Я ворвалась в сырой, пропахший плесенью и отходами переулок, но инстинкт заставил меня резко затормозить и замереть в тени за выступом кирпичной стены.

Я тяжело дышала, прижимая руку к груди, и смотрела на разворачивающуюся передо мной сцену.

Видение не обмануло — всё происходило именно здесь и сейчас.

Мой профессиональный взгляд модистки мгновенно считал всё, что нужно было знать об этих девочках.

Три обидчицы были одеты с иголочки. Темно-синяя ткань их платьев мягко струилась, выдавая дорогую шерсть, сшитую на заказ в лучших столичных ателье.

На их пальцах блестели тонкие золотые колечки, а воротнички украшали изящные булавки с гербами родов. Породистые, откормленные хищницы, с детства знающие свою власть.

А вот девочка, стоявшая перед ними на коленях на грязной брусчатке, была совершенно другой. Ее форма лишь издали копировала элитный крой.

Вблизи же было отчетливо видно дешевую, жесткую ткань, которая топорщилась и плохо сидела на худеньких плечах. Платье явно покупали в обычной лавке готового платья, на вырост.

Никаких родовых нашивок, никаких украшений — даже крошечных сережек-гвоздиков в ушах не было.

У меня внутри всё мучительно сжалось. Серая ворона среди сверкающих павлинов. Как же это было знакомо до боли!

Я смотрела на ее поникшие плечи и видела саму себя — испуганную девчонку в платье из бабушкиных бархатных штор и стоптанных туфлях, впервые переступившую порог Академии.

Сомнений не оставалось: эта девочка — стипендиатка.

Я помнила, как Рейган за ужином вскользь упоминал, что император Эрэйн недавно учредил специальную стипендию для одаренных сирот. Теперь у них появилась возможность поступать не только в столичную Академию, но и в престижные закрытые лицеи.

Благая цель, которая на практике обернулась для этих детей сущим адом. Аристократия не терпела чужаков.

— Ты правда думала, что подачка Его Величества сделает тебя равной нам? — брезгливо процедила высокая блондинка, дернув жертву за воротник так сильно, что дешевая ткань жалобно треснула. — Думала, наденешь синее платье, и мы забудем, что ты из сточной канавы?

— Я просто хочу учиться… — едва слышно прошептала девочка. По ее щекам текли слезы, размазывая грязь, а губа уже была разбита в кровь.

— Учиться? — мерзко хихикнула вторая обидчица, сжимая ее локоть. — Такие, как ты, должны полы мыть в наших особняках. От тебя же смердит нищетой!

Девочка попыталась вырваться, но ее лишь грубо толкнули обратно на колени.

— Мы отпустим тебя только тогда, когда ты усвоишь свое место, помойная крыса, — прошипела блондинка. Ее лицо исказилось от уродливой, предвкушающей злобы. — Ты сама заберешь документы. А если нет, каждый твой день будет заканчиваться именно так.

Она сделала шаг назад и с силой замахнулась, чтобы нанести хлесткий, унизительный удар по лицу.

Пустота внутри меня взревела, но пришлось дернуть ее словно поводком. Я была забита магией льда, а должна была — магией воды.

Но я пятнадцать лет я носила титул герцогини Фростмар. Пятнадцать лет я училась усмирять высокомерных аристократов одним лишь взглядом и интонацией. И сейчас вся эта ледяная, уничтожающая властность вырвалась наружу.

— Я бы опустила руку, юная леди. Если, конечно, она вам еще нужна, — мой голос разрезал полумрак переулка, как удар хлыста. Спокойный, тихий, но пропитанный такой ледяной угрозой, что девочки синхронно вздрогнули.

Я медленно, чеканя каждый шаг, вышла из тени. Спина идеально прямая, подбородок вскинут. Я не использовала магию, но аура подавления, которой я так щедро набралась от мужа, сработала безотказно.

Блондинка замерла с занесенной рукой, испуганно распахнув глаза. Вся их напускная спесь испарилась в ту же секунду.

Одно дело — издеваться над беззащитной сиротой в подворотне, и совсем другое — столкнуться со взрослой леди, от которой за версту веет смертельной опасностью и властью.

