— Раньше я не видел у тебя такой цепочки, — сказал отец в первую минуту встречи.
Елена Воробьёва прибыла в дом своих родителей в назначенный час, чтобы втроём, в экипаже, как полагается, отправиться в гости. Дальше прихожей её не пропустили, ибо родители уже обувались. Но даже занятый шнуровкой туфель отец цепким взглядом отметил цепочку.
— Да, это недавно появилось, — отозвалась Воробьёва с деланой небрежностью.
— Чей-то подарок?
— Однокурсника…
— Как же фамилия этого однокурсника?
— Фамилия… Четвергов.
— Четвергов⁈ На твоём месте я бы вернул подарок.
— Но папа! Почему⁈
— Потому что Четверговы — весьма небогатый род. Они не могут себе позволить дарить такие вещи направо и налево. Господин Четвергов либо строит на твой счёт планы, которые я нахожу неуместными, либо попросту украл эту вещь.
— Папа! — возмутилась Елена.
Но её мама возмутилась ещё громче. Мама была крепкой женщиной, что называется, «в теле», и обладала сильным, красивым низким голосом. Высокие частоты давались ей плохо, поэтому «перевизжать» супруга она не могла, но зато в нижнем регистре он, со своим вялым тенорком, был совсем ей не соперник.
— Денис, ты с ума сошёл⁈ — грянула мама. — Разве можно так говорить о человеке⁈ А если это выйдет за порог нашего дома и дойдёт до него?
— Не выйдет, поскольку я говорю это при своих.
— У слуг везде есть уши! Ты же мужчина, в конце-то концов, тебе необходимо понимать, что за каждое слово тебе может потребоваться нести ответ! Это мы, женщины, можем позволить себе болтать что вздумается, так как все последствия рухнут на вас.
— Я беспокоюсь за нашу дочь!
— Откуда бы ни взялась эта цепочка, Елена её не украла!
— Всё равно, если её имя будет замарано в связи с этой грязной историей…
— Денис, ты ведёшь себя как ребёнок! Зачем сочинять всякую чушь, когда достаточно одного лишь того, что сей союз — мезальянс!
Елена украдкой вздохнула. Родители постоянно ссорились, к этому она привыкла. Как и к тому, что если закрыть глаза, можно было вообразить, что папа — женщина, а мама — мужчина. Так уж контрастно различались их голоса.
Сейчас, однако, кое-что царапнуло изнутри тонкий внутренний мир Воробьёвой. Ей сделалось обидно за Четвергова, которого обсуждают как бродячего пса, забравшегося во двор. Поначалу её показалось, что мама на её стороне, однако нет, мама лишь как всегда выговаривает папе за додумывание и невоздержность в высказываниях.
В карете разговор продолжался. Родители судили и рядили, насколько уместно будет вернуть цепочку и как это сделать, чтобы формально не нанести Четвергову оскорбления. В какой-то момент им потребовалась консультация.
— Расскажи, как конкретно, при каких обстоятельствах он подарил тебе это украшение! — потребовал отец.
Елена не позволила себе задуматься. Всё должно было выглядеть так, будто она говорит правду, только правду и ничего, кроме правды.
— Мы с ним познакомились в самом начале года и очень хорошо общались.
Воробьёва никогда не разговаривала с Четверговым и даже не представляла, как его зовут.
— Делали вместе доклад по амулетостроению…
На которое Четвергов не ходил по той простой причине, что амулетостроение было факультативным предметом, за отдельную плату, а денег у него не водилось. Да к тому же он и с основной программой справлялся едва-едва, впрочем, обещая в следующем году встать вровень с однокурсниками.
— У него были какие-то неприятности, из-за которых он не сумел толком уделить время работе…
Угу, были. Это, наверное, о том, как у Четвергова изъяли револьвер.
— Доклад мы защитили, и он… на следующий день подарил цепочку с кулоном. Сказал, что очень мне благодарен и просит принять этот незначительный знак внимания.
— Незначительный! — всплеснул руками отец. — Нет, вы слышали? Незначительный! Да известно ли вам, где и в каких условиях прозябают эти Четверговы? Уже в следующем поколении их род выродится, я уверен!
— Что ты такое говоришь, папа⁈ — возмутилась Елена. — У Четвергова — пять Мережковских!
Это она, кстати, знала точно. В конце и начале учебного года списки вывешивались для мотивации и демотивации студентов. В этих списках иногда можно было увидеть вещи неожиданные. Так, господин Четвергов, поступивший с вяленькой «тройкой», за год умудрился спрогрессировать до пяти. Это изумило всех, главным образом — самого Четвергова. Но потом все быстренько вспомнили про Источник, к которому Четвергов после переезда сделался ближе, и выкинули курьёз из головы. Подумаешь, стихийник с пятью Мережковскими. Да хоть с десятью. Кому он нужен, коли стихийник.
