БАШ

Я распахиваю парадную дверь, подавляя нарастающее раздражение от того, что какой бы ни был гость, он отрывает меня от Гвен. Они прерывают важный разговор, и я готов послать их к черту.

Но шок парализует меня, когда я оказываюсь лицом к лицу с собственным сыном.

— Трипп, — безразлично произношу я, окидывая взглядом его повседневный наряд: джинсы, простой серый худи и бейсболка.

Он неловко переминается с ноги на ногу, засунув руки в передние карманы джинсов.

— Привет. Прости, что вот так внезапно. Я просто... У меня освободилось расписание, а я знаю, что тебе делали операцию, вот и подумал заскочить проведать.

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, скрывая шок от его появления и подбирая слова, отличные от «ты чертовски неудачно выбрал момент».

— Ну, ты же знаешь, как я обещал, — добавляет он для ясности.

— Без предупреждения? — спрашиваю я и тут же подмигиваю, надеясь скрыть нотку обороны в голосе. Потому что меня мгновенно поглощает чувство вины.

Он добродушно усмехается.

— Не знаю, чувак. Так как-то проще получилось. Без лишнего давления и всего такого. Я стараюсь, ладно? Всё думал, что я бы хотел быть рядом с родителями, так что... — Трипп замолкает, пытаясь скрыть смущение. — Я знаю, что мы не особо близки, но... Я могу проведать тебя, да?

Родители. Слово, в которое я не вхожу, и вряд ли заслуживаю его после своего поведения.

— Да, конечно.

Если не считать, что я только что предложил твоей бывшей в следующий раз прийти посмотреть, как я дрочу, так что в любой момент, кроме прямо сейчас?

— Могу я войти? Или, может, сходить куда-нибудь выпить кофе? Не знаю, что тебе удобно. Я снял номер в городе на пару ночей. Подумал, ты, наверное, ещё восстанавливаешься, и хотел сделать всё как можно проще для тебя.

Проще? Нет ничего простого в том, чтобы объяснить ему, что его бывшая живет в моём доме — уже несколько недель — и я не сказал ему об этом, хотя была возможность. Я думаю о Гвен, пьющей кофе на кухне, и мою грудь сжимает. Одна часть меня рада, что он здесь, разговаривает со мной. Другая — в ужасе от необходимости объясняться.

Его широкие, искренние глаза пронзают меня прямо в сердце. Он здесь, он старается. А я, черт возьми, всё снова порчу. Я открываю дверь шире и отступаю в сторону, готовясь дать смутное и неточное объяснение тому, с чем он сейчас столкнется.

— Слушай, ты должен знать, что...

— Ладно, ты слишком затянул... — доносится голос Гвен, и она появляется из-за угла в прихожей, но замирает на полпути, когда её взгляд падает на Триппа.

Блядь.

Трипп застывает на коврике у входной двери, руки бессильно свисают по бокам, пока он разглядывает её.

— Гвен?

Она просто смотрит на него, как олень в свете фар — круглое лицо побледнело, полные губы слегка приоткрыты, даже глаза кажутся бесцветными в этот момент.

— Трипп?

Голова Триппа наклоняется.

— Что ты здесь делаешь?

Его взгляд перескакивает на меня, скорее с недоумением, чем с обвинением.

— Именно это я и собирался тебе объяснить, — начинаю я, желая поскорее всё прояснить. — Гвен случайно оказалась в городе, потому что взяла на себя управление студией йоги, пока владелец был в отъезде. Но потом она познакомилась с Клайдом — человеком, которому я пожертвовал свою почку, — и стала помогать ему с делами, пока он болел. После операции он переехал сюда, чтобы быть поближе к больнице, и она приехала вместе с ним. Чтобы заботиться о нём.

Я делаю вдох, закончив своё долгое, многословное объяснение. Боюсь, оно прозвучало неуклюже. Потому что так и было.

— Прости. — Трипп переводит взгляд между нами, пальцем показывая туда-сюда. — Вы сейчас живете вместе?

