ГВЕН

С тех пор, как Баш вернулся домой, я пребываю в невыносимо прекрасном настроении.

Тот вечер, проведенный рядом с ним, и тот день, когда мы дурачились на крыльце, породили между нами новое чувство товарищества.

Как будто он наконец раскрылся, и теперь я не могу не чувствовать совершенно новый уровень привязанности к нему. К нам. Или, ну, к идее нас.

В тот вечер я не стала искушать судьбу после того, как наблюдала, как Баш курит — впервые, как я полагаю, за последние несколько десятилетий. Когда мы вернулись в дом, он умял миску куриного супа с лапшой, затем свежеиспеченное печенье… а потом ещё и миску чипсов.

После полноценной атаки жора он прошёл до мягкого дивана в гостиной, плюхнулся на него и отрубился. Он проспал три часа, и я знаю это, потому что постоянно проверяла его. Я накрыла его спящую фигуру пледом, с удивлением отмечая, насколько моложе он выглядит во сне, без суровой складки на лбу.

Когда он проснулся, он выглядел более отдохнувшим, чем с утра. И видеть его улучшение позволило мне со спокойной душой уйти в студию на вечерние занятия.

Даже сегодня моё прекрасное настроение не покидает меня. Отчасти потому, что, когда я вчера вернулась с работы, из-под двери комнаты Баша доносились звуки моего любимого плейлиста с поющими чашами, а в воздухе витал аромат лавандового масла.

Ранее я отправила ему ссылку на плейлист и оставила на его прикроватной тумбочке свою колонку и масло — на всякий случай.

Тот факт, что Баш ими воспользовался, не должен был вызывать у меня такого тепла. Это было так незначительно, так просто. Но это ощущалось как нечто большее. Как будто он не считает меня нелепой или чокнутой. Как будто он ценит те методы, которым я его научила.

Как будто он ценит меня.

Я ушла в свою комнату с глупой ухмылкой на лице, хотя большая часть меня искушалась забраться в кровать к нему. Спать рядом с Башем было так спокойно, как, кажется, я никогда не испытывала прежде.

Это была тихая близость, умиротворяющая связь. Нечто большее.

Всё с Башем всегда было таким, с самой первой нашей встречи.

А сейчас я готовлю студию к утреннему занятию, разум всё ещё зациклен на мистере Высоком, Смуглом и Красивом.

Я раскладываю блоки и ремни на каждом месте, с полностью готовым планом урока в голове, а затем подхожу ко входу, чтобы поприветствовать студентов, когда они будут заходить.

Один за другим знакомые лица проходят через дверь — все они часть постоянной группы, которую мне удалось собрать. Пока я не оказываюсь смотрящей в глаза того, кого уж точно не ожидала здесь увидеть.

Баш.

Мой рот приоткрывается и снова закрывается.

— Что... — я замолкаю, качая головой, а губы сами растягиваются в улыбку. — Что ты здесь делаешь?

То, как его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на бедрах, талии, груди, заставляет всё моё тело гудеть. Для кого-то, кто потратил столько лет, пытаясь увидеть красоту в своем теле, мне совсем не нужно стараться с Башем.

Он пожимает плечами, оглядывая студию так, будто видит ее впервые, оценивая безделушки на полке в углу.

— У меня сегодня утром был звонок с психологом из ассоциации пожарных, и он предложил несколько способов успокоить нервную систему. Йога была одним из них. — Его взгляд возвращается ко мне. — Я сказал, что знаю одного из лучших преподавателей в округе. Решил попробовать.

У меня болят щёки от того, как широко я улыбаюсь ему в ответ.

— Да?

— Да. Пока что каждый твой совет помогал мне чувствовать себя лучше. Так что держу пари, этот тоже сработает.

Я хихикаю. Да, Баш вызывает у меня легкое головокружение.

Теперь он сжимает руки, и в его чертах мелькает неуверенность.

— Я ещё хотел воспользоваться моментом, чтобы... — Он проводит рукой по бороде. — Извиниться.

— За что?

— За то, что был несговорчивым. За то, как я разговаривал с тобой с тех пор, как ты переехала. Сегодняшний звонок помог мне осознать, что это назревало давно. Что я был не в себе. И что я вымещал изрядную долю своей тревоги на окружающих.

