ГВЕН

После долгой и тревожной ночи, проведённой без сети, с неудаляющимся из-за непоколебимого пожара, препятствующим моему бегу, я перестаю ругать себя за импульсивность и эмоциональность и смотрю на самолёт надо мной.

Меня охватывает надежда. Как будто прыгаешь в прохладную воду в жаркий день. Это успокаивает, освежает, на глаза наворачиваются слёзы.

— Баш, — бормочу я, прижимая руку ко лбу и глядя на низко летящий над головой самолёт с логотипом провинции.

Облегчение, которое я испытываю при виде того, что, как я знаю, принадлежит ему, огромно и не похоже ни на что из того, что я чувствовала раньше.

Загрузив в свой грузовик все вещи, которые хоть немного напоминали мне о Клайде, я провела всю ночь, настраивая разбрызгиватели и шланги на участке Клайда в отчаянной попытке спасти его дом.

Я думала, что после засушливой весны деревья превратились в труху, но трава была такой же сухой. Пока я не начала её замачивать.

В какой-то момент я поняла, что, если мне придётся спасаться бегством, я смогу спуститься вниз по ручью пешком, и это приведёт меня в противоположную от пожара сторону. Но это было бы рискованно. Телефонная связь не работает, и я понятия не имею, куда иду, а ведь всё, что мне нужно, — это изменить направление ветра... и тогда за мной погнался бы чудовищный лесной пожар.

Когда я попыталась вернуться по дороге, которая вела сюда, я обнаружила, что огонь распространяется с обеих сторон. Я поняла, что если я заеду в тупик или наеду на поваленное дерево, то окажусь в ещё более затруднительном положении, чем сейчас.

В конце концов, взвесив все варианты, я применила метод, который используют, если в продуктовом магазине вы потерялись из виду у родителей.

Оставайтесь на месте.

Итак, я сидела в своём грузовике, пыталась медитировать, но у меня ничего не получалось. Я думала о Баше, о нашем споре и о том, на какой напряжённой ноте мы расстались. Это заставило меня осознать, насколько всё это было неважно по сравнению с чем-то настолько ужасающим.

Я не хочу сказать, что эти разногласия не имеют значения. Просто они кажутся гораздо менее важными, когда ты сталкиваешься с возможностью умереть и оставить любимого человека одного.

Я не беру назад свои слова, сказанные ему, но я много часов жалела о том, что ушла. Что я не присела на табурет и не дождалась его.

Что я оказалась достаточно храброй, чтобы остаться, что я не поддалась инстинкту бегства.

Он снова пролетает низко над нами, и я смотрю на него с замиранием сердца и слезами на щеках.

Вскоре к нему присоединяются ещё два самолёта, немного отличающихся по конструкции и размеру. Из динамика одного из них доносится голос, который велит мне сесть в машину.

Я машу самолёту в знак согласия и бегу к своему грузовику. Через несколько минут над нами проносятся самолёты, и по крыше начинает стекать жидкость. Капли стекают по моему лобовому стеклу. Я опускаю голову на подголовник и чувствую себя виноватой из-за того, что использую столько ресурсов.

Всё потому, что я — большое старое доброе сердце с импульсивным характером.

Но что сделано, то сделано, и я не собираюсь отказываться от спасения, которое преподносит мне Вселенная.

Время тянется бесконечно, пока я сижу в своём грузовике. Я то закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться, чтобы унять страх, то выглядываю, чтобы посмотреть, не изменилось ли что-нибудь.

В конце концов рев самолетов затихает, и всё стихает, слышен только треск пожара неподалеку. Моё внимание привлекает движение в конце подъездной дорожки, и на территорию въезжает компактная пожарно-спасательная машина.

Он останавливается прямо рядом со мной, и из него вылезает женщина — полицейский вместе с мужчиной, одетым так же, как и Баш, только на его футболке написано «Лесные пожары Альберты».

Он обходит машину спереди и подбегает ко мне, когда я опускаю стекло.

— Гвен? — спрашивает он.

