БАШ

ГОД НАЗАД…

Я застрял в аэропорту, и все меня раздражают.

— Мы снова задерживаемся, но на улице так красиво, что я даже не против, — напевает голос из ряда синих кожаных кресел позади меня. Приятный голос. Глубокий и спокойный, и, судя по тому, как она болтает по телефону, она совсем не расстроена из-за того, что застряла в снежной буре. — Мне кажется, я живу в снежном шаре или что-то в этом роде.

Я усмехаюсь и сжимаю кулаки под скрещенными руками. Мы ждём посадки уже три часа, а эта женщина даже не возражает.

И я ей верю. Я даже не смотрю в её сторону, но по её тону, по благоговению, сквозившему в каждом слове, я понимаю, что она никогда не видела снега и назвала бы этот кошмар «уютным».

— Да, честно говоря... здесь уютно.

Да. Вот оно. Кем бы она ни была, ей здесь нравится.

Должно быть, чертовски приятно, потому что я готов вылезти из собственной кожи. Люди чихают, не прикрывая лицо, плачут дети, пахнет несвежими бейглами. Я наматываю круги, как тигр в клетке, но даже это уже не помогает.

Ванкувер — единственное место в Канаде, которое не знает, как справиться со снежной бурей. И всё не так уж плохо.

Сквозь тихий гул в зоне ожидания у выхода 82 слышится треск динамиков.

— Внимание всем пассажирам, ожидающим посадки на рейс 2375 авиакомпании Air Acadia, следующий в Калгари. С сожалением сообщаем, что ваш рейс отменен и перенесен на завтрашнее утро. В ближайшее время вы получите электронное письмо с обновленной информацией о рейсе. Если вам нужна дополнительная помощь, обратитесь к агенту по бронированию. Мы ценим ваше терпение и понимание и с нетерпением ждем возможности обслужить вас завтра.

По помещению прокатывается коллективный стон. Далее следует череда объявлений, в которых сообщается одно и то же: сегодня вечером отсюда никто не выйдет.

Я откидываю голову на металлическую спинку стула и устало вздыхаю. Неделя выдалась дерьмовой, и это как раз тот хлеб, из-за которого весь сэндвич становится несъедобным.

Я бы опустошил весь свой банковский счёт, лишь бы сегодня спать в собственной постели. Чтобы побыть в одиночестве, в чёртовом покое и тишине. Чтобы расслабиться.

Вместо этого я напряжён до предела. Каждая мышца напряжена, а челюсть болит от того, что я её сжимаю. Даже лёгкие сдавлены.

Это было последнее, что мне было нужно после того, как весь мой мир перевернулся с ног на голову.

— Да, отменили. — Этот слишком радостный голос доносится до меня. — Всё в порядке. Что есть, то есть. Я собираюсь извлечь из этого максимум пользы! Когда жизнь преподносит тебе лимоны…

Он впрыскивает кислоту прямо тебе в глаза, чёрт возьми.

Я поднимаюсь на ноги.

Я оглядываюсь через плечо и вижу копну волнистых платиновых волос, закрывающих лицо женщины, которая роется в огромной сумке, прижав телефон к уху.

Я хмурюсь, а она смеётся над тем, что сказал человек на другом конце провода. Я качаю головой, отворачиваюсь и закидываю сумку на плечо, решив, что она слишком счастлива. Это ненормально.

По какой-то причине её жизнерадостность ещё больше портит мне настроение. Поэтому я тяжёлыми шагами, эхом разносящимися по полированному бетонному полу, направляюсь к стойке администратора, чтобы узнать, как мне выбраться отсюда к чёртовой матери.

Ожидание в очереди не помогает мне избавиться от раздражения. Как оказалось, я не единственный, кто в плохом настроении. Рассерженный мужчина средних лет, стоящий передо мной, из просто раздражённого превратился в настоящего скандалиста. Он тычет указательным пальцем в измученную сотрудницу службы поддержки, требуя, чтобы она всё исправила — как будто она лично вызвала снежную бурю.

Он злится из-за своих сумок. Он злится из-за отсутствия свободных мест. Он злится из-за нового времени вылета.

Я тоже злюсь, но не собираюсь из-за этого драться. И чем дольше я смотрю, тем больше злюсь из-за того, какой он мудак.

Щеки девушки краснеют, а нижняя губа дрожит. Когда её глаза наполняются слезами, а она отшатывается от его тирады, я не выдерживаю.

— Чувак, — обращаюсь я к столу своим низким голосом. — Всякое бывает. Не нужно так с ней разговаривать.

Все головы поворачиваются в мою сторону, в том числе и голова краснолицего мужчины.

— Что вы сказали? — Его челюсти сжимаются от ярости, губы под густыми усами кривятся, а взгляд устремляется на меня. У меня возникает ощущение, что он не привык, чтобы ему указывали.

Я пожимаю плечами. Небрежный вид — это верх неуважения к тому, кто так пренебрежительно относится к своей власти.

— Прогуляйся, — говорю я низким голосом. — Что есть, то есть.

