ГВЕН

Когда я возвращаюсь на кухню, устроив Клайда, Баша нигде не видно. Следы нашей покерной партии разбросаны по всему столу, мой бокал с вином безмятежно стоит рядом с горшком лаванды.

Уперев руки в бока, я делаю глубокий вдох. Голова немного мутная, кожа горит, сердце всё ещё бьётся часто. Потому что я почти уверена, что собиралась сделать Башу минет прямо на кухне.

На моих губах играет улыбка. Гребаный Клайд. Настоящий блокпост.

Я быстро выливаю вино, решив, что на сегодня с меня хватит, и привожу стол в порядок, зациклившись на том, что Баш сказал мне в пыли того самого, черт возьми, момента.

Ты так чертовски нетерпелива, Гвен?

У меня есть длинный список способов, как я бы хотел посмотреть, как ты будешь стараться, и ни один из них не связан с покером.

Я действительно не должен хотеть тебя так сильно.

К тому времени, как кухня прибрана, я вся горю и возбуждена.

Решив, что у меня свидание с вибратором наверху, я выключаю основное освещение, проверяю замки на дверях и поднимаюсь в свою восхитительную комнату.

Я бесшумно иду по коридору, не желая производить ни малейшего шума. Мой взгляд скользит к двери Баша, когда я прохожу мимо; я почти жду, что увижу свет у самого пола. Но нет.

Он явно не ждет меня, и это, вероятно, было самообманом. Я качаю головой над самой собой, продолжая путь к своей комнате. Этот мужчина может и хочет меня, но он определенно ненавидит себя за это. Я не могу не замечать, как его это терзает.

И всё же мне интересно, мечтает ли он о том, чтобы нарушать правила, как это делаю я. Он заперт наглухо, но если бы он позволил себе что-то почувствовать — почувствовать себя нужным, — возможно, он бы взглянул на вещи по-другому.

Может быть, тогда ему показалось бы, что я стою того, чтобы рискнуть.

Меня осеняет, когда я вхожу в свою комнату: мы оба напуганы. Оба боимся, что мы недостаточно хороши. Мы живем в страхе перед одним и тем же отвержением, и в конце концов одному из нас придется рискнуть, иначе этот корабль уплывет.

И я пока не готова отказываться от надежды.

С этими мыслями я поворачиваюсь и выхожу из своей комнаты. До его комнаты всего несколько шагов по коридору. Мои пальцы хватаются за дверную ручку, но потом я передумываю, лучше просто войти. Я поднимаю другую руку, чтобы постучать, но какой-то шум останавливает меня.

Я наклоняюсь ближе, прижимаясь ухом к двери.

Стон. Тяжелое дыхание. Шелест кожи о кожу.

— Да, черт возьми, — грубо бормочет он.

Жар поднимается от груди и разливается по бёдрам, приятно покалывая в области таза. Потому что я подозреваю, что точно знаю, что делает Баш.

Но одного знания недостаточно. Желание увидеть его толкает меня вперёд.

Я виню вино в том, что собираюсь сделать дальше. Моя рука дёргается ещё до того, как я успеваю подумать. Как можно тише я приоткрываю дверь.

Серебристый лунный свет струится по комнате, подчёркивая резкие очертания обнажённого силуэта Баша. Я вижу его в полный рост. Он стоит в изножье массивной кровати, слегка наклонившись и сжимая в руке свой член. Он ритмично двигает рукой и дышит.

Мне не стоит оставаться и смотреть, но я не могу отвести взгляд. Я в восторге и наклоняюсь ближе.

Я смотрю, как его ладонь грубо обхватывает его член. Он двигает рукой от основания к кончику резкими, отрывистыми движениями. Головка его толстого пульсирующего члена набухает, на конце блестит капелька влаги.

Я облизываю губы, и всё моё тело охватывает жар, когда я ловлю взглядом сухожилия, которые напрягаются на его предплечьях, пока он доводит себя до исступления. Внутри у меня всё сжимается, когда я смотрю на него, и моё дыхание становится прерывистым, пока я наблюдаю за тем, как прямо у меня на глазах разворачивается фантазия. Я не могу решить, какой вид лучше. Мой взгляд перескакивает с его лица — нахмуренные брови, сосредоточенность — на его член, на его руку, которая сжимает простыни, пока он держится.

