БАШ

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ…

— Ты в порядке? — это первое, что я говорю, беря в руки телефон.

Прошлой ночью я смотрел телевизор с камнем в животе, пока Триппу помогали сойти с льда. Он не вернулся в игру, и я поддался инстинкту и отправил ему сообщение с вопросом, всё ли с ним в порядке.

Ему потребовался день, чтобы ответить, но он позвонил. И это уже что-то.

— Да. Я прошёл медосмотр. Сказали, что я в порядке. Немного помятый, но завтра вернусь на лёд.

Я слушаю, как мой сын вскользь рассказывает о последствиях грязной перекрёстной проверки, которой он подвергся, и испытываю незнакомое чувство. Это одновременно и желание защитить, и ярость. У меня сводит желудок, и я злюсь.

Хоть Трипп и взрослый, мне хочется пойти в штаб-квартиру лиги и потребовать объяснений, почему они позволяют так унижать своих лучших игроков.

— А этого громилу отстранят от работы?

Теперь он усмехается. В этом звуке смешиваются веселье и недоверие к моему требованию справедливости — как будто он ожидал от меня меньшего.

— Наверное. Я не могу представить, чтобы он не поиграл пару игр.

— Я бы поставил ему десять, — ворчу я, испытывая беспричинную ненависть к другому игроку.

Трипп снова смеётся.

— Ты упустил свой шанс, Баш, работая в службе безопасности игроков.

Я ворчу в ответ, всё ещё не впечатлённый.

— Я посмотрю новости, — вот и всё, что я отвечаю, поднимаясь в гору к дому Клайда. — Здесь у меня скоро сядет телефон, но ты держишься на связи, хорошо?

Между нами повисает пауза. В разговоре с ним всё ещё есть что-то нереальное. У него и так есть родители, с которыми нужно поддерживать связь, и я не могу отделаться от мысли, что ему, должно быть, неудобно добавлять ещё одного человека в свой и без того плотный график.

И всё же он отвечает: «Ещё бы». И это лишь немного неловко.

Прогресс. По крайней мере, так я убеждаю себя каждый раз, когда мы ведём более-менее нормальный разговор.

Связь обрывается именно там, где я и предполагал, и я еду по извилистой гравийной дороге, беспокоясь о Триппе и Клайде. Мысль о том, что он живёт здесь один с его нынешним состоянием здоровья, пугает меня.

Я никогда не знаю, что увижу, когда подъеду к маленькому бревенчатому домику. Сегодняшний день не стал исключением.

— Клайд, какого хрена ты делаешь?

Я смотрю, как пожилой мужчина ковыляет вокруг моего чёрного пикапа, с трудом наклоняясь, чтобы рассмотреть бог знает что.

— Попридержи коней! Современные дети такие нетерпеливые. — Он шаркает по снегу, и его упрямую челюсть покрывают жёсткие седые волосы. Он тяжело дышит, просто подходя к моему пикапу.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не броситься ему на помощь. Но дело в том, что Клайд не хочет никакой помощи. Убедить его пройти диализ было самым сложным делом в моей жизни.

Пассажирская дверь открывается, и он с кряхтением опускает своё невысокое тело на сиденье. У него жилистое, но крепкое телосложение, а кожа покрыта глубокими морщинами из-за долгих лет, проведённых на солнце (и из-за того, что он не верил в солнцезащитный крем). На самом деле странно, что у него проблемы с почками, а не с кожей. Но врачи заверили меня, что, если не считать почек, он здоров как бык.

Но я всё равно за него волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать. Я привязался к этому ворчливому старику.

— Чего ты ждёшь? Что я умру, пока ты будешь пялиться на меня? — Он скрещивает руки на груди и бросает на меня раздражённый взгляд из-под своей кепки дальнобойщика.

Я просто вздыхаю. Тот, кто считает, что со мной сложно иметь дело, пусть попробует помочь Клайду.

— Я жду, когда ты пристегнёшь ремень безопасности.

— Пфф. Мне не нужен ремень безопасности. Я вырос в машинах, где их вообще не было. И посмотри на меня. — Он широко разводит руками. — Я прекрасно себя чувствую.

Я хмурюсь.

— Думаю, наши представления о прекрасном могут различаться.

Губы Клайда дёргаются.

— Ты такой раздражительный. Всё ещё злишься из-за того, что пробил стену?

Вот об этом я говорить не хочу. Поэтому я не отвечаю. Я просто сверлю его взглядом. Он не тянется за ремнём безопасности, и моё терпение на исходе.