— Что здесь происходит? — я подошла вплотную, с брезгливым пренебрежением оглядывая обидчиц сверху вниз. — Неужели в элитном лицее теперь преподают манеры портовых грузчиков? Или вы решили опозорить свои семьи прямо на улице, как последние уличные девки?

Они попятились, отпуская свою жертву. Девочка, тихо всхлипнув, осела на брусчатку, обхватив плечи руками.

— Мы… мы просто… — начала было лепетать блондинка, бледнея под моим тяжелым взглядом.

— Молчать, — отрезала я. Мои глаза сузились. — Если я еще раз увижу, что вы подошли к ней ближе, чем на десять шагов… Я лично отправлю письмо с описанием ваших сегодняшних развлечений вашим отцам, — Я начала называть имена их родителей потому что знала их на зубок, а брошки на их платьях мне помогали. А еще у некоторых глав семей имелись грешки, о которых я тоже знала, но вслух не произнесла пока что. Потому что будучи леди Форстмар была большим нежели просто супругой мужа, и многие прегрешения их отцов и братьев ложились в тайник сначала моего мужа, а потом и императора. — И уверяю вас, я найду способ сделать так, чтобы вас вышвырнули из лицея с волчьим билетом. А теперь — пошли вон отсюда!

Их сдуло, как сухие листья на ветру. Девицы бросились бежать прочь из переулка, даже не оглядываясь. Я же медленно выдохнула, чувствуя, как унимается дрожь в руках, и опустилась на корточки перед сидящей на земле девочкой.

— Ну всё, всё, милая. Они ушли, — мягко, уже совсем другим голосом сказала я, доставая из сумочки чистый батистовый платок. Я осторожно прикоснулась к ее разбитой губе, стирая кровь. — Как тебя зовут?

Девочка вздрогнула, но не отстранилась, лишь замерла, словно напуганный маленький зверек.

Вблизи она оказалась удивительно хорошенькой, даже несмотря на свежие ссадины, грязь на щеках и дешевую, дурно сидящую форму, которая топорщилась на её худенькой фигуре.

Её волосы, растрепавшиеся во время этой безобразной уличной потасовки, тяжелым водопадом спадали на плечи.

Это был совершенно потрясающий, редкий оттенок молочного шоколада — мягкий, теплый, невероятно красивый цвет, в котором даже в тусклом свете этого мрачного переулка угадывались золотистые блики.

Такие волосы заслуживали того, чтобы их бережно расчесывали костяными гребнями и украшали дорогими шелковыми лентами, а не прятали под уродливой форменной шляпкой из жесткого фетра.

Как же я себе хотела дочку. Такую же хорошенькую. Правда характерец у нее был бы так себе, точно в отца. Его кровь не вода.

Но больше всего меня поразили её глаза. Огромные, распахнутые, они смотрели на меня с недоверием и робкой, едва зарождающейся надеждой. Цвет их был удивительным — пронзительно-зеленый, с густыми, теплыми янтарными вкраплениями вокруг самого зрачка.

— Как тебя зовут? — повторила я свой вопрос, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и спокойнее, пряча бушующую внутри ледяную ярость на ее обидчиц.

— Лия, — едва слышно выдохнула она, опуская свой невероятный янтарно-зеленый взгляд на грязную брусчатку.

Я коротко кивнула, убирая испачканный платок обратно в свою сумочку, и решительно взяла её за ледяные, мелко дрожащие пальцы.

— А меня Грейс. Поднимайся, Лия. На холодных камнях сидеть не стоит, иначе к разбитой губе прибавится еще и тяжелая простуда, а нам с тобой это совершенно ни к чему.

Я помогла ей встать на ноги и, не отпуская её тонкой ладони, уверенно повела к выходу из этого сырого, пропахшего безнадежностью и жестокостью переулка.

Девочка послушно шла следом, шмыгая носом, но стоило нам только оказаться на освещенной, шумной столичной улице, как она вдруг остановилась и попыталась высвободить свою руку из моей хватки.

— Не стоит, леди, — пролепетала она, инстинктивно сжимаясь под безразличными взглядами редких прохожих. Ей явно было некомфортно. — Спасибо вам большое, что помогли мне. Я… я пойду.