— Что есть, то есть? — Его глаза округляются, а румяное лицо становится ещё краснее.

Не могу поверить, что только что применил к этому парню ту же тактику, что и та женщина, но мне нравится с ним спорить, так что я позаимствую ещё одно высказывание у мисс Хэппи.

— Да, это как в том анекдоте: когда жизнь преподносит тебе лимоны, не будь мудаком по отношению к обслуживающему персоналу. Или что-то в этом роде.

Мужчина смотрит на меня, и я смотрю на него в ответ. Его взгляд скользит по моей любимой клетчатой фланелевой рубашке, затем опускается на мои чёрные джинсы и кожаные ботинки. Я крупнее его, и хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз дрался, я не выше этого. Может, мне и за сорок, но я в отличной форме, и, возможно, мне будет приятно сбросить это напряжение.

Его глаза-бусинки скользят по притихшей толпе, словно оценивая, насколько ему должно быть неловко (ответ: очень неловко). Должно быть, он понимает, что меня не так-то просто вывести из себя, потому что он поворачивается к женщине за стойкой, которая выглядит вполне шокированной, и хватает свой бумажный билет со стойки, после чего убегает так быстро, как только позволяют его маленькие яростные ножки.

При виде того, как он, пыхтя, ковыляет прочь, мои губы дёргаются в улыбке.

А я-то думал, что сегодня ничто не заставит меня улыбнуться.

Хотя её застенчивое «спасибо» немного трогает меня за душу, мой вежливый разговор с агентом за стойкой ничего не меняет: в ближайших отелях нет свободных мест из-за отмены других рейсов, а наш рейс перенесли на 6 утра.

Сейчас 11:08, а это значит, что к тому времени, как я проеду через адские пробки в городе и за его пределами и доберусь до места, где есть свободные номера, я с таким же успехом могу развернуться и поехать обратно, потому что мне придётся снова проходить контроль безопасности. Единственное разумное решение — переночевать на скамейке в терминале.

Сегодняшний вечер — полный отстой, но я, как настоящий мужчина, сдерживаю своё раздражение и благодарю её за помощь, прежде чем уйти и найти место, где можно переждать ночь.

Уставшие ноги несут меня по аэропорту, пока я ищу место, где можно прилечь на несколько часов. За годы борьбы с лесными пожарами я выработал в себе сверхъестественную способность засыпать практически где угодно и обходиться без сна. Лесным пожарам всё равно, когда вы ложитесь спать, и они часто разгораются сильнее с наступлением темноты, так что мне не привыкать засыпать в неудобных местах.

Вот только я не единственный, кто, похоже, смирился с тем, что сегодня ему придётся ночевать в аэропорту.

Я стою на месте, уперев руки в бока, и ищу хоть какой-нибудь свободный уголок, но это место похоже на грёбаный хостел: повсюду люди и сумки.

Единственное место, где есть свободные места, — это бар. Один-единственный столик на двоих в углу зала, прямо у прохода, ведущего в туалет. Это не гламурно, но хоть что-то. И выпить сейчас было бы чертовски кстати.

Я даже не утруждаю себя вопросом, свободно ли место. Я просто прохожу мимо пустующей стойки администратора и заявляю о своих правах. И как раз вовремя, судя по потоку людей, которые подходят и оглядывают ресторан, словно надеясь, что где-то освободится место. Но они напрасно тешат себя иллюзиями. Барная стойка забита до отказа, люди стоят плечом к плечу, а пол завален сумками. Официанты в панике снуют между столиками, пытаясь справиться с неожиданным наплывом посетителей в понедельник вечером.

Мне тоже их жаль, поэтому я достаю телефон и листаю ленту в ожидании — всё равно мне больше нечем заняться. Новости о снежной буре и хаосе, который она вызвала на северо-западе Тихоокеанского региона, заставляют меня покачать головой. Почти в любом другом канадском городе это не было бы проблемой. Но здесь? Не хватает снегоуборочной техники. Не хватает машин для противогололёдной обработки.

Пока я мысленно ругаю крупный аэропорт, моё внимание привлекает чей-то голос.

Этот звук выводит меня из состояния апатии.

Я поднимаю глаза и вижу её. Девушку с лимонадом.

Женщину.

Потому что в ней нет ничего девчачьего. Она держится с уверенной непринуждённостью, её мягкие женственные изгибы словно созданы ею самой. А этот голос? Он совсем не девчачий. Этот голос принадлежит взрослой женщине. Он не легкомысленный и не слишком звонкий. В нём есть мёд и специи, он мягкий с нотками теплоты — чувственный без всяких усилий.

— Ни одного свободного места во всем этом месте?

Теперь за прилавком стоит парень, который выглядит слишком юным, чтобы здесь работать. Он смотрит на неё в ответ, и я вижу, что его не оставляет равнодушным её лицо в форме сердца и такие же губы в форме сердца. Кажется, он готов сам сколотить ей стул, лишь бы ей было на чём сидеть.