— Чёрт с ним, — бормочу я, включая заднюю передачу и перекидывая руку через спинку его сиденья, чтобы развернуться на длинной подъездной дорожке.

Если он отказывается пристегиваться, то я не собираюсь умирать на этом холме.

— О, так мы всё ещё делаем вид, что ничего не произошло?

Я сжимаю челюсти.

— Я ни хрена не делаю вид, Клайд. Я просто ругаю себя за то, что вообще рассказал тебе об этом.

Конечно, громкий шум и дыра в стене не остались незамеченными. Люди бросились врассыпную, в том числе и Сесилия. Так что, конечно же, Трипп тоже узнал.

Очевидно, я не мог признаться, почему так нехарактерно для меня сорвался.

Прости, я несколько месяцев был одержим твоей девушкой, упустил свой шанс, потому что в тумане бессонной ночи пропустил один чёртов номер, и теперь она никогда не будет моей.

Мне пришлось оправдываться, и я сказал, что не смог сдержаться из-за того, что столько лет ничего не делал. Это была не совсем ложь. Я был в отчаянии, но не поэтому сорвался и ударил кулаком стену.

Трипп выглядел потрясённым. Его мама развернулась и ушла — что было чертовски уместно. А Эдди попытался меня успокоить.

Я отдал Триппу его подарок и вышел, поджав хвост и оставив своё достоинство в туалетной комнате.

Я направился прямиком в аэропорт, чтобы вернуться домой, думая, что хуже уже быть не может. Но я ошибался. Потому что там, в терминале, я впервые за три года столкнулся со своей бывшей женой.

Она выглядела счастливой, здоровой, снова вышла замуж и была на большом сроке беременности.

Беременна. Она говорила мне, что никогда не хотела быть беременной. Она явно не хотела быть со мной.

Наше приветствие было коротким и неловким, и когда первый шок прошёл, эта встреча только глубже погрузила меня в пучину отчаяния, которую я уже называл своим домом. С тех пор я изо всех сил старался не анализировать свои чувства по этому поводу. И уж точно никому об этом не рассказывал. Даже Клайд не знал об этом.

Вместо этого я, возможно, снова начал бы жаловаться Клайду на другие вещи. На Триппа и Сесилию и на весь этот бардак, который начался с новой главы в моей жизни. А в самый отчаянный момент я, возможно, даже поделился бы с ним своим горем из-за бомбы замедленного действия в лице Гвен.

Возможно, наши с Триппом отношения были натянутыми после того, как я проделал дыру в стене его мамы, но благодаря упорству нам удалось наладить что-то вроде связи. Даже если мы говорим только о работе.

Работа — это безопасно. Личная жизнь — это рискованно. Гвен — это личное. И я чертовски не хочу говорить с ним о ней. Я даже не хочу думать о ней.

С ним.

Хриплый голос Клайда прерывает мои размышления.

— Тебе стоит ей позвонить.

Ей.

Мне даже не нужно спрашивать, о ком он говорит. Я усмехаюсь и закатываю глаза, разворачивая грузовик, чтобы ехать по просёлочной дороге.

Конечно, Клайд должен жить где-то в глуши — на склоне горы. Что-то вроде того, что за ним следит меньше камер. Как будто кто-то хочет следить за Клайдом и его ежедневными хлопотами по хозяйству.

— Ни в коем случае. Это было бы крайне неуместно.

— По мнению кого?

— Всех, Клайд. Всех. Особенно моего сына — её парня, с которым я пытаюсь поддерживать дружеские отношения. Я стараюсь не испортить с ним отношения окончательно, так что, возможно, лучше держаться подальше от этой бомбы замедленного действия.

Он шмыгает носом и откидывается на спинку стула.

— Мне кажется, этому маленькому хрену не помешало бы немного потрахаться.

Я тяжело вздыхаю, но ничего не отвечаю. Хуже всего то, что я с ним согласен. Хоть я и почти не знаю Триппа, очевидно, что он весь в свою мать. Он не такой уж плохой, но в нём есть гены избалованных детей, помешанных на имидже. Я понял это по тому, как он представлял меня людям и как они хлопали его по плечу со знающим видом.

Как будто он совершил настоящий подвиг, вернув меня в свою жизнь.

Честно говоря, мне было всё равно. Пусть говорят обо мне что хотят. Но подшучивать над Гвен из-за её пищевых привычек было всё равно что критиковать её тело исподтишка.

И это вывело меня из себя.