Она сделала неуверенный шаг назад, собираясь раствориться в серой столичной толпе, как маленькая неприметная мышка, привыкшая всю жизнь прятаться по углам от безжалостных хищников.

Но я не собиралась её отпускать. Моя рука в тонкой перчатке крепче перехватила её запястье.

— Стой, — властно, но без малейшей угрозы произнесла я. — Куда ты пойдешь в таком виде? У тебя на губе ссадина, платье порвано на воротнике. Я помогу тебе.

Лия испуганно замотала головой. В её красивых глазах плескалась застарелая, въевшаяся глубоко в подкорку обреченность человека, который с самого раннего детства усвоил одно жестокое правило: в этом мире не бывает ничего бесплатного, и за всё рано или поздно придется платить.

И я тоже знала это правило.

Только я выросла и теперь в состоянии помочь просто так бескорыстно. Но уже понимала, что девочка не примет просто помощь. И мой план созрел у меня мгновенно.

— Но… мне совершенно нечем вас отблагодарить, госпожа, — её голос предательски дрогнул, выдавая прорывающийся наружу плач.

Внутри меня всё мучительно сжалось от этих слов. Бездна, сколько же раз этому ребенку приходилось сталкиваться с людской корыстью и жестокостью, если простая, искренняя человеческая помощь вызывает у неё такой панический, животный страх долга?

Я невольно вспомнила своего собственного сына, Теона. Он был ровесником этой девочки, но в её возрасте он не знал отказа абсолютно ни в чем, воспринимая роскошь, статус и безграничную заботу как нечто само собой разумеющееся.

Теон выбрал отца, статус и комфорт, с легкостью отвернувшись от меня. А эта девочка была совершенно одна. Одна против целого, враждебно настроенного мира столичной аристократии.

— Меня не надо благодарить, Лия, — я тепло, ободряюще улыбнулась, заставляя её поднять голову и посмотреть мне прямо в глаза. — Сейчас мы с тобой поедем ко мне, приведем тебя в порядок. Я живу тут недалеко, в этом районе. Я уже не леди. Ты выпьешь горячего чая и съешь самый большой кусок вишневого пирога, который мы только сможем найти по дороге. Пошли, пошли. А потом я довезу тебя на карете туда, куда ты сама скажешь.

Я мягко, но настойчиво потянула её за собой к ожидающему меня на обочине экипажу. Кучер, заметив нас, удивленно вскинул густые брови, но я одарила его таким фирменным, пронизывающим до самых костей взглядом истинной леди Фростмар, что он тут же отмер и поспешно открыл перед нами лакированную дверцу.

Мы устроились на мягких бархатных сиденьях. Лия забилась в самый дальний угол кареты, стараясь занимать как можно меньше места, словно до одури боялась испачкать дорогую обивку своим присутствием.

Я видела, как она нервно, до побеления костяшек теребит край своего порванного воротничка, не смея даже поднять на меня глаз.

— Куда тебя отвезти после того, как мы выпьем чаю и немного успокоимся? — спросила я, стараясь нарушить повисшую в замкнутом пространстве экипажа тяжелую, неловкую тишину. — Ты живешь в общежитии при лицее?

Девочка низко опустила голову, и её роскошные волосы цвета молочного шоколада плотной завесой скрыли бледное лицо.

— Я ночую в сиротском приюте Святой Катарины, на окраине Южного квартала, — очень тихо, почти шепотом ответила она. — В общежитие мне не хватило места.

— А разве его не должны были найти для стипендиатки? — нахмурилась я.

— А как вы поняли, что я… — растерялась Лия.

— Догадалась, Лия. А еще мне казалось, что таким ребятам как ты должны давать общежитие.

Внутри у меня всё рухнуло и оборвалось. Сиротский приют. Ну конечно. Наш милостивый император Эрэйн учредил щедрую стипендию для одаренных детей-сирот, чтобы они могли учиться в элитных закрытых заведениях, но, видимо, никто дальше не озаботился тем, где именно эти дети будут жить или озаботился, но приказ выполнили плохо.

