Диль и Воробьёва сидели рядом у меня за столом и пили кофе с печеньками. Я же ходил по кабинету, заложив руки за спину.

— Значит, вы утверждаете, что Зиновьев хочет от вас обвинительный материал против меня?

— Это то, что он сказал.

— Значит, я — простой мужик из деревни, задуривший всем головы?

— Так он и сказал, да.

— Очень любопытная ситуация вырисовывается.

— Я, Александр Николаевич, ни одному слову не поверила.

А зря, между прочим. Потому как по фактам Зиновьев абсолютно прав. Хорошо, что ему не хватило смекалки вообразить реальное положение дел. А именно, что этот простой мужик приехал не из деревни, а появился из другого мира.

Надо отдать противнику должное: он начал пользоваться мозгами. И небезуспешно. Огромный шаг для Зиновьева и гигантская проблема для Соровского. Который на самом деле, вообще-то, Вербицкий, но кто об этом сейчас вспомнит… Чёрт, выглядит так, будто я женился на Таньке и взял её фамилию. И зачем я об этом подумал, спрашивается? Начнут сейчас комплексы развиваться… Тьфу.

— И что вы ему ответили?

— Разумеется, согласилась. Только сказала, что хочу полной анонимности. К счастью, он счёл это само собой разумеющимся, сказал, что остальные… пострадавшие выдвинули такое же условие. И знаете, Александр Николаевич, что меня пугает?

— Бесконечность космических далей?

— Помимо этого.

— Что же?

— То, что остальные действительно собираются дать это интервью и полить вас грязью! Они ведь с вами не сговаривались, подобно мне.

— Вы слишком плохо думаете о своих подругах.

— Да они мне…

— В любом случае — слишком плохо. Ларчик открывается гораздо проще и с другой стороны: Зиновьев наврал.

— Вы полагаете?

— Уверен. Ну вообразите, что он бы вам сделал такое же предложение, признавшись, что говорит с вами первой. Да даже если бы вам эта идея понравилась, вы бы её отвергли. Сейчас он позовёт следующую и скажет ей то же самое. И это уже будет меньшим враньём. А последней так и вовсе достанется чистая правда.

— Какой же он подлец… И что мне делать? Когда будет это… интервью?

— Пока не знаю. Время подумать есть. К тому же надо дождаться, пока согласятся все.

— А что если они не придут к вам?..

В этот самый момент дверь распахнулась, и в кабинет влетела, сверкая глазами, высокая первокурсница с синими волосами.

— Александр Николаевич, спасайте! Этот дьявол пригласил меня на ужин! Ой, Елена?..

— Ну вот, видите? — улыбнулся я. — Не надо сомневаться в своих товарищах.

* * *

'Здравствуй, Александр Николаевич!

Пишет тебе гомункул Михей. Письмо твоё все вместе читали. Очень радостно было узнать, что г-н Прощелыгин тоже нашёл себя в жизни и занялся делом. Человек хороший, только сумрачный. А тут и баба хорошая, и работа почётная. На лад пойдёт. Горячие ему приветы шлём, скажи, что не забыли нашей мятежной юности.

Наши же дела идут не очень хорошо, потому как мы слишком хорошо работаем, и местные начинают на нас злопыхать. Нам же сна-то надо — полчаса в сутки, и не устаём мы вовсе никогда. Я на верфи почитай целый пароход один построил. Начальник пришёл, на всех наорал, что только курят, а не работают. Им штраф, а мне — премию. Так той же ночью они меня побить решили. Ничего страшного, из больницы их скоро выпишут, а мне пришлось сутки в отделении просидеть. Потом отпустили. Уговорились, что хода делу давать не будем.

Матрёна с Агафьей тоже шьют как не в себя и на дом работу берут частенько. Отсюда и деньги, и мужики на них заглядываются, а бабы, соответственно, злятся. Пытались нам дом поджечь, но поймали и накостыляли.

