ГВЕН

Официант убегает ещё до того, как я успеваю договорить: «Сделайте два». Когда я снова перевожу взгляд на мужчину напротив, он смотрит на меня убийственным взглядом.

И если бы я не видела, как он был чертовски мил с той бедной сотрудницей службы поддержки, я бы могла ему поверить. Но я была там. Стоя в очереди в нескольких рядах позади, я видела, как он без колебаний заступился за женщину.

Чёрт возьми, он даже по-новому и забавно обыграл одно из моих любимых высказываний.

Так что нет, Баш, ворчун с густыми тёмными бровями и очаровательной морщинкой на переносице, меня совсем не отталкивает.

Я знаю, как выглядит по-настоящему злобное выражение лица — такое, которое предшествует словам, достаточно острым, чтобы ранить. Но это не оно. Вместо этого он выглядит напыщенным, с точёными чертами лица.

Если бы мне нужно было описать его одним словом, я бы сказала «мужественный». С головы до ног.

Массивные чёрные кожаные ботинки, строгие джинсы Levi's и мягкая фланелевая рубашка свободного кроя придают ему вид настоящего лесоруба. Ворчливого лесоруба.

Но больше всего внимания привлекает его лицо. Оно не то чтобы красивое, но и не заурядное. У него крупный нос, квадратная челюсть и аккуратно подстриженная густая борода. В его тёмно-каштановых волосах, коротко подстриженных по бокам и аккуратно уложенных сверху, виднеются серебристые пряди.

— Ты что, только что сама подошла к моему столику и сделала заказ за меня? — Его низкий голос звучит грубо, но беззлобно.

— О, это твой столик? Прошу прощения. Я не знала, что ты владеешь аэропортом.

На его шее сбоку пульсирует вена. Я знаю, что она видна только потому, что этот человек чертовски напряжён.

— Нет, но есть известное правило: если кто-то сидит за столом, то и другие стулья заняты.

Я округляю губы, делая вид, что меня просветили этой новой информацией.

— Боже, я и не подозревала. Я не читала свод правил о том, как провести ночь в аэропорту. У тебя он есть?

Он смотрит на меня в ответ, облизывая передние зубы.

Я улыбаюсь и невинно пожимаю плечами.

— Мне кажется, что сегодня мы все в проигрыше, и любой свободный стул — это честная игра. Если я тебе не нравлюсь, то, боюсь, я ничем не могу тебе помочь. Но если тебе просто не нравится «Маргарита», то я с радостью помогу тебе, выпив и то, и другое. Мне сегодня никуда не нужно, а я люблю хорошую «Маргариту».

Его пухлые губы приоткрываются, словно он собирается что-то сказать, но слов не находится. Он просто смотрит на меня, как на экзотическую птицу, которую он никогда раньше не видел. Наконец он бормочет:

— Ты мне вполне нравишься.

— Ого, какая высокая оценка с твоей стороны. Спасибо, что благословил меня своим одобрением, — дразнюсь я, наблюдая, как он закатывает глаза и у него дёргается мышца на челюсти, словно этот намёк его почему-то раздражает.

— Я не это имел в виду, и ты это знаешь.

Довольно улыбнувшись, я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, повторяя его позу.

— Правда? Всё, что я о тебе знаю, — это то, что ты предпочитаешь лаймы лимонам и у тебя сильные моральные принципы.

Он слегка наклоняет голову.

— Сильные моральные принципы?

— Стойка регистрации.

В его глазах вспыхивает понимание.

— Ты это видела, да?

— Во всей красе. И это действительно было великолепно.

Он хмыкает, ёрзая на стуле, и отводит взгляд, как будто ему неловко от этого комплимента.

— Ничего особенного.

Я размышляю над этим, и у меня в голове всё перемешивается.

— Я имею в виду… Больше никто ничего не сделал. Я подозреваю, что для этой женщины это было очень важно. Такие мужчины становятся агрессивными, когда разговаривают с теми, кого могут запугать.

Просто спросите моего отца.

Он хотел отправить меня в мир кроткой и послушной.

Но у него ничего не вышло.

Единственное, с чем он отправил меня в мир, — это непоколебимая решимость, неиссякаемый оптимизм, желание следовать за своей мечтой… и некоторые проблемы с отцом. Но на самом деле эти проблемы не из-за него. Потому что я не разговаривала с ним восемь лет.

Баш усмехается в ответ на мою оценку и вертит в руках салфетку, в которую скручены столовые приборы.

— Да, этот парень был полным неудачником. Это я могу тебе сказать.

Я киваю в знак согласия, когда слышу, как Баш бормочет:

— Может, тебе стоит окурить его шалфеем вместо этого.

Мои глаза расширяются, пока я разглядываю его, не находя ни единого другого признака, что он только что невозмутимо отпустил такую шутку. Так что я подыгрываю.

— Абсолютно. Я приму это к сведению. Может, если мы найдём его сегодня вечером, я смогу предложить скидку «два по цене одного» и очистить вас обоих.

Это приносит мне ещё одну хмурую гримасу, что только заставляет меня смеяться.

