ГВЕН

Клайд лежит на спине, подняв ноги к стене. А я стою над ним, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается, пытаясь игнорировать лёгкий хрип в его дыхании. Это делает мысль о том, чтобы оставить его, ещё тяжелее.

Потому что я рассматриваю возможность уехать.

Кира, владелица студии, связалась со мной на выходных, чтобы сообщить, что ей понадобится её квартира обратно к концу месяца. Она предложила мало объяснений, просто что-то о том, что члену семьи нужно место для проживания. Для меня это звучало натянуто. Особенно когда она сказала, что хочет, чтобы я продолжала преподавать.

Теперь мне нужно найти новое место для жизни — и платить за аренду, — далеко не идеально для моего плана накоплений. Но я не сказала ей этого.

Я похоронила свою тревогу по поводу этих изменений, не будучи готовой уехать. Я что-нибудь придумаю. Я всегда так делаю.

— Итак, теперь мы сделаем один обычный вдох через нос, а затем ещё один быстрый в самом верху. Наполните лёгкие как можно полнее, прежде чем медленно выдохнуть через рот.

Стараясь не смотреть на всё более желтоватый оттенок его тела, я несколько раз демонстрирую дыхание, прежде чем позволить Клайду дышать самостоятельно.

За последние несколько месяцев я провела много времени с этим мужчиной. Там, где он живёт, слишком удалённо. Дороги плохие. И больница слишком далеко для спокойствия. И ему нужно слишком много помощи в повседневных делах.

Вот почему я была и благодарна, и облегчена, когда он предложил нанять меня для помощи по дому. Теперь я провожу пару дней в неделю в горах — готовя еду заранее, сгребая снег и выполняя общие дела, которые стали труднее для него по мере ослабления его почек.

Честно говоря, время, проведённое с Клайдом, наполняет во мне что-то, чего я не осознавала, что мне не хватало. То, как он окликает меня, когда я вхожу в его дом — «Это ты, малышка?» его хриплым голосом — заставляет меня улыбаться каждый раз.

Он всегда спрашивает о моих занятиях йогой и о том, как они идут. Всегда проверяет, хорошо ли я сплю и правильно ли питаюсь. Он всегда оживляется, когда я вхожу, и он всегда, всегда слушает, когда я говорю.

Да, Клайд платит мне за моё время, но если бы он перестал, я бы продолжала приходить. Чёрт, я даже предлагала делать это бесплатно, что, оглядываясь назад, думаю, оскорбило его. Он ушёл, прихрамывая, и вернулся с горстью наличных, грубо сунув их мне. Затем он посмотрел мне прямо в глаза и сказал никогда не работать бесплатно. Никогда не недооценивать себя и не сомневаться в своей ценности.

Я плакала в своём грузовике после этого и больше никогда не поднимала этот вопрос.

Так что мы продолжаем наши регулярные частные занятия за наличные. Баш высаживает его у входной двери студии в большом чёрном пикапе Denali, которым он управляет, а я стараюсь не вытягивать шею слишком сильно, напрягаясь ради малейшего проблеска его. Он никогда не заходит внутрь, но он никогда не опаздывает доставить Клайда сюда вовремя. Он также никогда не пропускает визиты Клайда к врачу. Он просто… никогда не подводит этого мужчину, и точка.

Между нами двоими Клайд получает ежедневную проверку. Баш может вести себя как неловкий придурок рядом со мной, но я восхищаюсь отношениями, которые он и Клайд разделяют. Это согревает душу, вызывает умиление и — к моему сожалению — я нахожу его надёжность и преданность невероятно привлекательными.

Нам даже не нужно видеться или разговаривать друг с другом, чтобы Себастьян Руссо занимал пространство в моей голове. Моя практика медитации — это борьба, постоянно прерываемая вспышками хмурых бровей, квадратной челюсти, покрытой щетиной, и больших мозолистых рук.

Когда дыхание Клайда превращается в приступ кашля, я опускаюсь на пол рядом с ним, мягко кладя ладонь на его грудину. Потому что после месяцев, проведённых с забавным, своеобразным стариком, я к нему привязалась. И наблюдать за его угасанием, ну… Это жестоко.

— Расслабь грудь, — тихо говорю я. — Это пройдёт.

— Люди не могут расслаблять грудь, Гвен, — ворчит он между приступами кашля из-за закрытых век.

Вечно спорит со мной.

— Я могу. Так что и ты сможешь.

— Я не хочу быть старым извращенцем, как Баш, но должен указать тебе, что наши груди очень разные.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, и в итоге просто фыркаю.

— Плюс, — продолжает он, — мне не нужно расслаблять грудь. Потому что моя новая почка уже в пути.

Я замираю и смотрю на Клайда.

— Что?

— Должно быть, забыл тебе сказать. Баш отдаёт мне свою почку завтра.

Мои губы раскрываются.

— Прости?

Хриплый смех курильщика вырывается из его губ, когда его глаза, наконец, открываются.

— Ага. Пару недель назад он заговорил об этом за пивом. Пошёл и прошёл все тесты. Оказывается, мы с ним — пара, созданная на небесах.

