ГВЕН

И в мгновение ока Баш нападает.

Его руки на моей талии. Его бедра прижаты к моим. Его губы захватывают мой рот.

Голова кружится, тело пытается угнаться за ним. Конечно, я его дразнила, но я правда не знала, способен ли он на такую атаку.

В его поцелуе нет ничего мягкого или вопрошающего. Он опустошает меня. Мы набрасываемся друг на друга с жаром. В горле вибрирует отчаянный стон, когда я целую его в ответ. Ладони скользят вверх по его груди, сжимают плечи, пальцы скользят по затылку, прежде чем впиться в его волосы.

Его язык проникает в мой рот, сплетаясь с моим, пока он грубо разворачивает нас и прижимает меня к перилам крыльца. Затем его руки опускаются, сжимая мою попу. Он сжимает её раз, голодный стон вырывается из его губ, и он вжимает в меня своё твердое напряжение в одном чувственном движении бедер.

— Чёрт возьми, да, — бормочу я, закидывая ногу ему на талию. Отчаянно желая большего.

Его широкая ладонь скользит по изгибу моей ягодицы, забираясь под бедро, пока он продолжает целовать меня до потери сознания. Он прижимается ко мне, и мне слишком легко представить нас. Вот так. Без преград между нами. Я погружаюсь в эту фантазию. В нашем поцелуе есть что-то отчаянное — это как первый глоток прохладной свежей воды после нескольких месяцев, проведённых в пустыне.

— Ещё, — умоляю я его губами, желая снова почувствовать, как его член упирается мне в живот.

На мгновение мне кажется, что он даст мне то, чего я хочу. Он поднимает меня, словно я ничего не вешу, и усаживает на перила, вставая между моих ног.

Но затем он отстраняется и смотрит на меня затуманенным взглядом. Мои губы кажутся припухшими, а тело — разгорячённым, когда его обжигающий взгляд скользит по мне, оставляя за собой огненный след.

— Ты просто охрененно выглядишь, — говорит он, тяжело дыша. — Чертовски идеальна. И чертовски запретна.

Я протягиваю руку и тяну его за клетчатую куртку.

— Я не под запретом.

Он хрипло усмехается.

— Да. Ты под запретом.

Баш крепко сжимает меня и прижимает к себе. Он целует меня в шею, задевая зубами челюсть. Я вздрагиваю и прижимаюсь к нему грудью. Хочу большего. Чувствую его щетину на своей шее. Его руки на мне. Моя одежда слишком тесная, в ней слишком жарко. Я хочу её снять. Я хочу, чтобы он её снял.

Я пытаюсь объясниться, отчаянно желая, чтобы Трипп не вмешивался.

— Между нами никогда ничего не было. И мы уже давно...

— Этот бедняга всю ночь расхваливал тебя, — перебивает меня Баш, говоря между томными поцелуями, которые он оставляет на моей груди, и высовывая язык поверх моих грудей. — По всем неправильным причинам, но всё же. Мне пришлось сидеть и похлопывать его по спине. И знаешь, о чём я думал всё это время?

Я моргаю. Я понятия не имела, что Трипп всё ещё переживает из-за нашего расставания.

— О чём?

— Что он дурак, раз позволил тебе уйти. Но это даже хорошо, потому что я могу трахнуть тебя получше.

Я задерживаю дыхание, когда темные глаза Баша впиваются в мои.

— Когда я слушал, как он говорит о тебе, мне хотелось вернуться домой и забрать тебя, просто чтобы доказать себе, что я могу. Я что, ревную, Гвен?

Моё сердце бешено колотится о ребра, и я облизываю губы, встречая его дикий взгляд.

— Думаю, да.

Его рука скользит по моему боку, ощупывая каждый изгиб, а затем перемещается на затылок и сжимает мои волосы.

— И что, чёрт возьми, я должен с этим делать, а?

От того, как властно он обращается со мной, моё тело буквально поёт. Умоляет.

Я придвигаюсь ближе, тяжело дыша.

— Что мне с тобой делать, Гвен? Мы только начинаем во всём этом разбираться. Он никогда меня не простит, если я это сделаю. Будь я проклят, если сделаю, и будь я проклят, если не сделаю.

Тогда давай будем прокляты вместе — вот что я хочу сказать. Но от одного рывка за прядь волос становится так больно, что реальность врывается в этот наполненный страстью момент. Один усик пробирается сквозь щель.