— Так куда направляешься? — спрашивает мужчина.

— В Торонто. А ты?

— В Калгари. — Я киваю, вспоминая, что его выход был прямо рядом с моим. Один быстрый взгляд вниз, и мои глаза замечают бирку, прикреплённую к его сумке. Кажется, «Баш» — это сокращение от Себастьян Руссо.

Даже его имя горячее, отвлекающе думаю я про себя.

Как раз в этот момент по столу скользят подставки в нашу сторону, и две маргариты бесцеремонно ставятся перед нами, пока официант практически пролетает мимо.

Баш с подозрением смотрит на стакан ярко-зелёной жидкости, прежде чем поднять свои тёмные глаза в мою сторону.

— Они очень… неоновые.

Я торжественно киваю, глядя на напиток. Он определённо не напоминает мне маргариты, которыми я наслаждалась на пляже в Мексике во время своего йога-ретрита всего день назад.

— Это похоже на сок из концентрата из содового пистолета. Это маргарита, но не хорошая маргарита.

Баш морщится.

— Это будет чертовски сладко.

— Есть и хорошая новость. — Его тёмный взгляд скользит ко мне, и лёгкое трепетание в груди отвлекает меня на мгновение. — Хорошая новость… — Я облизываю губы. — Хорошая новость в том, что в этом сахарном соке плавает текила.

Он кивает, не отводя взгляда. И хотя я обычно не из тех, кто ёрзает под вниманием мужчины, я чувствую, как мои щёки розовеют, пока этот оглядывает меня. Его взгляд оценивающий, и я наслаждаюсь этим.

— Отличный аргумент. И когда застреваешь в аэропорту на ночь, немного текилы лучше, чем никакой текилы.

Я выпрямляюсь, опираюсь предплечьями о стол и наклоняюсь ближе.

— Безусловно. Я уверена, что так мы будем чувствовать себя лучше. Ведь жизнь дарит нам лаймы и всё такое.

Его небритая щека дергается, прежде чем он обхватывает стакан пальцами.

Его большая ладонь затмевает его, и я не могу не заметить признаки физического труда на его руках. В них есть грубость. Мозоли на ладонях, случайные шрамы на тыльной стороне. Один ноготь с тёмно-синим оттенком глубокого синяка.

Да, этот мужчина работает руками.

Я быстро сглатываю и следую его примеру, поднимая свой стакан к середине стола.

— За ваше здоровье. За лаймы.

Баш слегка качает головой, прежде чем поднять свой стакан и чокнуться со мной.

— За лаймы.

Мы оба делаем глоток, и я стараюсь не морщиться, потому что на вкус это действительно похоже на жидкий сахар. Однако каждый глоток вкуснее предыдущего, и вскоре я почти не замечаю, что пью облагороженный лимонад.

Пока мы потягиваем напитки и наблюдаем за происходящим вокруг, между нами воцаряется дружеская тишина. Но чем больше «Маргариты» мы выпиваем, тем больше эта тишина превращается в подвыпившее дружеское общение. По крайней мере, мы оба глазеем по сторонам и отпускаем в адрес друг друга странные комментарии, по очереди указывая на происходящее вокруг: на ссорящуюся пару, на ребёнка, упавшего с сиденья, на которого он забрался, на мужчину, выходящего из ресторана с красными глазами.

Но мой взгляд продолжают приковывать отец и его взрослая дочь, которые сидят за барной стойкой. То, как она сказала «Пааад» и запрокинула голову, когда он пошутил, привлекло моё внимание, а непринуждённая дружба между ними заставляет меня возвращаться. Они пьют пиво и смотрят спортивные трансляции на экране. Смеются. В какой-то момент он даже сжимает её плечо.

Наблюдать за ними — всё равно что ковырять пальцем старую рану. Ту, которая никак не заживёт, как бы я ни старалась. Как бы много я ни работала.

Я жажду этих отношений.

Но они никогда не сложатся.

В конце концов толпа в баре редеет. Другие посетители предусмотрительно находят место, где можно переждать ночь. Мужчина и его дочь тоже уходят.

Но не мы. Нет, мы просто продолжаем заказывать самую отвратительную «Маргариту», которую я когда-либо пробовала.

Когда нам наконец выставляют счёт и персонал начинает закрывать заведение, мы всё равно не спешим. У меня в голове крутится слишком много вопросов, которые я хочу задать Башу теперь, когда текила и сахар его смягчили.

— Так чем же ты зарабатываешь на жизнь?

Он проводит языком по зубам, словно раздумывая, стоит ли мне отвечать. Затем, пожав плечами, он отвечает грубоватым голосом.

— Я работаю пожарным с воздуха. Но зимой я...

Я ударяю ладонями по столу и наклоняюсь вперёд, прижимаясь грудью к краю. Его взгляд ненадолго опускается на мою грудь, но я не обращаю на это внимания. У меня чертовски большая грудь, и она постоянно мешает.

— Прости, что? Ты не просто обычный пожарный? Ты летаешь на настоящих самолётах к настоящим пожарам и поливаешь их водой?