Но именно его круглая, мускулистая задница, которая напрягается во время толчков, доводит меня до предела. Теперь я знаю, о чём буду думать каждый раз, когда буду кончать, до конца своих дней.

Грубо высеченные мышцы. Мужественные изгибы. То, как он тяжело дышит.

Это первобытно. Это гипнотично.

И дальше будет только лучше.

Его тело напрягается, он замирает на мгновение, а затем поднимает сброшенную футболку, ещё несколько раз мастурбирует рукой и кончает, произнося моё имя.

— Гвен.

Это вдох, хрипение. Гребаная молитва. И она будет звучать в моей голове до скончания веков.

Я перекидываю ногу на ногу, чтобы заглушить боль между ними, но неудобная поза и уровень алкоголя в крови действуют мне на нервы.

И я, спотыкаясь, направляюсь прямиком в комнату Баша.

Когда я выпрямляюсь, его футболка всё ещё обтягивает член. Но его мрачный взгляд? Он направлен на меня.

Нахмуренные брови, сжатый подбородок, блеск в глазах говорят о том, что он хочет перекинуть меня через колено. И, честно говоря, я бы на это не рассердилась. Он по-прежнему ничего не говорит.

Я почти ожидаю, что он отругает меня, выгонит вон и скажет, какая я ужасная, что вот так вторгаюсь в его личную жизнь. Но то, как он смотрит на меня, говорит о другом. Он смотрит на меня так, словно трахает свою руку, хотя и воображает, что этого недостаточно.

Как будто ему нужна настоящая вещь.

Но я не настолько пьяна, чтобы не понимать, насколько это наглое вторжение. Он ничего не говорит. Ему и не нужно. Стыд охватывает меня со всех сторон.

Что я наделала?

Реальность просачивается в меня — нет, в меня просачивается унижение.

— Я… — Я делаю паузу, не совсем понимая, что сказать. — Мне очень жаль. Я обещаю, что это больше не повторится.

Я отступаю, а он стоит и сверлит меня взглядом. В полумраке комнаты трудно разглядеть выражение его лица, но я чувствую его энергию, и она опасна.

Когда я подхожу к предательской двери, я не могу удержаться и добавляю:

— Ну, если только ты этого не хочешь.

— Гвен, что за... — он раздражённо замолкает. Как будто я лишила его дара речи. Наверное, потому что мы с Клайдом сегодня хорошенько потрепали его холостяцкую жизнь. Бедняга не может расслабиться в собственном доме.

— Я ухожу! — писклю я, закрывая дверь. — Иду спать! Спокойной ночи! Сладких снов! — кричу я из коридора, и мой голос звучит до боли бодро.

Затем я убегаю в свою комнату, чтобы умереть от смущения в одиночестве.

Но как только это чувство проходит, я опускаю руку в пижамные штаны и думаю о Баше.

•••

Утром я просыпаюсь с лёгкой головной болью и чувством вины. На трезвую голову и при свете дня груз моего стыда за то, что я шпионила за Башем, ощущается особенно тяжело. Я более уважительный человек, чем это.

Поэтому я готовлюсь встретиться с Башем и извиниться перед ним.

Я принимаю душ, бреюсь, ухаживаю за кожей и собираю волосы в аккуратный, достойный битвы пучок. Я хочу выглядеть как добропорядочная, правильная соседка. Вежливая молодая женщина, которая никогда не стала бы жутким, грязным вуайеристом, пока ты дрочишь.

Когда я наконец спускаюсь вниз, Клайда нигде не видно. Наверное, он снова лёг спать, если ночь выдалась тяжёлой. Он определённо идёт на поправку, но я знаю, что ему всё ещё трудно чувствовать себя комфортно. Из-за этого он не может уснуть и вырубается под утро.

Баш, однако, сидит за обеденным столом. В том самом кресле, в котором он сидел прошлой ночью. В моей голове, как в книжке-раскладушке, мелькают образы нашей игры.

Я замираю, глядя на него. В утреннем свете он выглядит совсем по-другому. Хорошо отдохнувший, с легкой щетиной, переходящей в бороду, с идеально уложенными волосами. Он выглядит совершенно непринужденно — собранным. Особенно по сравнению с тем, каким я видела его прошлой ночью.