Моё сердце наполняется радостью, а глаза — непролитыми слезами.

— Гвен, если ты сейчас раскиснешь, я ухожу. Вся эта вселенская и энергетическая йога-хрень уже переходит все границы для меня.

Я улыбаюсь и сглатываю ком в горле. Он всегда заявляет, что скептически относится к йоге, но продолжает возвращаться, угрюмо признавая, что это, на самом деле, заставляет его чувствовать себя лучше. Так что я не принимаю его угрозы близко к сердцу.

— Спорю, Башу нравится, когда его называют твоей «парой, созданной на небесах».

Озорная ухмылка изгибает его морщинистые губы.

— Он ненавидит это. Но всё равно отдаёт мне почку.

Я качаю головой, глядя на хрупкого мужчину, чувствуя, как груз поднимается с моей груди, сменяясь подавляющим чувством благодарности.

Грёбаный Себастьян Руссо.

Его имя повторяется в моей голове, пока я провожу Клайда через «сон» — как он продолжает называть Шавасану. Мои слова звучат медленно и ровно, пока я погружаю его в состояние медитации. Я пыталась сказать ему, что дремота противоречит цели, но он так истощён в последнее время, что я решила: если он достаточно расслаблен, чтобы задремать, то комфортный сон может быть одним из самых восстанавливающих действий для его тела.

Я наблюдаю, как его грудь поднимается и опускается, его дыхание замедляется и удлиняется, пока он переходит от сознания в то, что, я надеюсь, является мирным состоянием сновидений.

Блоки поддерживают его тонкие конечности. Его пальцы разжимаются по мере того, как напряжение тает. Я несколько раз моргаю, наблюдая за ним, надеясь, что он найдёт покой.

Облегчение.

Облегчение от того, что он, возможно, пройдёт через это, накрывает меня сильно и быстро. У меня, возможно, всё ещё будет кого навещать. Кто-то, кто ждёт моего присутствия — кому я интересна.

Когда слёзы наворачиваются на глаза, я смахиваю их и направляюсь к корзине в углу. Я достаю тонкое флисовое одеяло, затем возвращаюсь к отдыхающему Клайду и накидываю его на него нежно. Просто чтобы убедиться, что он не простудится.

Я приглушаю свет и выхожу из студии, шмыгая носом, пока бреду к входу, где, как я знаю, стоит коробка с салфетками.

Но чего я не ожидала найти там: Баша.

Он развалился в кресле, одна лодыжка закинута на колено, пока он небрежно листает журнал о йоге в своём типичном гипермаскулинном сочетании ботинок-джинсы-фланель.

Моё сердце стучит, когда он поднимает взгляд и встречает мой.

Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга. Его глаза неспешно скользят по моим ярко-розовым легинсам и топу в тон. Моя кожа покрывается мурашками под его вниманием, так что я натягиваю свой безразмерный кремовый кардиган плотнее на плечи.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, мой голос дрожит, пока я заставляю себя снова двигаться и обхожу стойку администратора, направляясь к маленькому столику в углу.

Он никогда не заходит внутрь и никогда не смотрит на меня. Но сейчас он это делает, и от этого я ёрзаю под его вниманием.

В глубине души я чувствую, что это шаг к прощению. Может быть, он наконец-то сможет снова смотреть на меня без отвращения. И от этой мысли мне становится почти легче. Как будто с моих плеч свалился груз, потому что я не могу вынести мысли о том, что кто-то — особенно он — меня недолюбливает.

— Клайд сегодня кажется слабым. Подумал, что приду пораньше, чтобы помочь ему…, — начинает Баш, но его предложение обрывается, когда я издаю влажный вздох, за которым следует шмыганье носом. — Извини, ты плачешь?

Я отвожу плечи назад и вздёргиваю нос, выхватывая салфетку из коробки.

— Нет.

Скептический взгляд Баша скользит по мне.

— Просто насморк, — добавляю я, промокая нос как раз в тот момент, когда предательская слеза скатывается по моей щеке.

Его глаза следят за каплей, словно сама слеза сделала что-то, чтобы оскорбить его. Затем мой другой глаз предаёт меня, и его взгляд перемещается по моему лицу, острый и оценивающий. Скула дёргается, он поднимается, его высокая, широкая фигура возвышается надо мной.

— Что он тебе сказал? — Его голос звучит грубо, с ноткой чего-то яростного.

Я моргаю, промокая свои глупые, подтекающие глаза, и качаю головой.

— Нет. Нет. Это не…

Он делает шаг мимо меня, его внимание, как лазер, направлено вниз по коридору, где отдыхает Клайд.

— Помоги мне, если Клайд заставил тебя плакать, я…

— Баш. — Моя рука стремительно вытягивается, чтобы остановить его, и опускается на его грудь. Прямо как в тот день в ванной на вечеринке Триппа, я чувствую твёрдые линии его подтянутого тела под мягкой тканью его фланелевой рубашки.

Его голова резко опускается, глаза устремляются на прикосновение, пока мы оба замираем.

Мне следует убрать руку — отдернуть её, словно я коснулась горячей плиты. Потому что этот огонь между нами в конце концов кого-нибудь обожжёт.

