – Домак шагнул вперед, выхватил из-под шинели пистолет и направил стальное дуло на Катаржину. Она знала, что внутри пули из серебра.

Палец спустил курок, но прежде чем раздался выстрел, ее оттолкнул в сторону Яков. Он двигался так быстро, что с трудом можно было разглядеть его движения. В воздухе свистели серебряные пули. Яков уклонялся от них, словно от мячей во время игры в вышибалы. Он подскочил к одному из офицеров, обхватил его своими длинными руками и пронзил клыками горло – здоровый и крепкий мужчина не успел и пискнуть. Его кожа сдувалась на глазах, как протекший бурдюк с водой, пока Яков пил с шумными глотками. Все летевшие в него пули застревали в теле жертвы. Кожа Якова порозовела, стала упругой, как налитый соком фрукт. Отбросив пустую оболочку, которая совсем недавно была живым человеком, Яков шагнул к остальным офицерам.

Не глядя на разразившуюся в вагоне бойню, Катаржина ползла по пыльному полу. Сперва она спряталась за раскрытый саркофаг. Замерла, вслушиваясь в крики, хруст, звуки ударов и выстрелов за спиной. Сбоку от нее находилась тяжелая раздвижная дверь, запертая на щеколду. Вскочив на ноги, Катаржина бросилась к ней. О металл возле ее головы ударила пуля и, срикошетив, отлетела в сторону. Пальцы дрожали и не слушались, из-за зелья она была слаба, как простой человек. Наконец щеколда поддалась, и дверь со скрежетом отъехала в сторону. Не раздумывая ни секунды, Катаржина спрыгнула с несущегося поезда в холод и тьму.

Вокруг были лишь снег и ели, норовившие острыми ветвями выколоть глаза. Катаржина бежала вперед, утопая в сугробах, пока грохот поезда за спиной не стих. На нее еще действовало зелье. Она была слаба. Ее глаза стали совсем как у простого человека и не видели ничего в темноте вокруг. Кожу кусал мороз, пробиравшийся под тонкое платье. Она уже не чувствовала ног. Лодыжка нестерпимо болела – кажется, она вывернула ее во время прыжка, но сперва не обратила внимания из-за шока.

Катаржина не могла идти дальше. Ноги подогнулись, и она рухнула в снег. Села, обхватив руками плечи, дрожа и тщетно пытаясь согреться. Накатила сонливость: глаза слипались, веки стали такими тяжелыми, что она была не в силах их снова поднять. Ей вдруг все стало безразлично. Она больше не боялась смерти, не злилась, не ненавидела Домака и предавших ее офицеров. Она думала об отце, Игнате и матери. Вспомнилось, как они все вместе пили чай, сидя на веранде дома в Морнаво. В ветвях магнолии пел соловей, с моря дул теплый ветер, солнце медленно опускалось за горизонт… Катаржина сидела на коленях у матери, в руках сжимала любимую игрушку – куколку с медвежьими ушками. Была ли она счастлива еще когда-то? Наверно, нет. И стоило ли тогда жить? Все равно без сердца истинного вампира умрет и отец. Она останется одна, всеми покинутая, одинокая и нелюбимая, без защиты и крепкого плеча, на которое могла бы опереться. Пожалуй, без разницы, погибнет она сейчас или потом. Так хотя бы меньше будет мучиться.

Перестав сопротивляться, Катаржина прикрыла глаза и полетела в пустоту.

Катаржина проснулась от запаха еловых шишек и дыма. Она лежала на боку, глядя на горевший перед ней костер. Вокруг было темно, влажно и пахло землей и елями. Откуда-то со стороны задувал морозный ветер. Она чувствовала себя слабой и вялой, хотелось, прикрыв глаза, перевернуться на другой бок и поспать еще. Она тяжело вздохнула и приготовилась было провалиться обратно в сон, когда ее буквально подбросило при мысли о том, где она очутилась.

Катаржина распахнула глаза. Пламя костра сперва ослепило ее, но когда она привыкла, то сумела разглядеть сидевшую чуть стороне темную фигуру.

Они находились в чем-то вроде землянки. Одной стеной служил корень старой упавшей сосны – огромный, облепленный землей и глиной. На него опирались длинные палки с уложенными сверху еловыми ветвями.

– Вы проснулись, – сказал Яков. – Значит, с вами все хорошо?

Он сидел на земле, скрестив ноги, и теребил край косы. Блики огня играли на бледной коже и выступающих мышцах пресса и груди. Он до сих пор был в одних штанах и босой. Казалось, что мороз, обступивший со всех сторон, не доставляет ему никаких неудобств.

Катаржина села – нет смысла скрывать, что она очнулась. Она чувствовала себя гораздо лучше. Действие зелья, которым опоил ее Домак, прошло, по жилам текла горячая волчья кровь. Раны на спине, шее и руке, оставленные другими оборотнями, почти зажили. Она ощущала холод, но знала, что он ее не убьет.