— Зависит от пожара. И от стратегии. Иногда это замедлитель горения.

Я чувствую, как краснеют мои щёки, когда я смотрю на него с совершенно новым для меня восхищением.

— Значит, ты у нас герой-герой, — говорю я, откидываясь на спинку стула, чтобы лучше рассмотреть мужчину передо мной.

Бедняга явно чувствует себя неловко из-за похвалы. Готова поспорить, он совсем себя так не воспринимает. Он такой грубоватый и прямолинейный. Готова поспорить, он сейчас скажет, что просто «выполняет свою работу».

— Это текила заставляет тебя преувеличивать.

Я усмехаюсь.

— Ладно, Топ Ган. Уверена, что тот, чей дом был спасён благодаря твоей меткости и огромному набору латунных шариков, назвал бы твой вклад «преувеличенным».

Он фыркает и отводит взгляд.

— Ты умеешь подбирать слова. Это точно.

Я взмахиваю рукой и драматично склоняю голову.

— Спасибо, спасибо. Я пробуду здесь всю ночь. — Я поднимаю голову и подмигиваю ему. — Нет, в буквальном смысле, я здесь застряла.

Его губы трогает тень улыбки, и, боже, я наслаждаюсь этим. Я уверена, что, когда я села, он счёл меня надоедливой, а теперь я пробралась на совершенно другую территорию. И это огромное облегчение, потому что я не могу смириться с тем, что не нравлюсь людям. Именно это гложет меня изнутри и не даёт спать по ночам.

— И чем ты занимаешься, Гвен? Стендапом? Гаданием по рукам?

Я прижимаю язык к щеке.

— Нет. Но у меня был период увлечения таро.

Он закатывает глаза, но в этом движении нет злобы.

— Конечно, был.

Я тихо усмехаюсь и делаю ещё один глоток. Его взгляд снова опускается, но на этот раз на кончик моего языка, который скользит по солёному краю.

— Я инструктор по йоге.

Его глаза расширяются, отрываясь от моего рта.

— В этом есть такой смысл.

В моей голове возникает тот крошечный критический голос, который до боли похож на голос моего отца. «В этом есть такой смысл» можно интерпретировать по-разному, но годы объяснений моих карьерных выборов заставляют всё звучать как скрытые уколы.

Это переводит меня в режим защиты.

— Я действительно хороша в этом, — говорю я, оправдываясь. — У меня сотни часов преподавания. Я тренировалась по всему миру. Я даже работаю по контракту с профессиональными спортивными командами.

Баш кивает, один уверенный наклон его щетинистого подбородка.

— Я имел в виду то, что сказал. Я полностью могу это представить. И я не сомневаюсь, что ты в этом превосходна.

Облегчение опускает мои плечи, и я выпускаю воздух, которого не осознавала, что задерживала.

— Да, нет. Я просто привыкла, что люди… — я замолкаю с лёгким смехом и отвожу взгляд. — Знаешь что? Неважно.

— Нет, скажи мне.

Мой взгляд возвращается к мужчине напротив. К тому, кто наблюдает, слушает. Действительно слушает. Он немного наклонился вперёд, плечи расправлены, внимание приковано ко мне. Словно он на самом деле хочет услышать, что я скажу.

Так что, с пожиманием плеч, я продолжаю.

— Не знаю. Для начала, я не выгляжу так, как люди ожидают от инструктора по йоге.

Его взгляд скользит по моему телу, подбородок опускается, а затем поднимается. И единственное, что я вижу в его глазах, — это оценка.

— Что ты имеешь в виду? Ты выглядишь как инструктор по йоге, на мой взгляд.

Он говорит это так просто и немного смущённо. Это… мило. Освежает.

Я пожимаю плечом, небрежно отыгрывая его ответ.

— Я имела в виду свой размер.

При этом его брови хмурятся. Недоумение превращается в раздражение.

— Люди глупы, — просто ворчит он.

В моей груди разливается приятное тепло, и я сдерживаю улыбку. Затем я продолжаю.

— А потом люди часто гладят меня по голове, когда я рассказываю им, чем занимаюсь. Типа: «Это так мило, но что ты планируешь делать, когда вырастешь?» Или: «А как же университет?» Очень покровительственно. Утомительно постоянно оправдываться за то, что моя работа имеет ценность.

Он хмурит брови и на мгновение выглядит… свирепым. Возможно, мне кажется, но он выглядит почти обиженным за меня. Когда он снова заговаривает, его голос звучит почти сурово.

— Опять же, люди глупы. Многие из нас зарабатывают большие деньги и делают успешную карьеру, не учась в университете.

Я благодарно улыбаюсь и залпом допиваю остатки «Маргариты», чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Ты бы сказал это моему отцу, — бормочу я, прежде чем опустить стакан на стол, словно молоток.

В глубине души я ругаю себя за то, что вываливаю свои проблемы на этого симпатичного незнакомца только потому, что он добр ко мне и говорит то, что я отчаянно хочу услышать.

Затем я встаю и меняю тему.

— Ладно, ты слишком серьёзен. Давай сходим куда-нибудь.