— Да, это я, — говорю я, стараясь не дать волю наворачивающимся на глаза слезам. На его сердце вышита фамилия Итон, и я сосредотачиваюсь на ней.

— Я так рад, что мы тебя нашли, — улыбается он, и это, пожалуй, самая ободряющая улыбка на свете. В нём чувствуется уверенность и способность справиться с любой задачей, и от этого у меня на душе становится легче.

Он протягивает мне руку.

— Привет. Я Бо. Я здесь, чтобы помочь тебе. Что скажешь, если мы свалим с этой горы?

Я с благодарностью пожимаю ему руку через открытое окно.

— Звучит как действительно отличный план. Ты официально мой герой.

— Ах, не знаю, стал бы я заходить так далеко. Я только что приехал из провинции, чтобы помочь, и зашёл на станцию, чтобы послушать, как какой-то парень в одном из этих самолётов сходит с ума от радиопереговоров о том, как тебя найти. Я решил, что могу сделать крюк по пути на передовую.

Я вздрагиваю.

— Прости. Он что, ведет себя как кошмар?

Мужчина ухмыляется.

— Не-а. На его месте я бы был таким же из-за своей девчонки.

Я моргаю, слишком ошеломленная, чтобы найти ответ, но он, не смущаясь тишины, продолжает:

— Сможешь проследовать за нами вниз, или хочешь, чтобы я пересел к тебе?

— О, нет. Я смогу проехать за вами.

— Парни в воздухе расчистили дорогу, так что проблем быть не должно. На подъеме было нормально, но нам стоит спуститься, пока что-то не изменилось.

Я быстро киваю, тянусь к ключам и завожу двигатель.

— Тогда поехали.

•••

Когда дорога меняется с гравийной и извилистой на гладкую и асфальтированную, я с облегчением выдыхаю.

Впереди — красный грузовик, позади — пожар, и усталость накатывает на меня резко и сильно.

Впереди я замечаю блокпост — которого прошлой ночью не было — и две полицейские машины, перекрывающие дорогу, с мигающими огнями.

Прямо за ним я вижу черный пикап, который узнаю где угодно.

Облегчение охватывает меня при виде мужчины, который проступает в фокусе по мере моего приближения. Баш стоит, сцепив руки на затылке, его тело напряжено, и он смотрит прямо перед собой, словно пытаясь силой мысли материализовать меня.

Как только он замечает мой грузовик, он перестает метаться на месте и бросается ко мне.

Баш пробирается мимо машин и огибает баррикады, как только мы замедляем ход. Глаза у меня щипят, пока я смотрю, как он бежит ко мне. Сильный, стоический и чертовски взволнованный.

Как только я оказываюсь достаточно близко к баррикаде, я ставлю грузовик на парковку и открываю дверь, оставляя двигатель работать, и выхожу на асфальт.

За считанные секунды он оказывается здесь. Во плоти. Прямо передо мной.

Тянется ко мне. Притягивает меня в свои объятия, а я обвиваю руками его шею. Он прижимает меня к себе так крепко, что перехватывает дыхание. Мне даже всё равно. Это идеальное напоминание, что я жива.

Я вдыхаю его запах. И хотя воздух пахнет дымом, он пахнет собой.

Он пахнет лесом, деревьями, янтарем, бензином и домом.

— Мне так жаль, — плачу я, пока он прячет лицо у меня в шее.

Он ничего не говорит, но я чувствую, как он качает головой, сжимая меня в тисках.

— Мне так жаль, мне так жаль, — повторяю я заклинанием, не зная, что ещё сказать.

Он всё ещё молчит, но я чувствую влажность на своей шее, теплую струйку, скатывающуюся к плечу.

Удар под дых.

Я сжимаю его в ответ ещё крепче, прижимаюсь ближе, трусь щекой о него. Желая, чтобы я могла каким-то образом слиться с ним прямо здесь и сейчас, отменить причиненную боль и страх.

— Баш. Я не... Я просто... — Я отстраняюсь, желая найти нужные слова, но не зная, с чего начать.