С Гришкой тоже неладно. Охотники на него хмурятся. Глаз, говорят, как алмаз, любую дичь налету бьёт без промаха, да по лесу шастать не устаёт никогда. Пытались его застрелить на охоте случайно — да промазали. А потом дёру дали, так один ногу сломал. Второй сбежал, как сукин сын, а Гришка этого двое суток на себе волок до города, поскольку сам врачевать не умеет. С тех пор помалкивают, а всё равно не любят Гришку.

Одному Богдану хорошо. Удит себе рыбу да удит. И на стол хватает, и на продажу. Человек такой, созерцательный, как сукин сын.

Глашка моя, кажись, понесла, скоро наследник будет. Подумали обстоятельно и решили всё же отстраиваться. Сделаем пять домов ещё, а этот, большой, пусть для того, чтобы вместе собираться.

Весна тут нынче поздняя, так что сеяться только-только собираемся. Картоху, моркоху, лучок-чесночок. Скоро корову собираемся купить, а может, и не одну. Богдан, правда, козу хочет, но Богдан вовсе странный, и никто из нас его не поддерживает хотя бы потому, что в корове если что мясу гораздо больше.

В общем, трудности есть, никуда без них, но управляемся. Месяц уже живём, чай, и год протянем. Все наши передают тебе привет.

Михей'.

* * *

— Саша, ты чего такой грустный? — спросила Танька за ужином.

— Я не грустный, я задумчивый.

— О чём думаешь?

— О мертвецах.

— Господи…

— Жизнь, понимаешь, короче с каждым днём… И на что она расходуется? Сидим тут, в городе, с какими-то мелочными неурядицами разбираемся. Душа мельчает. А где-то на Дальнем Востоке пятеро мертвецов за месяц проживают больше, чем мы тут за два года… Нет, про тебя-то я ничего не скажу, ты молодец. И академию закончила феерически, и на новую работу устроилась, сейчас вот ребёнка родишь. А я? Как устроился в академию, так ничего толком и не поменялось. Работа, дом, работа, дом… Иногда ерундой занимаюсь, чтобы совсем не закиснуть. Может, думаю, плюнуть на всё и махнуть во Владивосток? Жить на лоне природы, в суровых условиях. Пропитание добывать своими руками. Ремеслу какому-нибудь выучиться. Ещё ведь не поздно, скажи? И пусть этот Зиновьев тут празднует победу, пока не сдохнет. А мы там — жить будем. По-настоящему, как заповедано.

Танька отложила вилку, встала, обошла стол и, обняв мою многострадальную голову, прижала её к своему животу. Даринка затаив дыхание за нами наблюдала.

— Саша, ты просто устал.

— Да не устал я, в том и дело, Тань. Ничего ведь не делаю. А душа обязана трудиться. И день, и ночь, и день, и ночь… Просто к чему это всё? Зачем?

— Я, Саша, про такое в книжке читала. Называется «кризис среднего возраста». Это когда у человека жизнь уже наладилась, и всё понятно сделалось, всего добился, а хочется неисчерпаемых возможностей. И исчерпывать их.

— А разве кризис среднего возраста бывает не в среднем возрасте?

— Саш, ты рассмеёшься, если я тебе скажу, что ты за последние два года прожил больше, чем многие за всю жизнь?

— Я озадачусь.

— А ты подумай.

Я подумал. Вздохнул и легонько поцеловал Таньку в покрытый платьем живот.

— Ладно. Убедила. Были в моей биографии некоторые небезынтересные страницы. Как мы с Серебряковым в пустом пруду карасей ловили, например…

— Фр на тебя, Саша!

— Очень умиротворяюще было! Мне кажется, мы с Богданом бы подружились.

— Саша, мы не поедем жить во Владивосток.

— Бе-бе-бе. А может, к проституткам? Они ведь тоже на лоне природы хозяйство с нуля поднимают.

Танька замахнулась.