— Да. — Гвен отмахивается рукой. — Но почти не пересекаемся. Как корабли в ночи и всё такое. Я просто попросила Баша принести лекарства Клайда из моей машины, чтобы разложить их, и мне стало интересно, почему он так долго.

Я знаю, что она лжет. Но она ничего не выдает, разве что улыбается, возможно, чуть слишком ярко. Потом она обходит нас, словно мы стоим у неё на пути, и тянется к своей связке ключей на стене у прихожей.

— Я сама всё сделаю. Вы тут веселитесь. Просто делайте вид, что меня тут нет!

С этими словами она машет рукой через плечо, надевает шлепанцы и выскальзывает за парадную дверь.

Оставляя меня разбираться с Триппом.

С Триппом, чей изумленный взгляд прикован к Гвен, пока она спешит по подъездной дорожке.

•••

— Я не ожидал её увидеть, а теперь... Сталкиваться с ней лицом к лицу — и думать, что, может, стоит попробовать снова. Понимаешь? Я всё ещё чувствую, что между нами, возможно, что-то осталось.

Я сижу напротив своего отчужденного сына, потягиваю газированную воду, которая мне на самом деле не нужна, — просто чтобы занять чем-то руки. И своё лицо. Потому что я почти не могу смотреть на парня.

Он провел день у меня дома, и я показал ему свои владения. Черт, я даже вывез его на взлетную полосу, достал свой старый самолет и поднял его в воздух.

Я не знал, что ещё с ним делать, но после нашего странного телефонного разговора о моей работе летчика-пожарного я усвоил: мальчишкам нравятся самолеты. И полёт прошёл на ура. Живописный вид на долину и горы раскинулся под нами, и он, казалось, был искренне впечатлен. Возможно, даже немного потрясен тем, чем я занимаюсь.

Но теперь мы сидим в «Риче», пьём и закусываем, и он изливает мне душу, словно я его доверенное лицо.

На тему Гвен.

Видимо, я сегодня слишком хорошо справился с ролью отца, потому что после месяцев скупого общения он, кажется, горит желанием рассказать мне всё на свете.

Например, о своих неразрешенных чувствах к женщине, которая живет под моей крышей. К той, что смотрела, как я дрочу, думая о ней, меньше двадцати четырех часов назад. К своей бывшей девушке. К той, которой я предложил в следующий раз просто попросить, если захочет посмотреть, — за считанные секунды до того, как он постучал в дверь.

Это называется — неловкая ситуация.

Но что ещё хуже — это называется — чувствовать себя полным дерьмом.

Да, я, Себастьян Руссо, чувствую себя огромной кучей дымящегося собачьего дерьма даже за то, что подумывал перейти ту грань с Гвен.

Это было бы так, как если бы случайный парень встречался с моей бывшей. Если только я сам по ней не сох.

Это были слова Риса. И я много о них думал. Именно эти слова начали прокладывать в моём мозгу путь к мысли, что между мной и Гвен, возможно, всё может быть нормально.

Но та часть про «если только я сам по ней не сох» меня действительно подвела.

— Но сегодня у тебя дома она даже не показалась. — Он похож на грустного щенка, уныло уставившегося на пинту золотистого пива.

— Вы общались после расставания?

Вопрос звучит поддерживающе, но на самом деле я задаю его лишь из собственного болезненного любопытства. Спрашивать Гвен о распаде их отношений казалось неуместным, но выудить детали у Триппа кажется проще, хоть и несколько неприятнее.

Он с шумом хлопает ладонью по столу, выпрямляется и смотрит на меня.

— В том-то и дело. Это она меня бросила. Меня ещё никто не бросал, а уж тем более такая, как она.

У меня поднимается шерсть дыбом.

— Такая, как она?

Он сжимает поля своей кепки, загибая их.

— Ну, ты знаешь, она же старше. С более устоявшейся жизнью. Если бы какая-нибудь юная поклонница хоккея бросила меня, мне было бы всё равно. Но Гвен знает, чего хочет, понимаешь? И явно не меня. Она была так решительна. Даже унизительно. Поэтому я об этом особо не распространялся.