Слезы склеили его ресницы, и они струятся по его грубо отесанным щекам и свежевыбритой челюсти.

Он смотрит на меня влажными глазами, скользит взглядом, словно проверяя, нет ли травм. Его руки следуют за взглядом, трепеща над моими руками и плечами. Словно ему нужно доказательство.

— Я в порядке, я в порядке, — говорю я. — Прости, но со мной всё хорошо. Обещаю.

Боже, видеть его таким разбитым разрывает мне сердце, и я должна объясниться.

— Я не знала. Когда я поднималась прошлой ночью, блокпоста не было. Я думала, что...

— Гвен. — То, как он произносит моё имя, останавливает меня. В его губах — мольба, полная стольких эмоций. — Это я должен извиняться. Я был не в себе, переутомлен и не в своей тарелке. Я не должен был позволить всему этому затуманить мне голову. Я просто до смерти боюсь всё испортить.

Я встречаю его темные, умоляющие глаза. Он сжимает мои плечи и слегка встряхивает меня, словно проверяя, действительно ли я стою перед ним. Он качает головой, и его взгляд пьет меня.

— Ты — чертова дикая карта. Непредсказуемая и не такая, как я ожидаю. Ты пугаешь меня до чертиков каждый божий день. Но сегодня — больше, чем когда-либо. Потому что я думал, что потерял тебя. — Его голос дрогнул. Моё сердце — тоже. — А я люблю тебя и даже не успел тебе этого сказать.

Моё сердце колотится, и слезы наконец катятся из моих глаз.

Он любит меня.

В этом нет ничего показного. Это не громкое признание, не поэтичное и не цветистое, но с ним в этом нет нужды. Всё с ним просто. Прекрасно в своей простоте.

Он сглатывает и быстро моргает, пытаясь и не в силах скрыть свои эмоции. Ещё одна легкая встряска.

— Никогда больше не пугай меня так. Никогда.

Слезы катятся по моим щекам, пока я быстро киваю.

— Я тоже люблю тебя. Правда. Давно. И я обещаю, что больше никогда не буду пугать тебя так. Обещаю.

Я наконец произношу слова, что были заперты во мне — не знаю, как долго. Слова, что я обдумывала, но никогда не анализировала глубоко. Может, потому что это казалось слишком... очевидным. Вроде: конечно, я люблю его. И конечно, он любит меня. Иначе зачем бы мы рисковали всем ради шанса, что у нас получится?

Он с облегчением вздыхает и снова сжимает меня в объятиях. И прямо за ним я вижу Триппа. Он наблюдает с пассажирского сиденья грузовика Баша, бледный как полотно. Он не делает попытки выйти из машины, но подносит руку ко лбу в едва заметном салюте.

— Я так чертовски сильно тебя люблю, — шепчет Баш, прижимаясь губами к моим волосам. Его руки скользят по моему затылку и спине, словно он должен почувствовать меня, чтобы убедиться, что я настоящая. — Я не знал, где ты. Ты могла умереть. Я мог потерять тебя. И я мог думать только о том, что в последний раз я сказал тебе, чтобы ты нигде надолго не задерживалась. Я велел тебе ждать меня, а потом велел уходить. И я... Гвен, ты нужна мне. Как воздух. Я... Я не могу дышать без тебя. Если ты уедешь в Коста-Рику, я поеду с тобой. Куда бы ты ни отправилась, я последую за тобой. Мне всё равно, где мы будем, лишь бы мы были вместе.

Я сжимаю его в ответ ещё сильнее, чувствуя, как мои собственные слезы впитываются в его рубашку. Он сказал это в пылу нашей ссоры, и я ни на секунду ему не поверила.

— Ладно, но то место, где я хочу быть, — здесь. С тобой. Я уже отказалась от той работы. Я остаюсь здесь. С тобой. Всегда. Ты нужен мне. Поэтому я не буду тебя ждать. Я буду жить с тобой.

Из его горла вырывается грубый, сдавленный всхлип, и он прячет лицо у меня на шее, позволяя мне держать его так крепко, как я хочу.

