— Такие дела, Диль, — закончил я отчёт перед фамильяркой.

Мы сидели на крылечке, поскольку сам дом от фамильяров был по-прежнему запечатан. Что меня, откровенно говоря, уже начало подбешивать. Сначала, значит, получаем огромные, прямо скажем, безграничные возможности, привыкаем к ним, строим на них свою жизнь, а потом начинаются какие-то унылые блокировки и ограничения. И всё из-за какого-то чудака на букву «м», которому до зарезу необходимо значиться во всём первым и лучшим. Как ребёнок, ей-богу. А огребаются как всегда ни в чём не повинные люди, вроде меня. Одно радует, что хотя бы в силу возраста этот персонаж помрёт раньше. То есть, время, получается, работает на меня. Тут уместно разразиться демоническим хохотом.

— Нужна вторая кроватка, — без вопросительной интонации сказала Диль.

— Нужна. Такая же, как первая. Чтобы у близнецов не было повода для взаимных обид.

— Завтра будет.

— Да срочности никакой нет на самом деле, нам ещё пару, а то и тройку месяцев донашивать, так что не суетись. Не в ущерб основной задаче.

— Поняла, хозяин.

Кроватка — это бы ещё полбеды. Пока дети маленькие, кроватки, конечно, будут стоять в одной комнате, однако по мере вырастания из пелёнок возникнет вопрос раздельного содержания. Всё-таки две личности. К тому же разнополые.

Придётся пересматривать всю концепцию второго этажа. Хорошо ещё, что не стали, как хотела Танька, стену ломать с целью сделать мега-библиотеку. А то сейчас бы вовсе за головы хватались. А так — ничего. Разместимся, дом приличного размера. В крайнем случае, если всё пойдёт совсем плохо, есть кладовка с петлёй. Петлю можно снять, поставить магическую глушилку звуков, на пол бросить матрас и прятаться там от тяжестей мироздания.

— По Зиновьеву ничего нового не слышно, не видно?

— Нет, я бы сразу рассказала.

— Нужно как-то заканчивать эту арку, Диль.

— Арку?

— Угу. Сюжетную. У меня скоро дети родятся. Я не хочу, чтобы они жили в таком мире. Мире, где нужно постоянно чего-то опасаться, где в любое мгновение твоих родителей могут арестовать по нелепому обвинению, где твои друзья могут внезапно исчезнуть или даже погибнуть, а может, не погибнуть, но стать вдруг совершенно другими людьми, несущими какой-то бред — только потому что какая-то сволочь, переполненная злобой и эгоизмом, так написала на бумажке.

— Увы, хозяин, но теперь я даже не могу предложить тебе утопить Зиновьева в Ионэси.

— Знаю. Такие люди не тонут. Да и не наш это метод, сколько раз повторять… Наш метод — это принцип какой-то там восточной борьбы: использовать силу противника против него же. Вот помнишь, например, как Назимов сам приполз на край ямы, а Старцев спрятался в Бирюльке, где и увидел свой окончательный и бесповоротный конец? Нам нужно что-то такое. А пока мы с Зиновьевым соревнуемся, кто причинит больше добра городу. Город от этого, конечно, выигрывает, но дело-то с мёртвой точки не сдвигается.

— Я буду думать.

— Я тоже. Как чего надумаешь — сообщай.

Давили на меня не только эти обстоятельства. Все как с цепи сорвались и начали менять семейное положение. На конец июня назначили свадьбу Кунгурцева и Дмитриев. В июле обещал жениться Серебряков на своей принцессе Парвати. Ну а в августе, ни в зад ни вперёд, флэшмоб собирались поддержать Фёдор Игнатьевич с Дианой Алексеевной.

— Кошмар, — сказала бледная Танька, когда до неё дошёл весь ужас грядущего. — Зачем они так с нами? Это бесчувственно, жестоко!

— Вряд ли они вообще думают о нашем комфорте, Таня…

— Тогда это ещё и эгоистично!