У меня болит за него сердце. Я нутром чую, что он попал в безвыходную ситуацию — мы оба в ней оказались. И если я подтолкну его к поступку, который он не одобряет, он возложит на меня ответственность, когда всё взорвётся.

Я не могу просить его устроить этот переполох. Не тогда, когда ему придётся разбираться с последствиями. Это значит, что он должен быть тем, кому всё равно. Он должен прийти ко мне и сказать: «К чёрту беспорядок».

Но Башу не всё равно. Под этой каменной внешностью скрывается самое большое сердце.

Это то, что я в нём полюбила.

Вот почему я не стану переступать через его моральные принципы, чтобы получить желаемое. Вот почему я отстраняюсь. Он замечает это движение, его взгляд затуманивается, руки разжимаются, и он делает шаг назад.

Мне больно от того, что он воспринимает всё как отказ. Это у него на лице написано.

— Баш…

— Нет, — он качает головой, отводя взгляд. — Нет, всё в порядке. Я не должен был этого делать.

— Я не это хотела сказать.

Он устало вздыхает и проводит рукой по волосам, явно раздражённо дёргая себя за кончики.

— И что же ты тогда собиралась сказать?

— Я хотела сказать, что не хочу быть той, кто тебя погубит. Это несправедливо.

Его глаза изучают мои, перемещаясь слева направо. Он что-то ищет, и я не уверена, что он это найдет.

Наконец, он отходит назад, оставляя меня замерзшей и скучающей по его близости.

— Нет, это не так, — говорит он, разворачивается и уходит.

Опять.

А я? Я оказываю услугу нам обоим: захожу в кабинет и отвечаю на предложение о работе от курорта в Коста-Рике.

Я говорю им, что буду готова приступить к работе первого августа.

•••

Тяжёлый груз страха давит мне на грудь ещё до того, как я открываю глаза.

Из-за вчерашней стычки с Башем я не могла уснуть. Ворочалась, думала. Хотела, чтобы всё было по-другому.

Но я знаю, что, как только я открою глаза, я столкнусь с реальностью, в которой ничего не изменилось.

Начнётся день, взойдёт солнце, и всё, что связано со мной и Башем, будет казаться таким же невозможным, как и вчера вечером, когда он оставил меня на заднем крыльце. Но теперь я знаю, когда всё закончится, так что, по крайней мере, я знаю, что выход есть.

Когда я наконец осмеливаюсь поднять веки, я убеждаюсь в своей правоте. В животе у меня тяжёлый камень, а на груди лежит груз, от которого я не могу избавиться. Я знаю, что должна спуститься вниз и быть той жизнерадостной, счастливой Гвен, которая плывёт по течению, как все и ожидают.

Но сегодня утром я не чувствую себя такой.

Я бы предпочла спрятаться — от реальности, от того факта, что я, по сути, преподнесла себя Башу на блюдечке с голубой каёмочкой. Этот мужчина явно хочет меня, но я всё равно отступила.

Я провела половину ночи, пытаясь понять, не было ли в моём отказе какой-то более глубокой причины. Конечно, вечный страх, что я недостаточно хороша, сидел у меня на плече в темноте, саботируя меня, как всегда. Но больше всего я поняла: будь на его месте любой другой мужчина, я бы ни за что не отступила. Разница в том, что Баш мне нравится — правда нравится. И я не хочу обрекать его своей беспечностью. В глубине души я знаю, что это не какая-то бессмысленная интрижка.

Это пугает меня. И мысль о том, чтобы потерять его, тоже пугает.

И всё же я вытаскиваю себя из постели и начинаю день, намеренно затягивая каждый шаг, чтобы отдалить неизбежную встречу с тем, кто ждет внизу. Я не спешу, даже расстилаю коврик для йоги на балконе, в надежде, что несколько «приветствий солнцу» вернут подобие равновесия перед тем, как придется столкнуться с Башем. И с Клайдом, перед которым мне придется продолжать притворяться, что всё в порядке.

Я плавно прохожу через все позы, ощущая каждое растяжение, каждую боль и каждое уязвимое место. Я позволяю себе погрузиться в это, не заходя слишком далеко, не позволяя своим мыслям блуждать слишком далеко. Просто ощущаю своё тело, воздух и все сложные эмоции, проходящие через меня.