— Ладно-ладно, не с нуля. Но ведь поднимают! Хотя для проститутки сделать так, чтобы хозяйство поднялось — не бог весть какое искусство…

— Саша, тут трое детей!

— Где? Одну вижу.

— Эти двое тоже всё слышат!

— Прекрасно, значит, у них будет моё чувство юмора.

— Я не умею и не хочу жить не в городе. И ты тоже. Для тебя это просто каприз, который тебе быстро надоест. Если хочешь, давай купим дачу. Это, кстати, очень хорошо будет, туда можно на лето уезжать с детьми.

— Я говорю тебе о романтике жизни, женщина! А ты затыкаешь меня какими-то мелкобуржуазными презренными материальными благами. Давай купим.

Преодолев таким образом мимолётный кризис среднего возраста, я вернулся к делам насущным. Если верить Диль, то чемодан с золотом буквально искрился магией и к гадалке не требовалось ходить, чтобы понять: магия эта не плюшками бы меня кормила.

Плюс ко всему, Зиновьев вновь собирался сделать гнусность, выставив меня магическим клофелинщиком. Это уже два конкретных залёта. Если переселение Догадкиных в город и спонсирование гимназии я был согласен списать на честную игру, то здесь уже извините. Требуется ответка. И, как это у меня водится, гораздо более жёсткая, чем удар Зиновьева.

И если одну бомбу замедленного действия я уже придумал, то за чемодан надо врезать как-то более явно и желательно сразу, вот прям сегодня-завтра. И — тупо. Да, предельно тупо. А то Зиновьев что-то совсем расслабился, ждёт от меня постоянно во-первых, честной игры, а во-вторых, тонкого юмора. Но я ведь его предупреждал, что по-плохому тоже умею.

* * *

В один прекрасный летний день, когда ничто не предвещало, в двери дома господина Зиновьева постучали.

Соответствующий слуга пошёл открывать, однако его ждало удивление. Ни одной живой души за дверью не оказалось. Зато на лужайке перед домом стоял внушительных размеров деревянный ящик.

Слуга обошёл его несколько раз, озадаченно хмурясь. После чего пошёл доложить.

Через несколько минут во дворе материализовался Килька. Он тоже обошёл ящик, потыкал пальцем доски. Пожал плечами и пошёл доложить.

Ещё спустя пять минут выскочил сам Зиновьев. Он обежал вокруг ящика целых три раза, стукнул его кулаком и обнаружил уголок конверта, торчащий между досок.

Зиновьев обложил руганью невнимательного Кильку, вскрыл конверт и прочитал текст следующего содержания:

'Господин Зиновьев!

К сожалению, я не имел чести быть приглашённым на Ваше новоселье, однако, пусть запоздало, но всё же поздравляю Вас с тем, что Вы обосновались в прекрасном городе Белодолске! В честь чего и в знак своего к Вам глубочайшего расположения осмеливаюсь подарить Вам сей незначительный знак внимания, который, надеюсь, украсит Ваш сад и доставит удовольствие Вам, как любителю и ценителю изящных искусств.

Всегда Ваш,

граф Александр Николаевич Соровский'.

— Что такое задумал этот негодяй… Килька!

— Хозяин?

— Что с этим ящиком?

— Он деревянный.

— Сам вижу, что деревянный! Как он заговорён?

— Совершенно никакой магии.

— А внутри что?

— Женщина на коне.

— Какая ещё женщина?

— Голая.

— Так, а ну-ка открывай!

Килька послушно разломал доски. Минуту спустя Зиновьев как баран на новые ворота смотрел на бронзовую обнажённую девушку, сидящую на коне с занесённым копытом.

— Килька!

— Что?