– Как я здесь очутилась? – спросила она.

– Я вас нашел. Спрыгнул с поезда, пошел от путей и вдруг наткнулся на вас. Мне сначала показалось, что вы совсем мертвая, но потом заметил, что нет, дышите.

– Ясно, – протянула Катаржина.

Она села возле костра, обхватив руками колени. Ей хотелось спросить, что это за место. Сам ли он возвел это укрытие или нашел его уже готовым? И как он развел костер? Но сейчас это все не имело значения.

Она вспомнила, как в вагоне Яков обхватил руками офицера охраны – кажется, того звали Лехом, она точно не помнила, – впился клыками в его шею и принялся пить кровь. Пара секунд, и тот был обескровлен и мертв. Наверняка он и с ней так поступит, иначе зачем спас?

– Так вы хорошо себя чувствуете? – снова поинтересовался Яков. Видно, беспокоился, свежая ли ему достанется еда.

– Приемлемо, – ответила Катаржина.

Она не видела смысла тянуть. Лучше покончить со всем быстро.

– Хорошо. Если пойдете на юг, – он махнул рукой, указывая, где здесь юг, – то вернетесь к путям. Пойдете вдоль них и вернетесь к Хортску или дойдете до другого города. А если двинетесь на северо-запад, – он снова повел рукой, указывая направление, – то выйдете к реке. А там уж вдоль нее непременно доберетесь до какой-нибудь деревушки.

Он встал и двинулся к выходу.

– Эй, куда ты? – воскликнула Катаржина, схватив его за почему-то теплое запястье.

Ей следовало радоваться, что он уходит и не собирается пить ее кровь, но она понимала, что если упустит его, то потеряет последний шанс спасти отца.

– Вы дальше и без меня справитесь, – Яков попытался высвободить руку, но она упорно не разжимала пальцы.

– Зачем же ты меня спас?

– Не знаю. Мне, наверно, не следовало этого делать. Как-то само собой получилось. Думаю, это неправильно, когда толпа мужчин нападает на женщину. Хотя, если бы толпа женщин ополчалась на одного мужчину, это тоже было бы нехорошо. В любом случае здесь наши пути расходятся. Пустите.

Он все-таки вырвался и вышел из землянки.

Возможно, было бы разумней его отпустить. Катаржина вдруг вспомнила, как они вместе с Домаком без большого труда одолели Розу. Якова она бы победить не смогла – он в одиночку раскидал с десяток оборотней, вооруженных огнем и серебром. Абсолютно точно он был истинным вампиром. Она не могла дать ему уйти.

Катаржина быстро сбросила платье, чулки и обувь. Можно было завязать одежду узлом и надеть на шею, но она знала, что все равно потеряет ее по пути или истреплет и испачкает так, что уже будет невозможно надеть снова. Она бросила вещи в костер и закидала снегом. Во все стороны повалил густой пар.

Встав на четвереньки, Катаржина позволила внутреннему волку пробудиться. Она чувствовала, как он тянет ее за кости, мышцы, жилы, выворачивая их, меняя форму. Зрение стало еще более четким, но цвета померкли. Слух и нюх обострились во сто крат.

Катаржина выбежала из землянки. Разумеется, вампира поблизости уже не было. Она принюхалась, пытаясь поймать след. Проблема была в том, что Яков ничем не пах. От него не шел даже душок смерти и разложения, как от прочих вампиров. Ее спас запах крови, впитавшейся в ткань его штанов. Почуяв его, она уверенно взяла след и понеслась вперед через заснеженный лес.

Похоже, что был день. Небо посерело, словно из-за горизонта вот-вот должен выкатиться диск солнца. В этих краях в полярную ночь такое бывало лишь в полдень и пару часов после него. Единственное подобие дня, на которое можно было рассчитывать. Катаржину это не волновало. Волчьи глаза прекрасно видели и в темноте.

Пробежав через лес, она вышла к реке, затянутой льдом. Яков шел вдоль берега, как предлагал сделать ей. Она не стала подходить к нему слишком близко, вместо этого кралась по его следам. Ветер дул в ее сторону – значит, он не мог почуять ее запах.

Яков словно прогуливался: вертел головой по сторонам, иногда останавливался, чтобы поглазеть на живописный берег по ту сторону реки или на особо пышную, увешанную шишками елку. Из леса выскочили два меховых комка и принялись, стрекоча, носиться вокруг него. Катаржина не сразу поняла, что это за звери, но ветер принес запах мокрой шерсти и орехов. Белки! И откуда они только взялись? Зимой они должны были спать. С другой стороны, если были медведи-шатуны, то почему не быть белкам?