— Дорогая, папа опять говорит не относящиеся к делу глупости. Дело не в Мережковских. Господин Четвергов — стихийный маг из небогатого рода…
— «Небогатого»! Да они погрязли в долгах!
— Денис, помолчи! Дорогая моя, пойми: в случае свадьбы отец, разумеется, выделит хорошее приданное, но бедность ведь никогда не является следствием случайного стечения обстоятельств. Четверговы из поколения в поколение демонстрировали полнейшее неумение вести дела. Он промотает приданное, и что дальше? Будешь ждать наследства? А когда закончится и оно? Допускаю, что на ваш век хватит, но ваши дети? Внуки? Они ведь понесут на себе клеймо этого проклятья.
— Какого проклятья, матушка?
— Проклятья бедности. Неумения распорядиться своей жизнью как подобает.
— Да как вы можете так говорить о человеке, которого даже не знаете лично!
— Как раз поэтому и можем, — перехватил инициативу отец. — Нам не застилает взора эмоция, как тебе.
— Нет у меня никакой эмоции!
— Отчего тогда ты вся покраснела? Мы уже почти приехали, Господи, приведи себя в порядок! Нина, дай ей пудреницу, или что там… Дочь, только не говори, что ты умудрилась влюбиться в этого голодранца! Если зашло так далеко, то придётся перевести тебя в академию на Побережной. Там, по крайней мере, ты совершенно точно будешь окружена исключительно людьми своего круга.
— Вы же не успели натворить глупостей? — спросила мама, передавая дочери пудреницу. — Ах, Господи, я знаю, что нравы сейчас стали гораздо проще, но всё-таки… С этим…
Глядя на себя в зеркальце, Елена вообразила, как творит глупости с Четверговым.
— Она опять краснеет… — с оттенком безысходности сказал отец. — Я завтра же займусь переводом.
— Ты не посмеешь, папа! — Елена захлопнула пудреницу и устремила гневный взгляд на отца.
— Я? Не посмею⁈ — Отец расхохотался.
— Не посмеешь! Потому что я совершеннолетняя, и ты не имеешь никакого права решать за меня, где мне учиться.
— Может, конечно, и так, но плачу за твоё обучение пока что я. Могу перестать.
— И ославить себя на весь Белодолск?
Отец мигом помрачнел.
— Что ты себе позволяешь, дочь? Из-за какого-то оборванца из глуши готова плюнуть в лица своих родителей?
— Он не оборванец! И никому я не плюю в лица. Вам следует понять, что сфера моих сердечных дел касается первым и главным образом меня и господина Четвергова! Теперь, после ваших ужасных слов, это уже просто вопрос принципа!
К счастью, в этот момент карета остановилась, и кучер сообщил, что приехали.
— Дома поговорим, — проскрипел сквозь зубы отец. А мама только покачала головой с таким видом, будто дочь её разочаровала совершенно.
Обед проходил в совершенно скучной обстановке. За огромным столом на расстоянии полёта футбольного мяча друг от друга сидели господин Зиновьев, Елена и её родители. Мужчины вели оживлённый разговор об акциях и перспективах развития города, края, страны, мира. Мама время от времени хвалила мастерство кухарки. Зиновьев услужливо пояснял, как именно на стол попали экзотические морепродукты (Килька наловил).
У Елены совершенно не было аппетита, поэтому она вскоре встала, извинилась и вышла из столовой. Был лишь один плюс в этой отвратительной ссоре с родителями. Воробьёва до такой степени разозлилась, что уже даже не испытывала никакого страха по поводу своей миссии.
Она шла, бросая по сторонам быстрые взгляды. Оказавшись в уборной, сунула руку за пояс, которым было утянуто платье на талии, и достала оттуда компас.
Стрелка вертелась с неравномерной скоростью. Подумав, Воробьёва развернула его в другую плоскость, и стрелка ожидаемо указала наверх, чуть подрагивая.
— Ну и ладно, — буркнула себе под нос Елена. — Пойду и посмотрю. Скажу, что-то померещилось. Что они мне сделают?
Шпионажа Кильки она не боялась. Диль, спрятанная в медальоне, смогла бы почувствовать его присутствие и дать сигнал. Мы опытным путём выяснили, что Диль изнутри может повышать или понижать температуру амулета. Сейчас температура была равна температуре тела.