— Что это значит⁈

Килька впал в раздумье на несколько секунд, после чего разразился справкой:

— По всей видимости, скульптор имел в виду леди Годиву, супругу эрла Леофрика. Согласно распространённой легенде, леди Годива была обеспокоена высокими налогами в графстве и попросила супруга их снизить, а он спьяну сказал, что снизит, если она голой проедет на коне по улице. Что леди Годива и исполнила, и её мужу не осталось ничего, кроме как исполнить обещание. Легенда подвергается критике. Основным аргументом против описываемых событий является тот, что, согласно хронологии, к моменту выезда леди Годива была в возрасте около пятидесяти лет, что по средневековым меркам уже могло считаться пожилым возрастом. При этом совершенно непонятно, каким образом сие обстоятельство могло помешать ей обнажённой ехать на коне по городу. По сути, аргумент направлен единственно против эстетики образа, культивируемого скульпторами и художниками, а именно юной прелестной девы, которую мы и можем лицезреть в этом произведении искусства. Как бы то ни было, леди Годива сделалась символом самоотверженности аристократии в борьбе за благо простонародья.

— Вот оно что… — Почему-то лицо Зиновьева исказилось надменной улыбкой. — Что ж, он решил признать мои заслуги. Признать моё… превосходство! Верно? Что молчишь? Верно я говорю⁈

Килька молчал, потому что мечтательным взглядом смотрел на фиолетовую птицу, что сидела на ветке дерева, присматриваясь и прислушиваясь к происходящему.

— Может, и так, — отозвался после задержки фамильяр. — Или же эта статуя — отсылка к голым студенткам, которыми вы пытались его подставить.

Но Зиновьев не услышал «или». Он обошёл статую сзади, чтобы оценить её и с этого ракурса. Там над ним нависла лошадиная задница. К ней господин Зиновьев никакого интереса не имел, потому привстал на цыпочки и как будто даже слегка подпрыгнул. Впрочем, тут же покраснел, устыдившись своего низменного порыва.

— Поставь её туда, под дерево, — велел он Кильке.

Фамильяр искренне пытался выполнить свой долг.

— Хозяин, тебе следует вспомнить, что есть ещё одна легенда, античная. Как однажды утром защитники осаждённой Трои…

— Я просил тебя рассказывать мне легенды⁈

— Нет, хозяин…

— Вот и замолкни! Поставь статую и налей мне бокал шампанского.

— Третий уже за утро будет!

— Я должен отпраздновать победу над Соровским!

Зиновьев удалился, а вздыхающий Килька начал двигать статую.

— Хорошо тебе, — бухтел он, обращаясь к фиолетовой птице. — У тебя хозяин умный и добрый. Слушается тебя. Давно ты с ним? Меньше двух лет⁈ Попала как к Христу за пазуху! Мой меня призвал, когда ему семь лет было. С тех пор и мучаюсь. Ладно бы честно призвал, а то с помощью магии Ананке. Твой тебя чем накормил на инициации? Пирога-а-ами! А мой мне ведро картофельных очистков приволок. Вот что твой задумал, а? Что это за статуя? Никакой ведь магии в ней нет, чую! Впрочем, ты говорила, он чудак, мог и просто прислать, скуки ради. Хорошо если так. А если, Господи упаси, угробит моего? Эх, кому всё, кому ничего… Чего я боюсь-то? Ну, угробит. Ну, отмучаюсь… Хотя нет. Какой «отмучаюсь»? Мне ж его и после смерти сопровождать! А пойдёт он… Ой-ёй-ёй, куда он пойдёт… Не хочу я туда совершенно. Бывала там? Вот-вот, я тоже разок-другой заглядывал. Пулей обратно вылетал. А с этим мне там вечность коротать. Эх, жизнь-судьба!

На самом деле Килька не разговаривал с Диль. Ему было запрещено. Он говорил сам с собой, не ожидая отклика, а ответы генерировал из опыта предыдущего общения с Диль.