Но я не убираю.

Вместо этого я поднимаю лицо и позволяю пальцам растопыриться.

Его тёмные глаза встречаются с моими, и воздух между нами сгущается. Если бы мне ещё не было тяжело дышать, одна лишь интенсивность выражения лица Баша была бы тем, что затрудняет дыхание.

— Спасибо, — бормочу я, голос всё ещё дрожит.

Его взгляд снова изучает моё лицо, внимание переключается между моими глазами, словно он ищет больше информации.

— Клайд спит. Но он рассказал мне о... о почке. — Мой голос срывается, и на глаза наворачиваются слёзы. — И просто... спасибо тебе. Я так рада.

— Ты плачешь, потому что счастлива? — Острота, что была в его тоне, превратилась в мягкий рокот.

Я улыбаюсь ему и киваю. Что я могу сказать? Я чувствительная девушка. Я всегда ощущала вещи чуть глубже.

Баш издаёт раздражённый стон, его глаза закрываются на долгое мгновение, пока он слегка качает головой.

— Пожалуйста, не плачь. Это всего лишь почка.

Рыдающий смех вырывается из моего горла.

— Только ты мог бы сказать, что это всего лишь почка. Он… он был таким измученным. Таким смирившимся. Это… — я вдыхаю дрожащий воздух. — Баш, это новый шанс на жизнь. Ты спасаешь его.

Стон вырывается из моих губ, пока я продолжаю думать об этом, моё дыхание между предложениями становится всё более эмоциональным.

— Это так самоотверженно, так смело. Ты отдаёшь ему часть себя. Разве ты не видишь, насколько это глубоко щедро?

— Ради всего святого, — рычит Баш. — Ты меня убиваешь.

И затем он ошеломляет меня, протягивая руку вперёд, его пальцы охватывают мою челюсть, а мозолистые большие пальцы смахивают мои слёзы прикосновением, гораздо более нежным, чем я ожидала.

Его ладонь скользит вниз, мягко охватывая мою шею. Я почти уверена, что перестаю дышать вовсе. Но затем я заставляю себя посмотреть на него, и мир словно сжимается до нас двоих. Затем его глаза встречаются с моими, прежде чем опуститься к моим губам. Его кадык двигается, и я вздыхаю.

Его запах окутывает меня — что-то древесное, смешанное с чем-то сладким, словно кедр, припорошенный ванилью.

Слишком легко представить его руки на мне. Держащими меня, словно я его, прежде чем его губы коснутся моих.

Это глупо. Легкомысленно. И маловероятно, учитывая, что я вполне уверена, что он ненавидит меня за то, что я встречалась с его сыном. О чём мне резко напоминает, когда он слегка наклоняется, приближая своё лицо к моему уровню. Самый простой жест кажется тёплым и обнадёживающим с ним.

— Хватит плакать, Гвен. Я не выношу этого. Всё в порядке.

Его широкая ладонь соскальзывает с моей шеи, успокаивающе потирая моё плечо. Вверх, а затем вниз. Я не могу не вздрогнуть от неожиданного прикосновения. И я знаю, что он замечает это, потому что он отступает, создавая больше пространства между нами.

Его тон меняется, когда он говорит дальше. Уверенный и твёрдый, но мягкость, которая была лишь мгновений назад, мгновенно испаряется.

— Всё будет хорошо. Увидишь. Не о чем беспокоиться.

Я моргаю, прогоняя влагу, и стараюсь не рассмеяться от его резкости. Затем я задумываюсь, не стоит ли мне снова заплакать, просто чтобы он снова приблизился.

Но у меня не получается шанса.

— О, хорошо. Вы двое поцеловались и помирились, — хрипит Клайд, пока он ковыляет по коридору.

— Мы не целовались, — огрызается Баш, как раз когда я говорю: — Нам не о чем мириться.

Мы оба смотрим друг на друга, взгляды сцепляются на мгновение. Затем Баш отступает ещё дальше, поднимая руки, словно Клайд поймал его с поличным, пока я стираю оставшуюся влагу с лица.

Клайд усмехается, не утруждая себя пристальным осмотром нас, вместо этого направляясь прямо к своим ботинкам у входной двери.

— Один из моих лучших снов, Гвен. Спасибо. Я рад, что Баш перестал дуться и пригласил тебя на свою вечеринку сегодня вечером.

Неловкость опускается между нами, потому что он определённо этого не делал. И, судя по самодовольному изгибу губ Клайда и убийственному взгляду, которым Баш его поражает, мы все это знаем.

И всё же, как отруганный ребёнок, Баш поворачивается ко мне.

— Гвен, не хочешь прийти на надоедливую вечеринку, которую Уэст устраивает для меня сегодня вечером?

Он явно приглашает меня только из вежливости. Взгляд в его глазах практически умоляет меня отказаться. Но за его спиной Клайд восторженно кивает.

Я пожимаю плечами.

— Конечно. Я обожаю надоедливые вечеринки.

Я говорю себе, что соглашаюсь только чтобы сделать Клайда счастливым. И что это не имеет ничего общего с возможностью провести больше времени рядом с Себастьяном Руссо.

Абсолютно ничего.