Спрятав компас, Елена покинула уборную и по лестнице, пижонисто застеленной алой ковровой дорожкой, поднялась на второй этаж. Бо́льшую его часть занимало пустое пространство. Зиновьев, по свидетельству Диль, имел обыкновение по утрам ходить по этому пространству взад-вперёд с бокалом шампанского и генерировать наполеоновские планы по захвату мира. Спальня, библиотека и ещё какая-то лабуда начинались за дверью, которая была закрыта на замок.
Елена вновь достала компас. Стрелка уверенно указала на притаившуюся за тюлевой занавеской балконную дверь.
Хмыкнув, Елена откинула задвижку и вышла на свежий воздух.
Чемодан стоял здесь.
Как и любой русский человек, Зиновьев был склонен к тому, чтобы выносить ставшие ненужными вещи на балкон. Вид вещей зависит от уровня и стиля жизни. У кого-то это старый холодильник, треснувший сноуборд, ящик с игрушками, оставшимися от выросших детей. У кого-то — чемодан с золотом.
Диль трижды разогрела и остудила медальон, подав условный сигнал: «Вижу, готово, можно уходить».
Елена немного поколебалась. Как она объясняла впоследствии, в её растерзанной душе некоторое время пребывало желание спереть из чемодана один слиточек. Не корысти ради, а токмо ради научных целей.
И тут произошло событие просто неслыханное, вопиющее и невероятное. Зиновьев появился вовремя и, вполне возможно, спас жизнь незадачливой студентке.
— Я был обеспокоен вашим длительным отсутствием, госпожа Воробьёва, и решил, что вы заблудились, — сказал он, выходя на балкон.
Врал безбожно. Воробьёва и пяти минут не отсутствовала. Уж к возрасту пятьдесят с плюсом невозможно не знать, что беспокоиться об ушедшей в туалет даме надо начинать не раньше, чем через минут двадцать. Через полчаса — идти искать. Скорее всего, в доме были установлены какие-либо магические средства оповещения.
— Прошу простить, мне хотелось подышать свежим воздухом, а выходить на улицу я посчитала странным и неуместным, — сказала Елена, которая за сегодняшний день прокачала умение врать до таких высот, что смогла бы, наверное, обмануть самого дьявола своим небрежным тоном, в который подпустила ровно те нотки, которые, по её мнению, были там нужны. И Зиновьев их разгадал.
— Семейные неурядицы? — спросил он, встав рядом.
— Чистая ерунда, однако настроение было испорчено. Прошу, не принимайте на свой счёт. Я сейчас вернусь за стол и буду вести себя как ни в чём не бывало.
— Нисколько в вас не сомневаюсь. Однако меня привело к вам не только беспокойство. Я хотел кое-что сказать.
— Что же? — недоуменно вскинула брови Воробьёва.
— Это… Это будет тяжёлый разговор. Не хотите ли шампанского?
— Нет, благодарю.
— Килька! Бокал шампанского мне.
На балконе появился фамильяр без бокала и грустно посмотрел на Зиновьева.
— Вы уверены, хозяин? С утра накидываться изволите, а врач же ясно говорил…
Зиновьев побагровел, глаза полезли на лоб.
— Ты! Да как ты смеешь обсуждать мои приказания⁈
Килька исчез и миг спустя появился с бокалом. Зиновьев буквально вырвал его из руки фамильяра, чудом умудрившись не расплескать. И пригубил с видом знатока. Килька молча исчез, видимо, окончательно умыв руки по поводу здоровья своего хозяина.
— Я хотел поговорить о господине Соровском. — Как и всякий алкаш, Зиновьев, едва коснувшись любимого пойла, сразу же обретал чудесным образом полнейшее успокоение. — В последнее время я вёл некоторое расследование… Понимаете, мне не давал покоя образ этого человека. Слишком хорошего и благородного для нашего века, как будто бы совершенно безупречного. Я давно живу на свете и, признаться, не верю в бескорыстие, в честность…
— Но ведь вы же сами именно такой, — выдала окончательно осмелевшая Воробьёва. — Честный, бескорыстный…
— Увы, госпожа Воробьёва, увы. Я — самый эгоистичный человек из всех, кого вы встречали. Всё, что меня интересует, это преклонение и восхищение. Ради них я и занимаюсь тем, что вы все считаете бескорыстным. И я этого особенно не скрываю… В отличие от господина Соровского. Одним словом, я заподозрил, что с ним не всё чисто, и начал исследовать вопрос. То, что мне открылось, ужаснуло меня.