Более правдивых слов я ещё не слышал. Гвен и вправду знает, чего хочет. И я понимаю, почему это отвержение могло так ранить — особенно кого-то с таким самолюбием, как у Триппа.

— Отвержение — тяжелая штука, парень. Я знаю это чувство, — говорю я, поддерживая его, хотя часть меня хочет сказать ему, чтобы повзрослел.

— И ведь... она мне даже не позвонила. А они всегда звонят.

Я издаю усталый вздох и пытаюсь вспомнить, что в двадцать четыре года я тоже был довольно глуп.

— А ты позвонил ей?

Он теперь фыркает, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Не-а. Я не могу шляться тут и униженно выпрашивать второй шанс. Я не из таких.

Мои глаза болят от усилия, чтобы не закатиться. Меня осеняет, что, возможно, из меня всё-таки не вышел родитель, потому что разговор с Триппом на эту тему вызывает желание схватить лежащую рядом вилку и ткнуть себе в лицо — лишь бы прекратить это обсуждение.

С каждым его словом моё раздражение нарастает. Отчасти потому, что я начинаю осознавать: мой сын, возможно, немного придурок. А отчасти потому, что даже если он и придурок, я, черт возьми, не могу строить отношения с Гвен, услышав всё это.

Я пожимаю плечами, чувствуя себя побежденным.

— Иногда это единственное, что можно сделать, когда мы совершаем ошибку. И, возможно, Гвен тебе не подходит, если ты не готов унижаться. Ты поймёшь, что это правильный выбор, когда будешь готов сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её.

— Да, но я не облажался. — Он делает глоток и качает головой. — Она понятия не имеет, чего лишается, как хорошо нам было бы вместе.

Я поражаюсь его неспособностью к самоанализу и задаюсь вопросом, каково это — идти по жизни, не подвергая сомнению каждый свой выбор и каждый свой шаг. Тем временем я анализирую все свои ошибки, все повороты, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

Я парализован этим. А он просто... плывет по течению.

Я не могу постичь, каково это — обладать его уровнем уверенности и беззаботности.

Он продолжает рассказывать мне о своей команде. О планах на летние тренировки. О Lamborghini, которое собирается купить.

Я пытаюсь наслаждаться этим и впитывать его общество. В конце концов, это я хотел места в его жизни. И вот он здесь, практически вручает его мне на серебряном блюде.

Но всё это время я чувствую себя больным и несчастным. Он был глупцом, что вообще позволил ей уйти, и его слова о том, как хорошо им могло бы быть вместе, гложут меня.

Чем больше он говорит, тем сильнее становится моё беспокойство.

Всё, о чем я могу думать, это... как хорошо им было бы вместе.

Но не так хорошо, как было бы ей и мне.

•••

Мы с Триппом расстались. Он поплелся обратно в свой гостиничный номер с мыслями о Гвен, а я предпочел скрипеть зубами всю дорогу до дома — тоже с мыслями о Гвен.

Я уже собираюсь войти в дом, как вдруг доносится щелкающий звук со стороны участка. Я мгновенно насторожен. Мой дом находится не в городе, но и не в такой глуши, как у Форда или Уэста. По берегу озера разбросаны дома соседей.

Возможно, это животное, а может, кто-то пытается украсть мою лодку. Так что я меняю маршрут и иду по каменным плитам вдоль стороны дома, ведущим на заднюю террасу.

Но вора я не нахожу. Только Гвен, сидящую на ступеньках террасы с вытянутой рукой, она щелкает языком, подманивая енота, а в руке у неё кусок хлеба.

Наличие её под моей крышей сводило меня с ума. Но сегодняшний вечер, после того как я выслушал размышления Триппа об их отношениях, — это особая форма пытки.

Я потратил недели, понемногу убеждая себя, что было бы нормально попытаться быть с ней. Я был в секундах от того, чтобы сделать этот шаг. Я был уверен, что ничего страшного не случится.