Потому что её чёртово тело. Я мечтал о нём. О ней. Я знаю, что не должен — особенно сейчас, — но моё подсознание вовсю мучает меня мыслями о том, что могло бы быть. Что я мог бы получить.

Клайд твердит о реактивных следах в небе, о том, как они опрыскивают горы химикатами, отравляя воду и животных. Он подозревает, что именно поэтому его почки в таком плачевном состоянии. Химические следы.

Я дал ему выговориться. Я мог бы объяснить с научной точки зрения то, что он видит, но он бы просто сказал, что мне промыли мозги и я с радостью верю каждой лжи, которой меня кормит правительство.

Он вполне заслуженно получил прозвище «Сумасшедший Клайд». Если бы кто-то и должен был носить шапочку из фольги, то это был бы он. Но мне это даже нравится. Мир вокруг меня может перевернуться с ног на голову, а Клайд просто… остаётся прежним.

И кто знает? Может быть, он прав. Может быть, я и есть тот идиот в этом уравнении. В последнее время мне определённо так кажется. Я — объект всех шуток. Вечный неудачник.

Я подъезжаю к главному входу в больницу, и Клайд неторопливо выходит из машины. Обычно он заходит внутрь, чтобы приступить к работе, а я ищу место для парковки, прежде чем вернуться и составить ему компанию. Такой ритм не сработал бы в летние месяцы, когда я постоянно в разъездах и тушу пожары. Но сейчас он работает.

Что-то в том, что он делает всё в одиночку, без поддержки, мне не нравится. Поэтому я продолжаю быть рядом с ним. Я обещал, что буду рядом, а если я в чём-то и постоянен, так это в верности.

Прежде чем захлопнуть дверь, он останавливается и оборачивается. Его водянистые голубые глаза сужаются, глядя на меня с большей проницательностью, чем он имеет право проявлять.

— Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, но я всё равно скажу. Так что слушай. То, что ты возбудился в пятнадцать и у этого парня половина твоей ДНК, не значит, что ты должен позволять ему относиться к тебе как к дерьму, пока ты постоянно изводишь себя из-за его существования. И, кстати, когда наступит конец света, его не пригласят в мой бункер. А тебя пригласят.

Затем он решительно кивает и хлопает дверью, оставляя меня в состоянии, похожем на смесь удивления и — как ни странно — привязанности.

•••

Боулинг пользуется успехом.

В кои-то веки.

И, полагаю, именно поэтому Уэст притащил нас всех в Роуз-Хилл-Рич, чтобы отпраздновать с «девочками», как он их называет. Рози, Скайлар и Тэбби разделились на пары с моими товарищами по команде, из-за чего я стал лишним в компании друзей.

То, что начиналось как обычный вечер с боулингом в компании Уэста и Клайда, стало чертовски организованным мероприятием. За последние несколько месяцев к нам присоединились ещё два постоянных участника, которых я не ненавижу. Форд, лучший друг детства Уэста, и Рис, бездомный, которого однажды привёл владелец местного бистро. Я мало что знаю об этом парне, но он мне очень нравится. Он не надоедливый и не задаёт кучу вопросов. Мы подружились, но в основном это выражается в том, что мы закатываем глаза, глядя на Уэста, и обмениваемся короткими сообщениями по делу.

Он напоминает мне моего друга Эммета, профессионального наездника на быках из WBRF. Он много путешествует, поэтому мы нечасто видимся, но когда встречаемся, то просто продолжаем с того места, на котором остановились.

Время от времени я получаю от него сообщение, в котором он спрашивает: «Ты ещё жив?» Я показываю ему большой палец вверх. А потом, пару месяцев спустя, я проверяю рейтинг на сайте WBRF и ругаю его за то, что он не на первом месте. В ответ он пишет «пошёл ты», и я снова показываю ему большой палец вверх.

В моих книгах это крепкие отношения. И, как и Эмметт, Рис не усложняет — за это я его и люблю.

Парни заходят в бар раньше меня, но замирают на пороге, потому что Дорис, владелица «Рича» и давняя барменша, кричит:

— Последний вопрос. Он может стать решающим, потому что сейчас у нас две команды с одинаковым количеством очков. Как называется группа единорогов? Стадо, отара, благословение или радуга?

Форд хмурится и шепчет:

— Какого хрена?

— О, благословение. Ну да, — говорит Уэст, закатывая глаза.

Я бросаю на него презрительный взгляд, но он только смеётся.

— Ты просто злишься, что думала о радуге, не так ли?

Я вздыхаю.

— Ты идиот.