Днем она сидела за одной партой с надменными наследниками древних благородных родов, слушала лекции по высшей магии и тонкостям этикета, а вечером была вынуждена возвращаться в переполненные спальни приюта на самой окраине города.

Неудивительно, что эти аристократки так жестоко с ней обращались — для них она была ожившим укором, грязным пятном на их идеальной картине мира.

— Значит, туда и довезу, — твердо сказала я, хотя на душе стало невыносимо тяжело и горько.

Я продолжала внимательно рассматривать девочку, пытаясь понять, как могу еще облегчить её участь, и тут мой взгляд зацепился за одну очень странную деталь.

В руках у Лии абсолютно ничего не было. Ни сумки, ни кожаной перевязи, ни стопки тяжелых учебников, которые обычно таскают с собой все лицеисты после занятий.

— Лия, — я непонимающе нахмурилась. — А где твои учебники? У вас сегодня не было занятий?

Лицо девочки мгновенно вспыхнуло мучительным, густым румянцем. Она покраснела до самых корней своих чудесных волос, её тонкие пальцы с такой силой сжали дешевую ткань платья на коленях, что я испугалась, как бы она не порвала её окончательно.

Она явно не хотела отвечать, ей было физически невыносимо, стыдно произносить это вслух перед чужим человеком.

— Мне… мне не разрешают их выносить, — наконец выдавила она сквозь слезы, которые всё-таки брызнули из её покрасневших глаз. — Учителя говорят, что правила для стипендиатов совсем другие. Я должна читать их только в библиотеке лицея, под строгим присмотром старшей надзирательницы. А сегодня у нее было много дел, и она не могла остаться со мной. Вчера у нее тоже было много дел. Я… я… просто не успею подготовиться.

Она сидела передо мной, сгорая от незаслуженного стыда. А я бледнела от накатывающей, всепоглощающей злости.

Моя пожирающая Пустота внутри вскипела, как вода в раскаленном котле, мгновенно реагируя на мощнейший всплеск моих эмоций.

Мои руки в перчатках непроизвольно сжались в кулаки. Я всё поняла.

Дело было вовсе не в заботе о сохранности древних знаний и не в особых правилах для новеньких.

Эти напыщенные, высокомерные снобы-учителя — взрослые, образованные люди, наделенные властью! — просто боялись, что нищая сирота из приюта украдет их драгоценные академические книги.

Они заранее, без суда и следствия, повесили на неё клеймо малолетней воровки только из-за того, что у неё не было влиятельной родословной и богатого покровителя.

А может быть, эти напыщенные снобы из попечительского совета лицея просто решили технично избавиться от неугодной девочки.

Они намеренно делали всё, создавали максимально невыносимые условия, чтобы она физически не смогла справиться с учебной нагрузкой и с треском вылетела на ближайших же экзаменах.

И их план был по-своему безупречен в своей подлости.

Император сейчас с головой поглощен государственными делами, усмирением мятежников и бесконечными интригами Высших кланов.

У Его Величества элементарно нет ни времени, ни ресурсов лично проверять, как именно на местах выполняются его благородные указы.

Ну ничего. Я задумчиво скользнула взглядом по поникшим плечам моей юной спутницы, чувствуя, как кипящая ярость внутри медленно сменяется холодной, прагматичной решимостью.

Я обязательно подумаю, что с этим сделать. Точнее, в моей голове уже начали вырисовываться контуры весьма конкретного плана.

Карета плавно затормозила у небольшой, но очень опрятной кондитерской в ремесленном квартале. Здесь не было кричащей позолоты и швейцаров в ливреях, как на центральных проспектах, зато стоило нам открыть дверь, как нас окутал умопомрачительный аромат корицы, горячей карамели и свежеиспеченного хлеба.

Я расплатилась с кучером, щедро доплатив за ожидание, и решительно увела Лию внутрь.

Мы не стали там задерживаться: я просто купила огромную порцию их фирменного вишневого пирога, взяла еще несколько слоеных булочек, и мы вышли обратно на промозглую улицу. Отсюда до моего нового дома было уже рукой подать.

Мы прошли пару кварталов, и я открыла ключом тяжелую дубовую дверь своего небольшого дома. Лия робко переступила порог и замерла в прихожей, настороженно оглядываясь.