И тут, в один миг, появился Трипп и всё испортил.

И вот теперь, прячась в тени, я впитываю её образ. Она красива. Более того, то, как она видит мир, — прекрасно. Она благотворно на меня влияет. Черт, она меня смешит. Иногда жизнь в собственной голове похожа на постоянную битву, но когда я стою рядом с Гвен, ощущая песок под ногами, всё вокруг становится немного светлее.

Сегодня вечером она выглядит умиротворенной, закутавшись в длинный свитер грубой вязки, её платиновые волосы свободной гривой обрамляют лицо. Мерцание темно-синей воды за её спиной заставляет её сиять ещё ярче.

От этого мне хочется... от этого мне хочется многого.

Но я не могу. Разочарование накатывает по мере того, как я любуюсь ею. А вместе с ним и ревность.

У него был шанс, и он его упустил. Трипп не понимает, как чертовски ему повезло, что такая девушка, как она, вообще удостоила его вниманием.

И вот, с этим кипящим внутри разочарованием, я срываюсь.

— Какого хрена ты делаешь? — я спрашиваю, пугая их обоих и разрушая момент, ровно как и тайно планировал. Так будет проще. По крайней мере, так я себе говорю.

Енот поворачивает свои бусинки-глаза в мою сторону, а затем пулей уносится в темноту.

А вот у Гвен этот инстинкт отсутствует. Её взгляд резко переходит на меня, полный негодования.

— Какого черта! Я сидела здесь тридцать минут, уговаривая его подойти так близко.

Мне стоит извиниться, но я говорю:

— Еноты — это вредители. Они разносят болезни.

Она наклоняет голову, рассматривая меня.

— Что? Собираешься сказать мне, что у енотов есть чакра, о которой я не знаю, и ты с ней на связи? Они — паразиты. Если начать их прикармливать, они...

— Они что? Осадят твой замок и захватят всю территорию, как маленькие пушистые викинги?

Я задираю подбородок. Когда она так это подает, я звучу нелепо.

— Они могут быть переносчиками бешенства.

— У того енота не было бешенства.

Я вздыхаю. Не могу поверить, что загнал себя в угол, споря о бешеных енотах, просто чтобы привлечь её внимание. Видимо, любое внимание сойдет, когда дело касается Гвен.

— Ладно. — Я поднимаю руки в знак капитуляции. — Знаешь что? Всё в порядке. Корми енотов сколько хочешь, если это заряжает тебя энергией или что-то в этом роде, но если они придут и устроят беспорядок, ты будешь его убирать.

— О, как мило. Издеваешься над моими убеждениями и карьерой. Очень оригинально. Никто раньше не шутил так, — парирует она, разворачивается и бросает кусок хлеба в сторону деревьев. — Вот так, Ларри! Пусть углеводная энергия потечёт через твои енотовые чакры, чтобы ты достиг полного просветления!

Затем она резко поворачивается ко мне, сузив глаза.

— Спасибо, папаша-зануда. Ты только что прогнал его без всякой причины.

То, как она произносит слово «папаша», заставляет меня понять, что она так же раздражена неожиданным появлением Триппа, как и я.

Я выхожу из темноты под свет прожекторов, заливающий задний двор.

— Без всякой причины?

Она встает, вызывающе кивая, и отряхивает руки о свои свободные хлопковые штаны.

— Да. Не сомневаюсь, просто чтобы повести себя как мудак.

Я слегка отшатываюсь. Не ожидал, что она ответит так резко.

— Просто чтобы повести себя как мудак? — Я прикусываю щеку. — Это и есть тот самый знаменитый мягкий подход, который ты применяешь ко всем, кто занимается с тобой йогой?

Я ловлю себя на том, что двигаюсь к ней, будто меня тянет в её сторону. Заставляю себя остановиться, упираюсь бедром в перила наверху ступеней и скрещиваю руки, словно возвожу барьер против желания подойти ближе.

Из её горла вырывается сухой, лишенный веселья смешок, пока она поднимается по ступеням ко мне, будто готовясь к схватке. Она останавливается прямо со мной на одном уровне. Лицом к лицу.