Он даже не выглядит раздраженным из-за меня. На самом деле он просто делает большой глоток кофе и… ухмыляется мне?

Это нервирует, но я всё равно иду вперёд.

— Послушай... — Я делаю шаг в его сторону, но замираю на месте, упираясь руками в столешницу кухонного острова. Кажется, безопаснее сохранить между нами дистанцию. — Мне правда нужно извиниться за прошлую ночь. Я совершенно перешла все границы, и я...

— За что именно? — Его свободная рука поднимается, пальцы складываются в воздушные кавычки. — За то, что не упомянула, что ты не просто «понимаешь концепцию» покера?

Моя голова непроизвольно покачивается, прежде чем я останавливаю на нем взгляд.

— Ладно, хорошо, пусть.

Он встает и начинает медленно, неспешно двигаться в мою сторону.

— Или за то, что заставила меня — сорокалетнего мужчину — шнырять по углам в собственном доме?

Мои губы сжимаются. Он правда выжимает из этого всё. И его медленное приближение совсем не успокаивает мои нервы.

— Для этой части нужны двое, знаешь ли.

В ответ он лишь насмешливо приподнимает бровь, продолжая обходить остров и приближаться ко мне. Ладно, возможно, я была немного настойчива с давлением в стрип-покер, но он тоже не умолял меня остановиться.

— В основном я извиняюсь за вторжение в твоё личное пространство. Это было совершенно несвойственно мне и, безусловно, морально сомнительно.

Он останавливается передо мной, опирается той самой мускулистой задницей, о которой я мечтала всю ночь, о край столешницы и делает ещё один глоток горячего кофе, рассеянно кивая.

Это уже слишком.

Я отвожу взгляд и вижу, как кадык у него на горле движется, когда он сглатывает. Затем он наклоняется ближе, сокращая расстояние между нами почти до нуля, так что мы оказываемся грудь к груди. Клянусь, я чувствую, как он вдыхает, в то время как весь воздух вокруг меня мгновенно становится недосягаем.

— Дело в том, Гвен, в следующий раз, когда захочешь на меня посмотреть, просто попроси.

Мозг у меня зависает, и я резко поднимаю на него глаза.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала.

Сердце стучит в ушах, пульс тяжело раскатывается по всему телу, пока мой мозг пытается осознать то, что он мне только что прямо сказал.

— Я... — Моя челюсть беспомощно двигается. Он застал меня врасплох. Я ожидала упреков, а не приглашения. В груди просыпается мягкое, согревающее чувство. Эта игра, эта перепалка кажется мне на грани знакомого. Она возвращает меня к снежной ночи в темном аэропорту. К той версии себя, которая не боялась говорить то, что думает.

Именно с той девушкой в мыслях я отвечаю:

— Я тебя слышала. И я слышала, как ты прошептал моё имя, когда кончил. Так что, если бы ты хотел, чтобы я смотрела, тебе следовало сказать.

Баш сглатывает, и его взгляд становится горячим. Я вижу, что он вот-вот что-то ответит, его тело напрягается — словно хищник, готовящийся к нападению.

Я чувствую, как мои плечи непроизвольно наклоняются к нему в ожидании. Язык выскальзывает, чтобы облизать губы, а в животе поднимается трепетное, порхающее чувство. Я замираю в этом моменте с готовностью, которую никогда раньше не испытывала. Пока не раздается звонок в дверь, и мир вокруг нас с грохотом обрушивается обратно в реальность.

Мы оба резко поворачиваем головы к входной двери.

— Я открою, — бормочет Баш, и в его голосе слышно раздражение из-за помехи.

Он направляется ко мне, и в воздухе плывет запах амбры и кедра, исходящий от его кожи. Проходя мимо, он сжимает моё бедро. Затем его рука скользит по моей пояснице. Кончики пальцев проводят по полоске обнаженной кожи между коротким топом и мешковатыми джинсами. От этого прикосновения по моим рукам бегут мурашки. Я провожаю его взглядом, глядя, как его упругая попа обтянута потертыми черными джинсами Levi's.

Такой внешний вид должен быть вне закона, — это единственное, о чем я могу думать. Это заставляет меня гадать, действительно ли он собирался встать и подкрепить слова делом.

Но когда он открывает дверь, все мои несбыточные надежды мгновенно и безжалостно гибнут в огне.