Зверьки носились вокруг Якова, то запрыгивая ему на плечо, то забираясь на голову. Он смеялся – кажется, его это забавляло. Отстав наконец от него, белки вскочили на ели и принялись носиться по ним из стороны в сторону вдоль берега, роняя с тяжелых ветвей снег и громко пища.

Катаржина следила за ними взглядом. Ее белки раздражали. Хотелось броситься за ними, схватить зубами, сжать тонкие шейки, растерзать и съесть. Катаржина облизнулась. Она была не против перекусить, но гоняться за белками утомительно, да и на дерево ей не залезть.

– Зачем вы идете за мной? Я же сказал, что тут наши пути расходятся!

Катаржина отвлеклась на белок и не заметила, как перед ней возник Яков. Он стоял, уперев руки в бока, и хмурил брови. Слабый сумрачный свет скользил по его обнаженным ключицам и бедренным косточкам, выглядывавшим из-под чуть сползших с бедер штанов.

Катаржина опять облизнулась. Она прижалась животом к земле, готовая защищаться или удирать, но Яков, похоже, и не думал нападать. Он все так же стоял и словно не знал, что ему делать. Катаржина рыкнула на него, но скорее от нервов, чем из злости.

– Уходите! – прикрикнул на нее Яков. – Прочь!

Он схватил пригоршню снега, слепил в плотный снежок и кинул в Катаржину – та отскочила в сторону, но и не думала уходить.

Присев на корточки, Яков принялся лепить снежки и кидать в нее. Катаржина отскакивала в сторону. Иногда, поддаваясь инстинктам, хватала снежки зубами, и они рассыпались в пасти, заставляя фыркать и чихать. Вокруг них носились верещавшие белки.

Яков кидался снежками, пока ему не надоело и он не осел на землю. Его грудь тяжело вздымалась. Он утер влажными от снега ладонями волосы и лицо.

Катаржина осторожно подкралась к нему и принюхалась. Почему-то она была уверена, что он не причинит ей вреда.

– Какая вы резвая! – сказал Яков, глядя на нее. – И знаете, как волчок вы нравитесь мне гораздо больше.

Катаржина рыкнула. Волчком ее еще ни разу никто не называл. Она знала, что ее человеческий облик пленял и покорял сердца. Мужчины сворачивали шеи, глядя ей вслед, а женщины косились на нее с неодобрением и завистью.

Ее волчий облик был другим. Конечно, тоже прекрасным – мало что может быть красивее и совершеннее дикого зверя. Но он и ужасал. Она была крупнее обычного волка, с серовато-бурой шерстью, желтыми глазами, сияющими во тьме, и рядом острых зубов, истекающих слюной, способных раздробить кость быка. Когда люди видели ее такой, они испытывали дикий, первобытный страх и забывали, как дышать.

Яков вдруг протянул руку и потрепал ее по голове.

– Какие у вас ушки мягонькие, – сказал он и улыбнулся. От улыбки его бледное лицо словно залило светом, а в серых глазах засияли искры.

Катаржина рыкнула, дернув головой – чтобы не наглел.

– Вам, наверно, страшно и одиноко в лесу? – предположил Яков. – И вы боитесь, что те вас догонят?

Катаржина тявкнула. Это можно было считать согласием, хотя Домак и его шайка предателей уже мало ее волновали. Им будет нелегко найти ее в бесконечном заснеженном лесу. Как только она доберется до ближайшего города или деревни, то вышлет телеграмму Игнату, и роли резко поменяются. Она снова займет место на верхушке пищевой цепи, а Домак и офицеры-предатели станут теми, кого травят и преследуют.

Якову об этом не следовало знать, как и о том, зачем на самом деле она за ним идет. Похоже, что он не только глуп, но еще и жалостлив. Эти качества часто идут вместе. Не все глупцы склонны к жалости, но каждый поддавшийся ей и позволивший собой управлять глуп.

– Ладно, тогда вы можете идти со мной, – разрешил Яков. – Но только пока мы не дойдем до деревни. Там мы с вами расстанемся. Ясно?

Катаржина снова тявкнула, давая понять, что все ей ясно.

– Вот и хорошо!

Яков поднялся и пошел дальше вдоль замерзшей реки. За ним, прыгая по ветвям заснеженных елей, бросились белки. Катаржина шла чуть в стороне, принюхиваясь и прислушиваясь к шорохам в лесу.

В одном Яков был прав: Домак просто так ее не оставит. Он предатель, поставивший все на карту. Если Катаржина спасется и расскажет о том, что он натворил, то и сам Домак, и его жена с детьми будут обречены. Он сделает все, чтобы этого не допустить. Ляжет костьми, но найдет ее, чтобы завершить начатое.

Ей не было страшно. Теперь она была готова. Если Домак явится, то горько пожалеет о том, что посмел пойти против нее.