Ужаснувшийся Зиновьев глотнул шампанского, чтобы хоть как-то себя подбодрить. После чего укрепившимся голосом продолжил:
— Для начала: откуда он родом? Разорённая, нищая, спивающаяся деревушка Бирюлька. Можете вы представить, чтобы такой человек, каким мы все знаем Соровского, допустил бы столь сильный упадок своей деревни? А он допустил. И закончилось всё расселением деревни. Соровский же перебрался в город.
— Но ведь Источник…
— Да-да, но Источник не имеет сейчас к делу никакого отношения. Внимайте дальше. Прибыв в Белодолск, Соровский останавливается у дальнего родственника, и тут внезапно выясняется, что он, оказывается, учёный. Что у него есть диссертация о магии мельчайших частиц. О магии, которая, по чудесному совпадению, находится на высокой позиции в списке приоритетов нашего государства. Спрашивается, откуда об этом узнать человеку из деревни, в которой нет ровным счётом никакого общества, кроме спившихся крестьян, вряд ли умеющих читать? Как, откуда он взял материалы для своей научной деятельности?
— Он мог ездить в библиотеку…
— Но он не ездил. Я не поленился и проверил.
Зиновьев не поленился заставить Кильку проверить формуляры библиотеки.
— Соровский никогда, ни разу не выезжал из своей деревни! Больше того. Он никогда и не жил.
— Что, простите⁈
— Александр Николаевич Соровский умер во младенчестве около тридцати лет назад. Вскоре после чего скончалась его мать, а отец упился до смерти в течение ещё пяти лет. — Зиновьев, иллюстрируя свои тезисы, вновь отпил из бокала. — Бирюльчане увидели известного нам Александра Николаевича в первый раз тогда, когда он приехал спасать их от Источника.
— Ч-что вы хотите сказать?..
— Зато многие из них помнят, как некая тёмная личность, скрывающая лицо, ходила по деревне, раздавала бутылки с непотребными напитками и настоятельно просила запомнить, что господин Соровский тихо и спокойно здесь жил всегда.
Воробьёва поёжилась. Она уже вдосталь надышалась свежим воздухом, ей сделалось зябко, и она очень хотела вернуться в тепло. Ещё лучше — домой. Совсем уж в идеале — в общежитие.
— Оставим Бирюльку. Что делает господин Соровский, обосновавшись в Белодолске? Молодой учёный, фактически вернувший миру давно забытую, но остро необходимую дисциплину, делающую возможным прогресс в мире, который ставит всё на магию! Можно было ждать от него дальнейшей исследовательской деятельности. Гранты, статьи, конференции, симпозиумы… На худой конец он мог почить на лаврах. Но Соровский устраивается работать учителем за какие-то смешные деньги. Преподавать эту самую дисциплину.
— Он просто нетщеславен и поверяет практикой теорию, — пробормотала Воробьёва.
— Не прошло и года, — продолжал Зиновьев, — как господин Соровский вступает в брак со студенткой. Которая ради этого брака экстерном заканчивает академию. Что же это за студентка? Ах, удивительное стечение обстоятельств: она дочка ректора! Как же удобно!
— Они ведь в самом деле любят друг друга…
— Возможно, возможно… А ещё возможно, что господин Соровский попросту любит студенток.
— Что вы такое говорите!
— Я говорил с вашими товарками по несчастью. Да, Елена Денисовна, вы уж простите, но мне всё известно. О том как вы, под влиянием внезапного порыва, пробрались ночью в кабинет Соровского. О, не краснейте! Здесь ровно ничего постыдного. И я нисколько не удивлён, что дело умудрились замять. Ведь господин Соровский дважды родственник ректора и — придётся упомянуть — в прошлом состоял в связи с заместителем ректора. Которую, кстати, подняли на эту должность по его ходатайству. И ровно таким же образом назначили секретаря.
— Господин Зиновьев, я… не понимаю, к чему вы клоните.
— Клоню? Нет, я говорю прямо. Мне неизвестно, кто такой господин Соровский, откуда он взялся. Однако я вижу то, что вижу. Это весьма ухватистый молодой человек, который любит устраиваться в жизни так, чтобы получать всё самое лучшее, ничего при этом не делая. Падок на юных студенток и не брезгует самыми грязными методами получения желаемого. Он продвигает во власть своих ставленников, сам при этом высоко не лезет, прекрасно понимая, что роль серого кардинала предпочтительней и безопасней. Вот такой портрет вырисовался передо мной, госпожа Воробьёва. И я хотел задать вам один лишь вопрос: вас это устраивает? Вы собираетесь молча наблюдать, как он продолжает растлевать студенток? Как он запускает свои щупальца всё глубже в самые верха? Через год он будет контролировать все решения, принимаемые в городе. Через два — в крае. Через три он доберётся до Москвы и приобретёт влияние на государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Сам Соровский при этом будет формально оставаться скромным преподавателем. Ну, быть может, оставит академию и станет каким-нибудь неприметным чиновником. Удовлетворяя свои грязные страстишки.