Я моргаю, не желая его перебивать. Хотя мне хочется сказать ему, как это сексуально — слышать его извинения. Слишком много людей ходят по свету, никогда не рефлексируя над своими поступками, не признавая их и не признавая свою неправоту.

— Мне ненавистно, как я говорил с тобой в некоторые моменты, и я хотел сказать, что планирую стать лучше. Работать над всеми этими... — Его рука сжимается в подобие когтя, и он вращает ею у своей груди, а его губы искажаются, словно от отвращения к словам, которые он сейчас произнесет. — Работать над всеми этими... чувствами.

Я снова моргаю. Потом киваю. Но ничего не говорю. Честно говоря, я боюсь, что если я заговорю, то рассмеюсь над тем, с каким ужасом он выглядит, столкнувшись с необходимостью разбираться с чувствами.

— Я вел себя как мудак. Я был не в себе. Особенно в ту ночь с енотом.

Я киваю. Насчет енота он и правда был мудаком. Но тогда же он и целовал меня так, что я забыла обо всем на свете, и эта часть вошла бы в книгу рекордов.

То взаимодействие нельзя было назвать здоровым, но некоторые его моменты были чертовски незабываемы.

— Да, но, возможно, тебе не стоит извиняться за всё, что случилось той ночью.

Одна из его бровей насмешливо взлетает, и он наклоняет голову почти что многозначительно.

— Безусловно, есть моменты той ночи, о которых я ни капли не сожалею.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я окидываю взглядом холл вокруг нас, задаваясь вопросом, не наблюдает ли кто-нибудь за нами или не подслушивает, проходя мимо.

Баш не колеблется ни секунды; он продолжает говорить так, будто не заставил меня разгорячиться от одного простого предложения.

— Я сорвался, и ты этого не заслужила. Поэтому я прошу прощения. Если ты хочешь быть Гвен Доусон, матерью енотов, то я не буду тебе мешать. Я поддерживаю тебя в этом начинании. В моём доме тебя будут видеть и слышать. И ты можешь дружить с грызунами-переростками, которые могут быть переносчиками болезней, а могут и не быть. Я не буду тебя осуждать.

Я наклоняю голову, давая понять, что не совсем ему верю.

Тяжело вздохнув, он качает головой и поднимает руку в знак поражения.

— Сильно.

Я широко улыбаюсь.

— Да, так уже правдоподобнее.

— Ладно. Хорошо. Я не буду сильно тебя осуждать.

— Спасибо. Я ценю это. И твою честность. И даже твоё мягкое осуждение. Будь ты слишком восторженным насчет этого путешествия в чувства, это было бы тревожным звоночком.

В ответ на этот укол он закатывает глаза и затем движется дальше, позволяя немного цинизма вернуться в его речь. И я этому рада. Эта фирменная ехидность теперь часть его обаяния.

— Ладно, пошли растягиваться и всё такое.

Я фыркаю и беру его за руку — достаточно долго, чтобы ободряюще сжать её, пока веду его по коридору.

— Пошли готовить тебя к растяжке и всему такому.

Как только мы оказываемся в классе, я веду его в угол рядом со своим ковриком, чтобы иметь возможность помочь ему, чем смогу. Я разворачиваю для него один из фиолетовых ковриков студии — это часть моих постоянных усилий, направленных на то, чтобы он чаще видел фиолетовые вещи, — и помогаю ему принять простую позу, пока остальные ученики ищут свои места.

Проводя занятие, я стараюсь не сосредотачиваться только на Баше. Я начинаю с дальнего конца класса, поправляю позы, шёпотом напоминаю, что нужно сделать вдох или перестать задерживать дыхание, расслабить спину.

Когда я подхожу к Башу, что-то в том, что я вижу его здесь — пытающегося, открытого к тому, чтобы попробовать, — пронзает меня прямо в сердце.

Я знаю, что он делает это ради себя, но мне кажется, что он делает это и ради меня.

В любом случае это делает его ещё более привлекательным в моих глазах. Вот что отличает его от других. Это доказательство того, что он верит в меня и в то, чем я зарабатываю на жизнь. Я не должна хотеть его одобрения, но, чёрт возьми, как же приятно его получать.