Как только я начинаю думать, что нашла в своём мозгу уголок, напоминающий о равновесии, меня сбивает с толку голос, который я слишком хорошо узнаю.

Звук, похожий на скрежет ногтей по классной доске.

Трипп.

От входной двери доносится приглушённый разговор между ним и Башем. Я улавливаю отдельные слова: «загляни… кофе… заходи».

Не успеваю я опомниться, как щелчок закрывающейся входной двери обрывает разговор, и мне становится ещё хуже от мысли о том, что ждёт меня внизу. В конце концов я привожу себя в порядок, переодеваюсь, читаю главу из книги и делаю всё, что только могу придумать, лишь бы не спускаться вниз.

Пока мой телефон не завибрирует от сообщения.

Клайд: Ты приготовишь мне мою фирменную яичницу-болтунью? Ты делаешь её лучше всех.

Увы, моё пребывание в роли домоседки подошло к концу. Потому что человек, который платит мне за помощь, на самом деле нуждается в ней. Может быть, если внизу возникнет неловкая ситуация, я смогу притвориться козой, падающей в обморок.

Я говорю Клайду, что уже иду, и, натянув улыбку, выхожу из комнаты. Меня встречает горьковатый аромат кофе, а в ушах звучат приглушённые голоса. Я спускаюсь по лестнице, и прямо перед тем, как войти на кухню, мой телефон вибрирует. Я достаю его из кармана и вижу ещё одно сообщение от Клайда. Открыв его, я смеюсь.

Клайд: Не могу поверить, что ты встречалась с этим парнем. Он полный придурок.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на экран и печатая ответ. Клайд не ошибается. Трипп не такой уж и плохой — люди обычно не такие, — но когда в нём проявляется эта не самая привлекательная сторона, он становится очень… менее привлекательным.

Гвен: Я знаю.;)

Я нажимаю «Отправить», убираю с лица улыбку и засовываю телефон в задний карман. Затем я натягиваю на лицо ещё одну фальшивую улыбку и, свернув за угол, направляюсь на кухню, напевая слишком жизнерадостное «Доброе утро!» всем, кто находится в комнате.

Лицо Триппа сияет, как у ребенка рождественским утром.

Баш хмуро смотрит на него, а затем на меня.

А Клайд просто откидывается на спинку стула и качает головой с забавной ухмылкой на лице.

Да, он получает от этого слишком много удовольствия.

— Гвен, — как ни в чём не бывало отвечает Баш, кивком указывая на меня. Это простой, без лишних слов и чувств жест в духе «я же говорил, что трахну тебя лучше, чем твой бывший».

Трипп говорит мне:

— Привет, Гвен, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не закатить глаза.

Я чувствую энергию Баша, даже не глядя на него. Это мигающий красный свет. Наконец я осмеливаюсь взглянуть на него и читаю его, как страницу из моей любимой книги. Он ненавидит всё, что связано с этой ситуацией.

Но он никогда ничего не скажет.

Клайд, напротив, смотрит мне прямо в глаза и заявляет:

— Этот не сможет остаться в моём бункере, когда наступит апокалипсис.

Трипп совершенно не улавливает подтекст и смеётся так, будто Клайд шутит.

Прислонившись к стойке, Баш не смеётся.

Я на мгновение задумываюсь, как мне поступить дальше, как вести себя естественно. Вести себя непринуждённо. Я стараюсь не задерживать взгляд на Баше слишком долго и не выдать себя.

Но это сложно.

Особенно когда он сейчас одет во что-то похожее на униформу.

Синие брюки-карго облегают его бёдра так, что мне не стоит открыто восхищаться этим. Над практичным чёрным ремнём, опоясывающим его узкую талию, на широкой груди натянута такая же синяя футболка. На груди красуется эмблема пожарной службы Британской Колумбии.

У его ног стоит спортивная сумка.

У меня сжимается сердце.

Он уходит.

Когда я снова поднимаю взгляд на его лицо, я выпаливаю:

— Почему ты так одет? — На самом деле я хочу сказать: Ты не имеешь права так хорошо выглядеть в этом, или даже просто Пожалуйста, не уходи.

— Пожар, — грубо отвечает он. — Мне позвонили рано утром. Я сразу же выезжаю.

Я хмурюсь.

— Тебе разрешили работать?

Баш лишь пожимает плечами.