— Эмиль Германович, вы…
— Я, Елена Денисовна, хочу наконец назвать вещи своими именами. Вы хотите знать, кто такой господин Соровский? Извольте! Он — мужик.
— Эм…
— Самый обыкновенный деревенский мужик, которому повезло, и который сумел этим воспользоваться. У которого по какой-то необъяснимой прихоти открылся весьма скромный магический дар. Который завладел чьей-то диссертацией и выдал её за свою. Возможно, диссертация принадлежала перу Фёдора Игнатьевича, которого Александр Николаевич запугал чем-то. Он — не аристократ. — Это прозвучало как удар топора о плаху. — Вот о чём я говорю. Аристократу нужно всё самое лучшее, тогда как мужику достаточно плюхаться в спокойном болотце, имея просто хорошее, но зато стабильно каждый день. Прозрейте же! Этот человек ничего не понимает в музыке, не умеет толком танцевать, практически не выходит в свет, брезгует культурными развлечениями. Он даже собственную супругу фактически запер в четырёх стенах! Можно выучиться грамоте, можно научиться говорить так, как говорят в свете, прочитать несколько книг, чтобы имитировать культурное развитие. Но кровь не заменить. Воспитания, полученного с младенчества, не сымитировать. Перед нами величайший лжец всех времён и народов. Манипулятор, самозванец, возможно, убийца и уж совершенно точно развратник. И я хочу, госпожа Воробьёва, чтобы вы помогли мне вывести его на чистую воду.
На обратном пути, в карете, Воробьёва была задумчива, и родители не смогли этого не заметить.
— А вы долго беседовали с господином Зиновьевым, — сказала мама.
— Да… Он был весьма разговорчив.
— Право же, он интересный собеседник, — подхватил папа. — Богат, безукоризненно благороден.
— Действительно…
— И ещё вполне недурён собой.
— Угу… Так, погодите. Что вы хотите сказать⁈
— Мы хотим сказать, — завладела инициативой мама, — что когда такой человек проявляет к тебе интерес, необходимо отнестись к этому с уважением. Думая о своём будущем. О будущем своих детей!
— Папа, да он ведь старше тебя! — Воробьёва аж на месте подскочила.
— Это ровным счётом ничего не значит! — рассердился папа. — К твоему сведению, в этом возрасте мужчина только расцветает. Он уже всего добился, тебе не придётся ни в чём нуждаться. Я бы назвал это идеальной партией. В отличие от твоего Четвергова.
— Да прекратите же вы, на самом деле, оскорблять человека! — топнула ногой Елена. — Он всего лишь подарил мне цепочку! Вы готовы его на части разорвать и съесть только за то, что он меня полюбил, как будто бы я вовсе не достойна такого чувства! Так мало того, вы ещё и мечтаете продать меня как какую-нибудь тёлку, этому Зиновьеву⁈
Тут взвились оба родителя. Они не могли допустить резких высказываний в адрес Зиновьева, который виделся им прекрасной звездой на непроглядно чёрном небе.
На следующий день, придя в академию, Воробьёва перед экзаменом по теории земляной магии высмотрела в толпе однокурсников Четвергова и решительным шагом подошла к нему.
— Вы! — сказала она дрожащим от непонятных молодому человеку эмоций голосом. — Как вас хотя бы зовут⁈
— Д-денис, — сказал опешивший Четвергов.
— Ну надо же! Как моего отца!
— Денис Матвеевич, если быть…
— Какой у вас приятный тенор…
— Спасибо. Мне также импонирует ваш голос, такой низкий и чувственный…
— Между прочим, после всего, что я по вашей милости пережила, вы могли бы хотя бы пригласить меня в кафе!
— Эм… — Четвергов не понял ничего, кроме того, что Бог сошёл с ума и сделал явью мечты всех застенчивых подростков мира: девушки стали сами к ним подходить и проявлять недвусмысленный интерес. — Приглашаю вас сегодня после экзамена…
— Благодарю, с удовольствием!
И, оставив обалдевшего Четвергова переваривать случившееся, Воробьёва отправилась ко мне в кабинет сдавать отчёт. Экзамен ей поставили автоматом ещё неделю назад.