Я с улыбкой смотрел на паникующую супругу, прекрасно понимая, что она это абсолютно всерьёз. И, честно говоря, был огромный соблазн разделить с нею негодование. Ну правда, чего они все⁈ Нельзя было хотя бы по свадьбе в год? А лучше в два или три года… Все, кроме Серебрякова с Прасковьей Ивановной, вообще-то, уже давно и прекрасно живут совместно и испытывают все радости семейной жизни. Ну почему свадьбы обязательно так кучно назначать⁈ Это ж ведь всё впечатление смажется. У всех. Потому как все ко всем, естественно, будут приглашены.

— Вообрази, как они потом всё это вспоминать будут, — сказал я, глядя в потолок библиотеки. — «А помнишь, как у тебя на свадьбе Фёдор Игнатьевич сливового сока напился, влез на стол и на баяне играл?» — «Помню, конечно, только это не у меня, а у тебя» — «Фантазируете, господа, фантазируете, моя свадьба была! А вот кто баян принёс — того не ведаю, да и играть не умею».

Таньке было не до смеха, да и шутка вышла откровенно так себе. В ней была слишком велика доля потенциальной правды, баланс оказался нарушенным.

Детскую комнату мы оборудовали по первому классу. Две крутые кроватки, плотные шторы на окнах, стены выкрашены в позитивные цвета: левая — в бледно-розовый, а правая — в нежно-голубой.

Решение насчёт покраски принимал не я. Танька выразила желание сама всё устроить и устроила. Когда я после работы заглянул, то у меня челюсть отпала.

— Правда, красиво⁈ — светилась от счастья супруга. — Левая половина будет для девочки, а правая — для мальчика.

— Ну, это я догадался…

— Тебе не нравится?

— Как тебе сказать…

— Тебе не нравится…

— Цвета, понимаешь ли, дискредитированы. Оба.

— Дискредитированы они, Саша, в твоём дикарском мире. У вас там какие-то полоумные порядки.

— Это точно. Особенно радугу ненавидят. Как только в городе после дождя замечают радугу, там сразу же отключают интернет и наносят точечный ядерный удар, чтобы выжечь заразу.

— Опять ты про свой интернет, фр!

Я бросил последний тоскливый взгляд на розово-голубую комнату и изобразил улыбку.

Может, конечно, в моём мире порядки и дикие, но хоть убейте не пойму, почему мальчику должна понравиться голубая стена. Как будто кто-то когда-то эксперимент проводил: заводят полсотни мальчиков в помещение с голубой стеной, и они все, единым духом: «Вау, голубая стена! Вот бы у меня в комнате такая же была».

Вечерами мы придумывали детям имена.

— Мальчика назовём Сашей.

— Ни в коем случае.

— Почему?

— Потому что Сашей уже зовут меня. А в художественном произведении крайне нежелательно использовать одинаковые имена у разных персонажей.

— Саша…

— Кроме того, каждый новый персонаж должен будет найти своё место в структуре повествования, взять на себя ту или иную сюжетную роль, пройти свою сюжетную арку…

— Саша.

— Персонаж, по-хорошему, должен быть носителем какой-нибудь пусть неконкретно выраженной, но идеи. Пусть хотя бы на чисто эстетическом уровне. Им и так будет непросто ворваться в этот и без них прекрасно налаженный сеттинг, сказать тут какое-то новое слово, а если ещё и одинаковые имена…

— Саша!

— Что?

— Что ты такое говоришь? Мы не в художественном произведении. Это ведь жизнь. Тут нет ни сюжета, ни сеттинга, происходит абы что и как попало. Всё будет хорошо.

— Хм. А ведь ты права. Ладно, давай назовём Сашей. Только девочку.

— Чего⁈

— Александра, Александра, этот город наш с тобою… Такая у нас с ней будет песенка. Чтобы Зиновьева трясло от ярости.

— Александр — это ведь мужское имя!

— Точно. А Александра — женское.