В её огромных глазах читалось искреннее недоумение. Она явно ожидала увидеть роскошный особняк. Благородные леди в таких местах не живут, и этот диссонанс явно сбивал девочку с толку. Но я лишь молча сняла плащ и жестом пригласила её пройти на небольшую кухню.

Я быстро вскипятила воду, заварила согревающий травяной сбор и мы сели за простой деревянный стол. Когда я расставила перед нами дымящиеся чашки и пододвинула к Лии тарелку с вишневым пирогом, девочка замерла. Она смотрела на еду.

— Ешь, Лия, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, произнесла я. — Тебе нужны силы. Учеба требует огромного количества энергии, особенно когда тебе приходится бороться не только за знания, но и за элементарное право находиться в этих стенах.

Девочка робко, дрожащими пальцами взяла десертную вилочку и отломила крошечный кусочек. Стоило сладкому вишневому соку коснуться её губ, как она невольно прикрыла глаза, и на её бледном личике проступило выражение такого абсолютного, чистого детского восторга, что у меня снова защемило сердце.

Глядя на нее, я чувствовала, как холодная, расчетливая ярость вымораживает мои вены. Эта девочка должна была учиться в несколько раз усерднее всех остальных, чтобы хоть как-то доказать свое право находиться в элитных стенах.

Но как она могла это делать, как могла выполнять домашние задания, если ей даже не позволяли брать учебники с собой в приют?

Её намеренно топили. Ломали, давили, создавая невыносимые, унизительные условия, чтобы она не выдержала, сама сломалась и забрала документы, очистив лицей от своего присутствия.

Рейган всегда говорил о политической целесообразности, о порядке и жестком законе. Но что толку от его идеальных финансовых отчетов и министерских указов, если прямо здесь, в самом сердце столицы, учителя безнаказанно уничтожают тех, кому император милостиво дал шанс на будущее?

Я методично размешивала сахар в своей чашке, окончательно формируя план действий. Я — модистка.

Причем модистка, которая пятнадцать лет носила титул герцогини и прекрасно знает, как должна сидеть, выглядеть и ощущаться настоящая элитная одежда.

То дешевое, колючее недоразумение, которое сейчас было надето на Лии, буквально кричало о её статусе бесправной сироты, притягивая издевательства аристократов, как магнит. С этим я разберусь в первую очередь.

Я куплю отрез лучшей, тончайшей темно-синей шерсти и сошью ей такое форменное платье, которое будет строго отвечать уставу лицея, но при этом выглядеть так роскошно, что эти столичные выскочки удавятся от зависти, гадая, кто её покровитель.

Что же касается учебников… Куплю для Лии полный комплект академических фолиантов. Пусть девочка спокойно занимается вечерами в своем приюте Святой Катарины и утрет нос всем этим высокомерным преподавателям на ближайшей сессии. Я не позволю им её отчислить.

А вообще, у меня же был план получше!

— Госпожа… — тихо позвала меня Лия, прерывая ход моих мыслей. Она уже расправилась с половиной пирога и теперь смотрела на меня своими невероятными зелено-янтарными глазами. В её взгляде первобытный страх немного уступил место робкому, недоверчивому любопытству. — Почему вы это делаете? Вы ведь совершенно меня не знаете. Благородные леди никогда не помогают таким, как я, просто так. За всё всегда нужно платить.

Я сделала глоток обжигающего чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, и грустно усмехнулась, глядя на эту рано повзрослевшую девочку, впрочем, как и я в ее время.

— Потому что я тоже когда-то была такой же серой вороной в стае породистых белых лебедей, Лия. Я знаю, каково это, когда на тебя смотрят сверху вниз, — честно ответила я, отставляя чашку в сторону. — И потому что иногда, чтобы этот мир стал хоть чуточку справедливее, кто-то должен брать и ломать их дурацкие правила. Моя прошлая жизнь закончилась, но прямо сейчас, глядя на тебя, я точно знаю, с чего начнется моя новая. И пусть Бездна поглотит любого, кто посмеет встать у меня на пути. А теперь доедай свой пирог. У нас с тобой сегодня появилось очень много важных дел, и для начала мне нужно будет снять с тебя мерки.