— Хоть бы уж он женился, что ли. Взрослый ведь мужик. Все женятся как люди, детей заводят, а этот — сидит бобылем, злобу копит на весь мир, да шампанским своим наливается. Была ведь та девица, в академии, которой он ещё возлюбленного угрохал. Подождал бы с полгодика, пока у неё отболит, да попытался. Но куда там! Через два месяца уже о ней и не вспомнил. Такой вот гадостный человек: есть не хочет, но понадкусывает, чтобы никому не досталось.

Килька установил статую под деревом, отошёл к дому и придирчивым взглядом осмотрел результат трудов. Что-то не понравилось. Вернулся и подвинул пьедестал, сделав расположение более непринуждённым с одной стороны, а с другой, более открытым взору владельца дома.

— Вот и эрл такой же, как мой хозяин. Зачем жену голой на улицу гнать? Все подданные ведь потом пальцем у виска крутить будут. Не понимал… И этот не понимает. Может, и к лучшему, что не женился. Этот и родного сына из дома бы выгнал, когда тот поперёк его слова поступит…

— Килька! — донеслось с балкона. — Где моё шампанское!

— А то сам не знаешь, где… Взял бы да налил, руки бы не отсохли.

Буркнув себе под нос такое, Килька исчез и миг спустя появился на балконе рядом с Зиновьевым.

— Прошу вас…

— Наконец-то! — Зиновьев выдернул бокал у него из руки, глотнул и, чмокнув губами, с улыбкой уставился на статую. — Красивая вещь. Наводит на мысль: а не собрать ли мне коллекцию скульптур?

— Наворовать скульптур?

— Сколько раз тебе говорить, дурак: я не нищий! Не надо ничего воровать. Куплю! Всё куплю!

Фиолетовая птица сорвалась с ветки и улетела.

* * *

Этой же ночью в доме Зиновьева начало происходить нечто странное. Эмиль Германович проснулся около трёх часов и прислушался. Нет, это не отголоски приятного сновидения. Из раскрытого окна доносился как будто бы тихий мелодичный девичий смех, сопровождаемый нежным бряцаньем металлических сочленений сбруи.

— Что ещё за новости? — буркнул Зиновьев. — Килька! Разберись!

— С чем разобраться, хозяин? — появился рядом с постелью верный фамильяр.

— Не слышишь, что ли? Во дворе кто-то лапсердачит.

Если бы Зиновьев знал, что слово это, распространившееся по всему Белодолску и даже ушедшее за его пределы, выдумано мною, он бы скорее вырвал себе язык, чем произнёс его хоть раз. Но он этого не знал.

Килька исчез, но почти тотчас же вернулся.

— Никого нет во дворе, хозяин. Только статуя пропала.

— Что-о-о⁈ — подскочил Зиновьев и, на ходу закутываясь в халат, бросился в соседнее помещение, к балкону, чтобы самолично убедиться в факте пропажи.

Луна светила на двор, засаженный зелёной травой. Под деревом виднелся прямоугольник, оставленный пьедесталом.

— Вот оно что! — заорал Зиновьев. — Вот что задумал этот подлец! Подарить мне статую, затем украсть её и обвинить меня в пренебрежении подарками и разжигании вражды! Килька! Бумагу!

— Вот, хозяин. Судно тоже принёс.

— Не эту, дурак! Мою бумагу, для магии! И — перо! А ну, стой.

Килька с рулоном туалетной бумаги и больничной уткой послушно замер.

— Эт-то ещё что за новости?.. — пробормотал Зиновьев.

Зиновьев перегнулся через перила балкона, вглядываясь во что-то, взгляду Кильки недоступное.

— Девушка, почему… почему вы в таком виде? Что смешного в моих словах⁈ Я… Сейчас спущусь.

Килька стоял. Он видел со своего места как хозяин выскочил во двор и начал хохоча бегать туда-сюда. Зиновьев завернул за угол дома, а вскоре появился из-за другого угла, уже без халата и совершенно счастливый.

С выражением огромной тоски посмотрел Килька на дерево, в ветвях которого пряталась фиолетовая птица.