Танька хлопала на меня глазами. К такому повороту она оказалась не готова. Однако внятных возражений отыскать не сумела. И девочка стала Сашей. Александра Александровна Соровская. Надеюсь, картавить не будет, а то тяжко ей придётся. Впрочем, где наша не пропадала. Вылечим! Соберём команду мечты — и вылечим любой дефект речи. Нам не привыкать.

Над именем для мальчика мы бились ещё две ночи и никак не могли прийти к соглашению.

— Ну, не знаю. По-моему, Коленвал — очень красивое, звучное имя, к тому же его можно сокращать как Коля и как Валя. Удобно и амбивалентно.

— Саша, да это вообще не имя, это кошмар какой-то! Ты не относишься серьёзно! А ведь имя — это очень важно, ему с ним всю жизнь мучаться!

— Ну, раз мучаться, тогда давай назовём Мук. Будет маленький Мук, всё по канону.

— Я придушу тебя подушкой…

— Признаться, я не поклонник удушения, но иногда можно и поэкспериментировать.

— Саша, фр!!!

— Ладно, ладно. Давай Валерой назовём.

— Почему Валерой? — как-то сразу утратила запал Танька.

— В честь Кипелова. Или Брюсова. Да мало ли хороших Валер на свете.

— Ва-ле-ра, — повторила Танька. — Валерий… Валерий… Не знаю, Саша. На валерьянку похоже.

— Это валерьянка на него похожа. Что даже хорошо. Кошки его любить будут. Чем это хорошо, я пока не придумал, но ведь когда тебя любят, это здорово, правда?

— Ну… Да-а-а… Валерий. Наверное, мне нравится.

— Ура! Валера, настало твоё время!

— Вот всё-таки фр! Оба имени придумал ты.

— Вовсе нет. Сашу ты придумала.

— Но это же твоё имя! Ты подавляешь мою личность своей маскулинностью. Что ты смеёшься⁈ Саша, не смейся так, ты весь район разбудишь. Саша, да фр же, наконец!!!

Мой здоровый смех прервал деликатный стук в дверь.

— Занято, — прорыдал я и сделал героическую попытку успокоиться. — То есть… Кто там⁈

— Александр Николаевич, это я, ваш доктор!

— Спите, доктор, я здоров.

— Я не по специальности вас беспокою, просто к вам пришли.

— Пришли? — Смех как рукой сняло. — В двенадцатом часу ночи? Кто? Опять какое-нибудь животное? Сицкий?

— Нет, вовсе не Сицкий, а тот самый юноша, который приходил тем вечером, когда Анастасия Анатольевна впервые явилась.

— Доктор, вы шутите, что ли?

— Абсолютно серьёзен.

— Килька⁈

— Того не знаю, Килька или нет, да только юноша тот самый.

Мы с Татьяной переглянулись, и я поморщился.

— Не надо бледнеть. Ну что за манера? Чуть чего — так сразу бледнеть. Кровь должна равномерно распространяться по организму… Наверное. Это лучше у Леонида уточнить.

— Саша, что ему нужно?

— Понятия не имею. Вот сейчас и выясню.

— Будь осторожен!

— Осторожность — моё второе имя. Кстати. Можно назвать девочку Осторожность. Или мальчика…

— Саша, уходи!!!

— Из собственного дома выгоняют. Ужас.

Поскольку ко мне явился аж целый Килька, я не пожалел времени и оделся в служебное. Не в халате же встречать этакого гостя. К таким гостям следует являться во всеоружии, чтоб даже не думали, будто меня можно застать врасплох.

Последним штрихом я пробежался расчёской по волосам и решительно шагнул за порог спальни.

Килька ждал на улице. Разумеется. Переступить порог дома он не мог, слава Акакию Прощелыгину.

Я вышел на крыльцо, и нервно шагающий взад-вперёд фамильяр в зелёной ушанке и с чемоданом сразу же подскочил ко мне.