— Баш, что бы мы ни делали, это не йога. Я тебе ничего не должна. И если ты думал, что связь с моим разумом и телом обязывает меня быть тихоней-тряпкой, лишь бы подстраиваться под твоё дерьмовое настроение, то ты ошибался.

Я моргаю, наблюдая, как в её голове крутятся шестеренки.

Она протягивает руку и упирается указательным пальцем мне в грудь, выше моих скрещенных рук.

— Я не делала ничего, кроме как уважала твои желания и твой дом. Я держалась от тебя как можно дальше. Занималась своим делом. Делала только то, ради чего меня сюда пригласили. Так что всё очень просто. Если у тебя есть ко мне проблема, тогда не ищи меня. Потому что, на мой взгляд, я занималась своим делом, а ты возник из ниоткуда, чтобы отчитать меня.

Она резко вдыхает, словно её тирада окончена. Но затем она наносит сокрушительный удар:

— Я уже жила в таком доме, где предпочтительнее было, чтобы меня видели, но не слышали, и я не собираюсь на это снова подписываться. Так что возьми себя в руки и позволь мне побыть одной. Может, и тебе стоит сделать то же самое. Песок вон там. — Она указывает в сторону воды. — Иди и заземлись.

Мне бы отступить, но я не делаю этого. Она права. Я веду себя как разъяренный мудак, а она видит меня насквозь.

— И что, теперь ничего не скажешь о моих чакрах? Какая там у меня следующая? Сахасрара?

Гвен усмехается.

— Если уж начистоту, то все твои чакры в говне.

— Да ну?

— Ты подавлен и срываешься на других.

Я стискиваю челюсти, не отрывая от неё взгляда.

— И озлоблен. И настолько зажат, что сомневаюсь, что твоё тело позволит тебе как следует вдохнуть, даже если попробуешь.

— Ого. Воодушевляюще. Просвети меня, пожалуйста. Расскажи подробнее, в каком я говне.

Она наклоняет голову и поджимает губы, изучая меня. Её взгляд скользит по моему телу, отчего кожа начинает гудеть.

— Твоя горловая чакра в жопе, потому что ты ни за что на свете не можешь произнести вслух то, что у тебя на уме. Не говоря уже о твоей сердечной чакре — ты точно не признаешь, что там что-то происходит. Но, судя по твоему нынешнему поведению, я бы сказала, что она просто кишит ревностью.

Я закатываю глаза — жалкая попытка скрыться.

— Неужели, Гвен? И из-за чего бы мне ревновать?

Теперь она усмехается, скрещивая руки, чтобы повторить мой жест.

— Не знаю, Баш. Из-за чего бы тебе ревновать? — Носком своей обуви она толкает носок моего ботинка. — Может, из-за Триппа? Злишься, что у него было то, чего ты хочешь?

У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал, что она скажет это так прямо.

— Кажется, я дала тебе вполне понять. Я сказала, что бы выбрала, а ты велел мне отступить. — Она снова толкает мой ботинок, наклоняется ближе и шепчет: — Так что теперь ты будешь просто хандрить и жалеть себя, потому что всё пошло наперекосяк и ты чувствуешь, что должен ему что-то, хотя на самом деле это не так.

Я наклоняюсь к ней, достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание на своей щеке.

— Поосторожней, Гвен.

Она усмехается, но в этом нет ни капли веселья. И она не отступает. Вместо этого её губы приближаются к моему уху.

— Иначе что? Ты, может, наконец-то проявишь характер и возьмешь что-то для себя?

Я срываюсь.

Хоть раз сделаю что-то для себя.

Мои руки тянутся и хватают Гвен за талию.

— Знаешь что? — рычу я, притягивая её к себе и глядя на её пухлые губы, которые она слегка приоткрывает — без сомнения, чтобы сказать что-то раздражающее. Но я не даю ей и слова вставить.

— К чёрту всё, — бормочу я.

Потом я целую её.