Когда он переходит в позу Собаки мордой вниз, я позволяю своей ладони скользнуть вдоль его позвоночника. Его плечи зажаты, и я мягко надавливаю между лопатками.

— Освободи пространство здесь, между лопаток, и опусти подбородок, — шепчу я, прежде чем сделать легкий круговой жест рукой у него на спине.

Он вздрагивает.

Слишком уж просто прикасаться к нему здесь, не скрываясь.

Под предлогом проверки его позы, я позволяю рукам свободно скользить. В конце концов они оказываются на его бедрах, выравнивая их.

— Расслабь поясницу. Если растяжка слишком сильная, можешь согнуть колени, сделать глубокий вдох и затем снова вернуться в позу. Со временем ты сможешь опустить пятки на пол.

Он фыркает, но ничего не говорит. На самом деле, всё, что он делает, — это старается. Каждый раз, когда я обхожу зал и возвращаюсь к нему, его дыхание становится ровнее. Его мышцы — чуть более расслабленными. Вся его аура — более спокойной.

— У тебя отлично получается, — шепчу я.

Он усмехается и качает головой, словно не веря моим комплиментам.

Но для меня это не имеет значения. Я продолжаю хвалить его при каждом удобном случае, с удовольствием говоря, какую прекрасную работу он проделывает. И чем больше я это делаю, тем больше понимаю, что сначала неправильно истолковала его реакцию. Она не пренебрежительная. Она... застенчивая.

Словно он не знает, как принимать комплименты — или не верит им. Я думаю, если я буду продолжать их делать, однажды он начнет мне верить.

В конце занятия мы переходим в Шавасану, и, совсем как Клайд, Баш засыпает.

Пока остальные ученики расходятся, он наконец просыпается. Не желая пялиться на него, как одержимая фанатка, какой я и являюсь, я переключаю внимание на прощание с каждым уходящим.

Бри, одна из моих любимых учениц, подходит ко мне. В её движениях теперь легкость, которой не было, когда она только начала заниматься йогой со мной. Тогда её энергия была сплошным хаосом, болью разрыва и печалью, но со временем она обрела равновесие, и от вида её в лучшем состоянии моё сердце наполняется радостью.

Насколько я знаю, ей пришлось пережить многое. Она была не в лучшей форме, но никогда не переставала пытаться. А стремление стать лучше — одно из самых ценных качеств в человеке.

Так что в моих глазах Бри — настоящая крутышка.

Она смущенно улыбается и протягивает мне небольшую коробочку, перевязанную изящным бантом.

— С днем рождения заранее, Гвен, — говорит она. — Я знаю, что завтра у тебя нет занятия, поэтому хотела передать сегодня. Этот год был для меня тяжелым, но твои уроки стали для меня лучикм света. Надеюсь, ты знаешь, как сильно ты меняешь жизни людей к лучшему.

Глаза наполняются слезами, когда я беру подарок и обнимаю её хрупкую фигурку.

— Спасибо, Бри, — это всё, что я могу выговорить сдавленным от эмоций голосом.

Отступая на шаг, я сжимаю её плечо, всё ещё с влажными глазами, и улыбаюсь.

— Хорошо проведи свой выходной, — говорит она, ласково потирая мою руку. — Увидимся в выходные.

— Отлично. Тогда до встречи, — отвечаю я, провожая взглядом, как она тихо выходит из зала.

Когда я поворачиваюсь назад, Баш остается единственным учеником в зале. Он стоит на коленях на коврике, руки сложены на коленях, лоб нахмурен.

Увидев, что я повернулась к нему, он поднимает подбородок, и его темные глаза скользят по моим, согревая меня с головы до ног. Его выражение — смесь растерянности и решимости.

— Ты не сказала, что завтра твой день рождения.

Я отмахиваюсь.

— Потому что это не такое уж важное событие.

Дни рождения всегда оставляли у меня неприятный привкус, и я не жду их с нетерпением. Обычно я использую этот день для размышлений, практики благодарности и осмысления того, чего хотела бы достичь в грядущем году. И что я редко признаю вслух — мой день рождения обычно заставляет меня скучать по родителям.

Баш встает, качая головой, и его тон снова становится слегка угрюмым.

— Нет, Гвен, это важное событие.