— Александр Николаевич! Прежде чем мы начнём, два важнейших момента. Первый: я здесь тайно от моего хозяина, и я бы очень не хотел, чтобы он знал, потому умоляю вас о молчании. И второй. Прошу, не подумайте, будто я пытаюсь проявить неуважение, этого нет и в помине.

— Как интересно… Значит, я должен молчать и думать строго таким образом, каким вы мне сказали. Ладно, допустим, я поверил, что всё это для национального блага.

— Национальное благо здесь совершенно ни при чём, речь о моём благе!

— Вот теперь верю безоговорочно. Приступайте.

Фамильяр поставил на крыльцо чемодан. Я сделал шаг назад. Тяжело брякнув загадочным содержимым, чемодан шлёпнулся плашмя. Килька сноровисто отщелкнул застёжки и поднял крышку.

— Это что?

— Это — золотые слитки. Полный чемодан золотых слитков, Александр Николаевич.

— Вижу, не слепой. Речь о контексте. О символизме. Что символизирует этот чемодан?

— Мою любовь к Диль.

— Вот оно как… Теперь мне нужно ещё больше контекста.

— Я объясню. Александр Николаевич, видите, в чём дело. Мой хозяин не успокоится, пока не одолеет вас. А он не одолеет! Тогда, с этими голыми студентками, он очень сильно подорвал здоровье. Ему диету предписали, а он её не соблюдает. Пить запретили, а он каждое утро шампанское… желудок в ужасном состоянии, да и прочие органы.

— Включая мозг.

— Включая мозг! Я знаю Эмиля Германовича с детства — с его детства, разумеется, — и таким одержимым я его не видел никогда. Он на полном серьёзе готов умереть, лишь бы расправиться с вами.

— Плакать не буду.

— А я буду!

— Ну, вам положено…

— Жизнь до обидного коротка! Я только сейчас понял, что такое эта самая жизнь. Но если мой хозяин сейчас угробит себя, я уйду вместе с ним.

— Так, частично понял. А чемодан?..

— Это мой подарок вам. Я ничего не требую взамен, просто возьмите. И, если сочтёте возможным, внемлите моей просьбе: переезжайте в другой город. Только не в столицу, это его уничтожит. Мало ли хороших городов в Российской Империи! Вам-то какая разница? Вы везде устроитесь наилучшим образом. С вашей славой, с вашими деньгами и вашими умениями, с чемоданом золота. Прошу вас, умоляю: уезжайте! Позвольте ему думать, что он победил. Вы ведь добрый человек, Александр Николаевич, в вас нет жестокости. Вы любите людей…

— Человека.

— Что?

— Человека. Не людей. Знаете, Кирилл Умоляевич, вот если бы не эта последняя фраза, я бы вам даже поверил.

Килька криво улыбнулся:

— Он особенно настаивал, чтобы эта фраза прозвучала…

— Увы, твой хозяин необучаемый.

— Да, я знаю.

— И эта попытка была уже откровенно жалкой.

— Невозможно спорить с очевидным заявлением.

— Так ему и передайте.

— Буду вынужден, от меня потребуется полный отчёт о нашем с вами диалоге.

— Чемодан заберите.

Килька колебался. Вообще, конечно, он не был обязан выполнять моих приказов. Но логика разговора уже не оставляла большого пространства для маневров. Килька, однако, его нашёл.

— Хочу, чтобы вы знали, Александр Николаевич, что, хоть и говорил я по приказу хозяина, но все эти слова — чистая правда. Я действительно испытываю определённые чувства… И был бы счастлив, если бы у меня была возможность… Но, боюсь, её не будет.

— Прекрасно понимаю. В хорошей манипуляции ложь — это всегда лишь крохотная щепотка приправы, тогда как основой блюда выступает правда. Чемодан заберите.

— Вы можете оставить…

— Заберите, пожалуйста, ваше золото. Могу вам, если хотите, алмазов дать.

— Мне они ни к чему.