— Счастливый, — подмигивает Уэст. Он переминается с ноги на ногу, как боксёр, и вытягивается в струнку, словно может разглядеть ответ отсюда. — Клянусь, Скайлар знает ответ. Она в теме. Когда они начали проводить викторины? И почему они должны мешать боулингу? Это было бы так весело.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это было бы не весело.

— Рози меня убьёт, если мы начнём врываться на девичники, — добавляет Форд.

Однако Уэста это, похоже, совсем не смущает.

Покачав головой, я поворачиваюсь и осматриваю бар, глядя на огромные окна от пола до потолка, выходящие на озеро. Если бы уже не стемнело, я бы увидел воду, горы и плавучий причал, который летом служит патио. Внутри горит тёплый свет, а стены украшены спортивными товарами. За каждым столиком сидят по четыре человека, между ними разбросаны маленькие карандаши и обрывки бумаги.

Рис, сидящий рядом со мной, смотрит на свою жену Табиту. Он и так не из робкого десятка, но когда его взгляд падает на неё, он становится ещё более напряжённым. От одного взгляда на них у меня возникает ощущение, что я вторгся в их личное пространство.

У меня сжимается сердце. Я понимаю, что упустил в своей жизни все важные события, связанные с семьёй. Не потому, что они мне не нравятся, а потому, что мне мешали на каждом шагу. Чтобы избежать дальнейшего отказа, я сосредоточился на карьере, и теперь мне кажется, что половина моей жизни пролетела мимо меня.

Глядя на этих парней, я чувствую, что упустил что-то важное. Чего-то, чего, как я не знаю, у меня никогда не будет.

Такое чувство, что этот корабль уже отплыл.

— Кто это? — спрашивает Форд, но я не обращаю на него внимания. Он недавно в городе и ещё осваивается. Я слишком погружён в свои мысли, чтобы обращать внимание на то, что говорят ребята. Но одно-единственное предложение Риса заставляет меня замереть.

— Это моя инструктор по йоге, Гвен.

Я резко поворачиваю голову к столу, и у меня внутри всё обрывается. Потому что, чёрт возьми, это та самая Гвен из аэропорта.

Гвен Триппа.

Сидит за столом с моими друзьями.

В моём городе.

Парни подкалывают Риса из-за занятий йогой, но я застыл, размышляя о том, почему она могла оказаться здесь. Что она задумала. Почему это продолжает происходить со мной.

Моё сердце нехарактерно для меня колотится. Я слишком стар для этого дерьма. Я стискиваю зубы, наблюдая за тем, как Гвен встает, чтобы впустить Тэбби обратно в кабинку. Когда Гвен садится рядом с ней, парни направляются туда, и я иду за ними, хотя боюсь снова встретиться с ней взглядом. Особенно после того, как я сорвался на вечеринке у Триппа.

Я стою неподвижно, пока происходит знакомство, и Гвен каждый раз любезно улыбается. Этот пленительный блеск в её глазах заставляет меня вспомнить, как я смотрел на неё поверх слишком сладкой «Маргариты». Затем наступает момент, которого я ждал, и Тэбби указывает на меня.

— Гвен, это Баш.

Я поджимаю губы, понимая, что не знаю, как она это преподнесёт. Как мы объясним, что знакомы? Меньше всего мне нужно, чтобы парни узнали столько подробностей о моей личной жизни, которая похожа на космическую шутку. Хорошо хоть, что Клайд сегодня не проболтается.

Гвен смотрит на меня из-под густых ресниц, её пухлые губы слегка приоткрыты, пока она нервно заправляет платиновые волосы за ухо.

— Да, вообще-то... Мы встречались.

Я не могу понять, мне кажется, или в баре внезапно становится тише.

Рози, невеста Форда, широко распахивает глаза, уже вцепившись в этот момент, как собака в кость. С ней нужно считаться — я знаю это, потому что она торговалась со мной, уговаривая взяться за подработку в межсезонье, которая мне была не нужна. Если она начнёт что-то вынюхивать, то рано или поздно всплывут все неприглядные подробности нашей с Гвен несостоявшейся связи.

— Так и есть?

Да. Рози звучит слишком заинтригованно, чтобы это было безопасно.

Так что я решаю спрыгнуть с корабля.

— Ага, — резко отвечаю я, стараясь не поддаваться под тяжестью чужих взглядов и в то же время не пялиться на Гвен. — Рад тебя снова видеть. Я пойду. Развлекайтесь, ребята.

И с этими словами я убегаю.

Как и подобает последнему трусу.