План мой был в этот раз вообще бредовым, и в его реализацию я не верил ни на грош. Но напускная уверенность, как известно, города берёт. Мне же город был не особо нужен, нужен был один-единственный дом.

Я самолично в начале недели привёз Дарину к родителям в их новую квартиру. Мне были рады, как минимум, радовалась госпожа Догадкина. Она ничем не напоминала ту раздражённую женщину, которая давала мне отповедь по дороге с рынка.

В общем-то, это было логично. Магия Ананке, при всём желании и уважении, это не подчиняющее волю зелье. Она может воздействовать на мысли и настроения, однако эффект быстро проходит, как с теми же голыми студентками. А дальше вступает базовая человеческая психология.

Сделав необратимый поступок, человек либо ужасается и раскаивается, либо убеждает себя, что решение было верным, и теперь начинается новый виток в жизни. Студентки ужаснулись и раскаялись, потому как поступок их был вопиюще вызывающим и ровным счётом никак не укладывался в их личности. Потому и магия Ананке так много сил высосала из Зиновьева.

Когда я магией хотел увезти Зиновьева во Владивосток, это было нечто совершенно иное. Почему обеспеченному аристократу не уехать в другой город? Взбрело в голову — поехал, было бы о чём говорить. И даже если бы через сутки в поезде ему в голову закралась бы мысль, что ехать как-то вдруг перехотелось, он бы вряд ли стал давать заднюю. Хотя бы из природного упрямства и желания быть хозяином своему слову. Убедил бы себя в том, что для полноты счастья ему именно Владивостока и не хватало.

Что же до четы Догадкиных, то здесь вышло предсказуемо. Неприязнь ко мне как налетела, так и улетучилась. Это что касается женщины. Кузьма-то как был на меня в злой обиде, так и остался, магия Ананке там только полирнула уже имеющееся.

Конечно, можно было на бумаге написать что-то вроде «и ненавидели они его всю оставшуюся жизнь», но это уже воздействие совершенно другого уровня. И я склонен был предположить, что Зиновьев на подобном уже обжигался в юности, так что сделал выводы и стал осторожнее.

Меня усадили за стол, накормили пирогами. Женщина — имени её я почему-то до сих пор не знал, а спрашивать казалось неудобным после столь длительного знакомства, — обильно благодарила меня за то, что устроил Игната на такую хорошую работу. Кузьма хмурился, но не находил аргументов против, и от этого злился ещё сильнее.

Я, конечно, мог понять мужика. Ему хотелось независимости, самостоятельности как для себя так и для всех своих детей. Не хотелось благодарить, хотелось, чтобы дети благодарили его. Однако в текущих декорациях он мог только сидеть дома и пить.

Кузьма то и дело что-то буркал, но неразборчиво. Всё, что я понял, это недовольство концепцией домашнего ареста. Мол, сидел бы в нормальной тюрьме — там кормили бы за казённый счёт, а тут приходится в родной семье нахлебничать.

«Нехрен было с земли своей уезжать», — сказал я мысленно.

Вслух же начал подходить к интересующей меня теме.

— У меня к вам есть деловое предложение. Сразу скажу, оно исходит не от меня, так что никаких новых благодеяний с моей стороны не будет, можете быть спокойны.

Кузьма абстрактно хрюкнул и отвернулся.

— Раз уж ваш участок ныне остался пустым, я думаю, было бы разумно пустить туда арендаторов. Одним выстрелом сразу несколько зайцев. Во-первых, дом под присмотром. Известно ведь, когда дом без человека стоит, он очень быстро в упадок приходит. Во-вторых, земля обрабатываться будет. Надумаете вернуться — уже на готовое приедете, только продолжай начатое, всё хозяйство налажено. Ну и в-третьих, вам — пассивный доход. Деньги будете получать за аренду, ничего при этом не делая.

У Кузьмы загорелись глаза при слове «деньги». Супруга его сомневалась.

— Но ведь это же Дариночке всё принадлежит. Как мы можем решать…

— Я уже всё решила, мам, — отозвалась Дарина, с усилием проглотив непрожёванный кусок пирога с картошкой и жареным луком. — Пусть живут! Это Насти подружки.

— Какой такой Насти?

— Настя мой друг, она у дядя Саши и тёти Тани по дому работает.

Может быть, с моей стороны это и была манипуляция, не знаю. По крайней мере, я старался играть честно. Объяснил Дарине всё и спросил, не против ли она такой моей идеи. Дарина всё взвесила и в ту же секунду выпалила, что да. Вообще у меня складывалось впечатление, что для Насти она и последней рубашки не пожалеет, так они хорошо спелись. Танька даже несколько ревновала. Но это ничего, скоро родит — ей не до того будет.