— Ты мои лаймы, Бэш. Я — текила. Мы с тобой? Мы будем до конца наших дней готовить маргариту, ладно?

Я чувствую, что он вот-вот ответит, как слышу за спиной голос Бо.

— Мэм, у вас в кузове марихуана?

Баш слегка отстраняется, наши влажные глаза нежно встречаются, и я пожимаю плечами.

— Прости, я не могла оставить детишек Майи.

Баш снова притягивает меня к себе, и сквозь слезы в моих волосах тонет его смешок.

— Как я и сказал, чертова дикая карта.

•••

Меня отвозят обратно в пожарное депо. Трипп забирает грузовик Баша, а Баш везет мой, и всю дорогу наши руки сцеплены над центральной консолью.

Первое время мы едем молча, а затем Баш наконец задает вопрос, который, я знаю, не выходил у него из головы с тех пор, как он узнал о моём исчезновении:

— О чем ты, черт возьми, думала, Гвен?

Я вздыхаю, мои глаза закрываются, а голова откидывается на подголовник сиденья.

— Я не думала. Я и так была на эмоциях после нашей ссоры, а потом Клайд был так разбит из-за того, что единственные воспоминания о Майе остались в его доме. Я легла спать. Я не собиралась ничего предпринимать. Но потом я не могла уснуть. Я думала о том, как постоянно переезжала с места на место и у меня нет по-настоящему ценных вещей, которые что-то для меня значат.

Его большой палец нежно гладит мою руку, и я продолжаю:

— А потом я подумала о Клайде, этом забавном старике, который кажется таким суровым и никогда ни о чем не беспокоится. Он проводит всё это время в одиночестве и, должно быть, действительно любил Майю, раз так и не смог двинуться дальше. И у меня разрывалось сердце. Я думала о тебе и обо мне, о связях, которые мы создаем в жизни, и о том, что у него, возможно, больше никогда этого не будет. Но у него есть те фотографии. И я просто поехала, не думая.

— На дороге не было блокпоста. Я доехала без проблем, собрала вещи в грузовик, а потом подумала: а что, если поставить несколько разбрызгивателей? Может, это спасет его дом. Я знала, что это истощит колодец, но…

Баш сжимает мою руку.

— Это действительно спасло дом.

— Что? — Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к Башу.

— Не знаю, понимаешь ли ты, насколько близко подошел огонь, но то, как ты промочила землю вокруг, определенно сыграло роль. Сейчас там оцепление, и я не могу ничего обещать. Но да, на данный момент ты спасла дом Клайда — и заодно сбрила лет десять моей жизни.

По моей щеке скатывается одинокая слеза, и я быстро смахиваю её. Облегчение. Я чувствую огромное облегчение.

Баш бросает на меня взгляд и продолжает:

— Я, блять, ненавижу, что ты пропала, — говорит он, — но должен признать, окажись я на твоём месте, я, возможно, поступил бы так же.

— Отлично. Значит, у нас обоих геройский комплекс, — поддразниваю я, когда мы поворачиваем к местному пожарному депо.

— Давай проверим, всё ли с тобой в порядке, — говорит он тоном, не оставляющим места для возражений.

И после этого меня выводят из грузовика и ведут в здание. Парамедик проверяет моё давление и пульс. Спрашивает, не ранена ли я, что, конечно же, не так. Но Баш всё равно крутится рядом, как чрезмерно опекающий телохранитель.

Он напоминает им проверить моё дыхание, проверить глаза, распинается о том, что вдыхание дыма может проявляться по-разному. Я уверяю его, что со мной всё в порядке, но пока мне не дали полное заключение, он не отступает.

И только когда парамедик уходит, мы замечаем Триппа, тихо стоящего в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Его взгляд скользит между нами, выражение лица нечитаемо.

Я опускаю взгляд, и внутри меня поднимается чувство вины. Баш открывает рот, чтобы что-то сказать, но его сын опережает его.

— Слушайте, — говорит Трипп, и его шаги мягко шаркают по полу, пока он движется к нам в почти пустом помещении. Только раскладной стол и соответствующие ему складные стулья заполняют пространство. — Я должен перед вами обоими извиниться.