— Ну, может, господину Зиновьеву сгодятся. Вдруг у него просто деньги кончились, и он поэтому уехать не может, а чтобы не позориться, выдумал себе эту войну со мной. Кто знает…

— Я прекрасно знаю состояние счетов хозяина.

— Ну, тогда я за него спокоен. Желаю спокойной ночи и вам.

Домой я вернулся озадаченным дальше некуда. Что всё это такое было?.. Ну, допустим, подослать Кильку с дезинформацией — это вполне в стиле и духе Зиновьева, но с ТАКОЙ дезинформацией! Он ведь, по сути, пришёл мне на жалость давить. Умолять меня сдаться, отступить.

Насколько я разбирался в Зиновьевых мира сего, подобное поведение могло свидетельствовать лишь об одном: мужику правда хреново. Настолько, что уже буквально вот-вот. И в результате этого «вот-вот» ему уже не стыдно, вопросы чести отошли на десятый план.

Какой-то грустный, психологически тяжёлый поворот… Не верю. Копаем дальше?

Я начал копать, поднимаясь по лестнице. Зиновьев в порядке, насколько это для него возможно, и план этот он придумал с холодной головой и сухими ладошками. Предположим, никак против него эту информацию я не использую. Он не письмо прислал, а вестника, и даже реши я продать эту сногсшибательную сенсацию (Зиновьев молит противника о поблажке!), выльется это всего лишь в судебное разбирательство по делу о клевете. Которое я проиграю с вероятностью в девяносто девять процентов. Может, на это и расчёт? Такое судилище меня похоронит.

Звучит уже правдоподобнее, чем лежащий на смертном одре Зиновьев. Он уже не в первый раз демонстрирует пренебрежительное отношение к моим интеллектуальным способностям. Ну… Ну, допустим, так оно и есть. Ладно, всё равно больше ничего в голову не приходит.

— Саша, чего он хотел?

— Да всё как всегда. Чтобы мы уехали из города куда подальше.

— Как он неоригинален…

— Чемодан золота приволок.

— Фи, это уже пошлость!

— Вот и мне тоже не понравилось. Не взял, побрезговал. Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.

Однако вышло несколько иначе. Танька засопела быстро, как она это умела, а я погружался в сон медленно, как в густой кисель. И вдруг распахнул глаза. Сердце припустило во всю прыть.

Подорвавшись с кровати, я выскочил в коридор, оттуда — в детскую, чтобы не беспокоить супругу. Свет зажигать не стал, очень уж меня озадачивали эти голубая и розовая половинки. Открыл окно, высунулся наружу насколько мог, чтобы только не вывалиться. И позвал:

— Диль!

Передо мной немедленно пронеслась фиолетовая птица. Я отпрянул, и птица села на отлив.

— Разговор есть, — тихо сказал я.

В отличие от анимагов, фамильяры в животном облике разговаривать не умели. Наверняка по этому поводу написана пара-тройка десятков научных работ. Я, однако, не вникал так глубоко, просто принимал как есть.

Диль обернулась девушкой, удерживающейся на отливе каким-то непостижимым образом.

— Да, хозяин?

— Ты ведь была рядом, когда приходил Килька?

— Он приходил⁈

— Ясно… К ним в дом у тебя никаких лазеек не осталось?

— Нет. А что он говорил? Он говорил про меня?

— Да, говорил, что любит и хочет провести с тобой остаток жизни. Может быть, всё-таки найдёшь какие-нибудь слабые места в приказе тебя не пускать?

— Так и сказал⁈ Я попробую, конечно, однако приказ был весьма категоричным.

— В общем и целом так сказал. Говорит, что не врёт. Ладно, ты подумай, а как надумаешь, тэгни меня.

— Что сделать?

— Дай знать. Любыми способами в любое время.

— А какова задача? Если внезапно получится проникнуть, и времени посоветоваться с тобой не будет.

— Килька приносил чемодан с золотом. Мне нужно выяснить, что этот чемодан представляет собой в магическом плане.

— Поняла. То есть, прямо действительно любит?

Я закрыл окно.