— Почти. Я буду сидеть в самолёте, ничего не буду делать на земле. Я взял несколько недель отпуска после операции и на днях летал с Триппом, никаких проблем, так что не нужно меня опекать.

Я раздражаюсь и сжимаю челюсти, чтобы не сказать того, чего не следовало бы. Очевидно, мы вернулись к стратегии «будь придурком в качестве защитного механизма», которую он пытался использовать накануне вечером.

Но я не в настроении играть в эту игру. Я тоже не скрываю яда в своём тоне.

— Справедливо. Не мои обезьянки, не мой цирк. — Затем я поворачиваюсь к Клайду и показываю на него пальцем. — Ты моя обезьянка, это мой цирк, и я здесь, чтобы приготовить тебе яичницу. Верно?

Клайд подозрительно смотрит на меня, а Трипп вмешивается в наш разговор.

— Может, я и не твоя обезьянка, но мне бы очень хотелось стать частью этого цирка.

Он говорит это так приветливо, так непринуждённо. Но я знаю, какой он на самом деле. Я знаю, каким расчётливым он может быть. Я знаю, каким фальшивым он может быть.

Клайд бросает на Триппа злобный взгляд и скрещивает руки на груди, но больше ничего не говорит.

Даже когда Трипп добавляет:

— Может, я мог бы пригласить тебя на обед позже, Гвен? Или на ужин? Перед тем как завтра уеду?

Краем глаза я замечаю, что Баш пугающе неподвижен.

На самом деле, кажется, что все на кухне замирают. Внезапно внимание, обращенное на меня, становится горячим и тяжелым, как будто я хочу что-то снять и убежать.

Все трое мужчин, затаив дыхание, ждут, что я скажу. Я моргаю раз, потом другой, взвешивая, как лучше ответить на его публичную просьбу.

Нет ничего лучше, чем когда твой бывший парень приглашает тебя на свидание на глазах у его отца, с которым ты целовалась всего двенадцать часов назад.

Но прежде чем я успеваю ответить, Баш делает движение. Он с громким стуком роняет чашку в раковину и отталкивается от столешницы. На его руках вздуваются мышцы, сокращаясь в такт с сухожилиями на шее.

Он отряхивает руки, как будто стряхивает с них невидимую грязь, явно пытаясь выглядеть более расслабленным, чем он есть на самом деле.

— Что ж, на этой ноте, — объявляет он, — я отправляюсь в путь. С глаз долой — из сердца вон. Этот травяной пожар на севере Альберты быстро распространяется. Время — деньги, и всё такое. — Он натянуто улыбается, избегая моего взгляда, затем хватает сумку и уходит. Я смотрю, как он выходит из кухни, и моё сердце тяжело опускается к ногам.

Часть меня хочет броситься за ним, заверить его, что здесь ничего не происходит и не произойдёт, но он уходит, не дав мне и слова сказать.

Он даже не оглядывается, унося с собой моё дыхание.

— Я провожу тебя, — говорит Трипп, срываясь с места и ведя отца к входной двери своего дома.

Я слышу, как они обмениваются грубоватыми прощаниями и хлопками по спине, сопровождающими эти мужественные объятия одной рукой. Это заставляет меня задуматься, не первое ли это объятие, которым они по-настоящему обменялись.

Ещё до того, как я слышу, как за Башем закрывается входная дверь, Трипп возвращается на кухню:

— Ну, что скажешь, Гвен? Как насчет обеда?

Боже, я бы хотела, чтобы он прекратил это.

Я спешу в прихожую, не желая, чтобы у Баша сложилось впечатление, будто я снова пойду куда-то с Триппом после всего, что между нами произошло. Завернув за угол, я говорю:

— Знаешь, я на самом деле... — Но дверь захлопывается.

Сильно.

Настолько сильно, что Трипп оборачивается и хмурит брови, глядя туда, где только что стоял Баш, как будто не может понять, что это было.

Я могу думать только о том, что Баш ушёл. У нас так и не было возможности поговорить. Я даже не знаю, как долго его не будет. Внезапно его уход, чтобы направить самолёт в огонь, кажется невероятно опасным.

Внезапно я начинаю скучать по нему.

Внезапно я пожалела, что согласилась на эту работу.

И хотя его здесь нет, я смотрю Триппу в глаза и прямо говорю:

— Думаю, будет лучше, если мы этого не сделаем.