Мы с Башем смотрим на него, удивленные этими словами.

— Если честно, я почти не знаю никого из вас. Баш, мы с тобой почти не проводили времени вместе. А ты, Гвен, права — между нами никогда не было ничего серьезного. И я позволил какому-то дурацкому чувству соперничества заставить меня вести себя как идиот. Этот год был... — Он фыркает со смешком и на секунду отводит взгляд, быстро проводя рукой по носу. — Сложным. Во многом запутанным. Но, Баш, я наблюдал за тобой сегодня, и тут не было ничего запутанного. Ты без конца звонил. Ты метался. Ты кричал. Ты использовал свои связи. Ты нарушал протокол — и всё это, просто чтобы вернуть Гвен. И это... это не то, что я когда-либо испытывал, даже притворно. И более того, это не то, во что я бы когда-либо захотел вмешиваться.

Теперь он поворачивается и смотрит на меня.

— Гвен, ты замечательный человек. Это я о тебе знаю. И мне бы хотелось знать, каково это — любить кого-то так, как Баш явно любит тебя. Так что я просто хочу, чтобы вы оба знали: у вас моё благословение. Я не злюсь. Но я... — Он замолкает и поднимает руку, задумчиво потирая подбородок.

Я не могу не заметить травинки сена, торчащие на его дорогом спортивном костюме, и мне интересно, чем он занимался, ведь он никогда не позволил бы себе выглядеть менее чем безупречно. Но сейчас он, кажется, не придает этому значения. Он сосредоточенно ищет слова, чтобы выразить свои мысли.

— Я собираюсь... не знаю. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этому. Привести мысли в порядок. Я хочу, чтобы всё было в порядке, но, возможно, мне потребуется мгновение, чтобы смириться со всем этим.

Мы оба смотрим на него в недоумении. Не знаю, как Баш, но я точно не ожидала такого от Триппа.

— Спасибо, Трипп, — тихо говорю я.

Баш кивает в знак согласия.

— Спасибо тебе, Трипп. И спасибо за твою сегодняшнюю помощь. Ты действительно проявил себя. Я знаю, что у тебя уже есть отец, который гордится тобой, но если ты хотел, чтобы какой-то незнакомый тебе парень тоже гордился тобой, что ж, твои мечты сбылись.

Трипп издает сухой смешок и закатывает глаза.

— Я принимаю это. Но ты, знаешь ли, не такой уж случайный. Второй папа, возможно, будет неплох. Со временем.

Баш улыбается, выглядя слегка переполненным эмоциями в этот момент.

Но, конечно, Триппу приходится сбалансировать это, добавив:

— Гвен, я никогда не буду называть тебя мамой.

Я расхохоталась, не в силах сдержать смех из-за усталости и выброса адреналина.

Трипп ухмыляется и машет рукой.

— Я ухожу. Посмотрю, не нужна ли помощь на ферме. Вы двое… Не знаю. Развлекайтесь. Или что-то в этом роде, наверное.

Его лицо морщится от неловкости, и он разворачивается, оставляя нас смотреть ему вслед. В тихой комнате слышно только наше дыхание. Из-за двери доносится шум общественного центра, напоминая о том, что за пределами этого «пузыря» всё ещё кипит жизнь.

Неожиданно Баш опускается передо мной на колени. Он кладёт голову мне на колени и обхватывает руками мои икры, глубоко и тяжело вздыхая. Я склоняюсь к нему и провожу пальцами по его волосам. От него пахнет дымом и машинным маслом, а мягкая щетина на моих пальцах дарит ощущение комфорта. Он успокаивает меня.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свою тревогу.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свои сомнения.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свои страхи.

Потому что, когда Баш рядом, мне ничего не страшно.

— Я больше никогда не убегу, ясно? — говорю я, надеясь, что он поймёт, что я имею в виду.

Я чувствую, как он кивает головой у меня на коленях.

— Хорошо, потому что я тебя никогда не отпущу.