Пока она осматривает ресторан, он не сводит с неё глаз. И я следую его примеру.

Неудивительно, что он чуть ли не задыхается. Он только что встретил современную Мэрилин Монро, только ещё более пышногрудую. Распущенные платиновые локоны ниспадают на пухлые щёки и курносый нос. Но больше всего в ней поражают её большие голубые глаза. Они такие яркие, что, клянусь, кажутся лавандовыми.

Я ёрзаю на сиденье и снова сосредотачиваюсь на телефоне. Я слишком стар, чтобы пялиться на симпатичную девушку в аэропорту. Гораздо уместнее листать новости.

— П-простите. Я бы хотел...

Я слышу, как он запинается и усмехается.

Бедный гребаный парень.

— О, не извиняйся. На самом деле я вижу свободное место вон там. Я ценю твою помощь.

Я усмехаюсь себе под нос. Помощь. Это великодушно с её стороны.

— Что-то смешное?

Я снова слышу этот голос, на этот раз ближе. И когда я поднимаю глаза, она стоит прямо передо мной.

И, чёрт возьми, на мгновение я чувствую себя таким же косноязычным, как тот парень, над которым я только что смеялся. Я смотрю на неё в ответ, чувствуя, что могу съежиться под тяжестью её проникновенного взгляда.

Я раздражённо бурчу «нет», чтобы скрыть свою ошеломлённую реакцию.

Раньше я считал её симпатичной, но я ошибался — она чертовски великолепна.

Её губы растягиваются в понимающей улыбке.

— Хорошо. Мне бы не хотелось сидеть с незнакомцем, который смеётся над чем-то несущественным.

— Простите? — смущённо спрашиваю я.

Но всякое смущение исчезает, когда женщина отодвигает стул напротив меня от стола и садится.

Без приглашения.

— Вы не против, не так ли?

Я выпрямляюсь, немного смущённый её... фамильярностью? Дружелюбием? Я не знаю, как это назвать, но это меня сбивает с толку. Я не из тех, кто заводит разговор с незнакомцами. Чёрт, я даже с теми немногими людьми в своей жизни, которых считаю друзьями, не особо люблю разговаривать.

— А вдруг там кто-то ещё сидит? — ворчу я, не в восторге от неожиданной встречи и от того, насколько привлекательной я её нахожу.

Она ставит сумку на пол, хрипловато и весело смеясь. Когда она выпрямляется, то не выглядит ни капли смущённой. Она упирается локтем в стол и подпирает подбородок ладонью.

— Здесь больше никто не сидит.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула, чтобы между нами было немного пространства.

— Откуда ты знаешь?

Она наклоняет голову, и свет ламп падает на её румяные щёки.

— Нет сумки. Нет телефона. И от тебя исходит серьёзное предупреждение: держись подальше.

Я скептически поднимаю бровь, глядя на женщину.

— Энергия «держись-подальше-чёрт-возьми»?

Она отвечает мне заговорщической улыбкой.

— Да. Если бы ты был домом, я бы окурила тебя шалфеем.

Ах, ещё немного гранолы, ву-ву, лимонада, соль земли и всё такое. Именно то, что мне сейчас нужно.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться, и подозреваю, что она улавливает мой цинизм, но она просто протягивает руку через стол. Та же татуировка, что я видел ранее, привлекает мой взгляд, пока изящные лозы и листья разворачиваются в мою сторону.

Я хмурюсь на её руку, что вызывает у неё хриплый смех, а затем:

— Привет. Спасибо, что пригласил меня. Меня зовут Гвен, а тебя?

Я поднимаю взгляд, и её блестящие глаза встречаются с моими. Чем дольше я смотрю на неё, тем глубже становится ямочка на её правой щеке. Клянусь богом, ей доставляет удовольствие меня раздражать.

Поэтому, чтобы испортить ей настроение, я протягиваю ей руку и резко говорю:

— Привет. Я Баш. И я думаю, что наши представления о приглашении могут сильно отличаться.

Гвен слегка пожимает плечами.

— Может быть, это место должно было оставаться пустым.

Я поджимаю губы.

— Да, именно так. Так и было.

Она тихо смеётся и качает головой, словно я её очаровал.

— И всё же я здесь. И ты знаешь, что говорят… Когда жизнь преподносит тебе лимоны… — Она подмигивает мне, и мне кажется, что мои джинсы стали немного теснее в области паха.

Я сжимаю челюсти, но бросаю на женщину, сидящую напротив, свой самый скучающий взгляд в жалкой попытке скрыть свою откровенно мальчишескую реакцию на неё.

— А что, если я захочу лайм? — спрашиваю я, и в этот момент к нашему столику подбегает взволнованный официант и, затаив дыхание, спрашивает:

— Что вам принести?

Не сводя с меня глаз и изогнув свои прелестные губки в понимающей улыбке, Гвен — незваная гостья — не теряет времени даром.

— О, слава богу, ты здесь. Этому мужчине срочно нужна лаймовая маргарита. Очень кислая.