Всего проституток из борделя Зиновьев выкупил десяток. Это был не полный штат, а только одна смена, однако ему важен был жест, а не тотальное искоренение порока. Из десяти одна сбежала ко мне и осталась домработницей, другая попала в больницу, разбив голову о швейную машинку, после чего след её (проститутки) затерялся.

После госпитализации Зиновьева ещё три труженицы смятых простыней, по всей видимости, слиняли из города, ну или, во всяком случае, залегли на дно. Оставшиеся пять взяли штурмом бордель и попали после ряда перипетий в квартиру к господину Жидкому, где и пребывали весьма долгое время. Такое долгое, что когда я приехал их забирать, господин Черёмухов выразил по этому поводу сильнейшее неудовольствие, заявив, что я подлым образом лишаю его муз. У него, мол, и так творчество идёт через пень колоду, а теперь, без проституток, и вовсе застопорится.

В ответ я вручил ему первый номер литературного журнала «Лезвие слова». Да, как-то так сложилось, что эта весть до автора опубликованного романа дошла в последнюю очередь.

— К-как же это? — пролепетал он.

— Как-то так. Кстати говоря, Кеша говорит, что получает много писем от читателей. Роман многим пришёлся по сердцу, люди с нетерпением ждут второго номера журнала, со второй частью.

Руки Черёмухова дрожали. А в его глазах я видел огонь такого вдохновения, какого не распалить даже сотне проституток. Однако оно десятикратно усилилось, когда я со словами «Кстати, вот ваш гонорар», — достал из внутреннего кармана пиджака небольшую пачечку наличных.

Черёмухов принял деньги. Держал их долго. Потом посмотрел мне в глаза и сказал:

— Это очень маленькая сумма, Александр Николаевич. По сравнению с теми деньгами, что я держал в руках прежде.

— Ну, извините. Чем богаты, тем, как говорится…

— Вы не понимаете. Это маленькие деньги. Но я никогда ещё не был так горд тем, что их заработал. Написав то, во что искренне верил. Спасибо вам!

— Не благодарите. Напишите лучше ещё что-нибудь.

— Я напишу. Непременно напишу! Сегодня же ночью!

Господин Жидкий изобразил гримасу, но ничего не сказал. А жена его просто по-женски радовалась, что из дома съезжают проститутки.

Девушки испытали смешанные чувства, когда их доставили к новому месту жительства. Для пятерых жиличек дом был, прямо скажем, маловат, однако я краем уха услышал, как одна сказала другой негромко:

— Ну, лучше, чем в бараке.

— Уж да, — отозвалась та. — Швейных машинок нет.

— Есть швейная машинка, — обиделся я. — Вон, в сенях стоит. Как в хозяйстве без машинки, вы что!

Дамы посмотрели на указанный прибор с ненавистью. Мне подумалось, что этой же ночью машинку предадут символическому сожжению. Может, и не очень символическому…

— Ладно, — сказал я, — отвлекая их от тяжёлых мыслей, — давайте к делу. Вот это, — положил я на стол пачку денег, потолще, чем давал Черёмухову, — оборотный капитал. Возвращать его не нужно. Однако отныне и впредь — вы сами за себя. Настя сказала, что среди вас есть некие Люда и Полина.

— Есть!

— Мы.

— Вы деревенские и в ведении хозяйства должны разбираться.

— Понимаем, конечно же.

— Вот в ваших хрупких руках будущее счастье и процветание вашего дружного коллектива. Задача — выйти на самоокупаемость. Как вы можете заметить, земли тут приличное количество, значит, в перспективе можно будет отстроиться и отселиться. Барышниково недалеко, конь у вас есть. Можно съездить и договориться о пахоте. Моя секретарша, Дилемма Эдуардовна, будет навещать вас раз в неделю, ей рассказывайте всё. Что хорошо, что плохо, какие проблемы. Я искренне надеюсь, что вмешиваться мне не придётся, и всё у вас получится, несмотря на позднее начало.

На улице на низком старте стояло лето, и все базовые сельхозработы нормальные люди уже закончили, насколько мне было известно.

— И, девушки, — со вздохом перешёл я к самому основному, — прошу особо отметить важный момент.

— Мы понимаем, — кротко сказала Люда.

— Уверены?..

— Да и кто сюда поедет!

— Кто-то да приедет, за этим дело не станет. Я ведь ни на мгновение не возражаю против нормальных отношений, основанных на взаимном тёплом чувстве. Хотите замуж — пусть будет замуж, хотите без замужа, а просто чтоб было — пусть будет. Как я уже сказал, дополнительные дома построите со временем, всё наладится. Я не настаиваю, чтобы вы тут монастырскую общину основали. Хотя если желаете, то ради бога, ветра вам в паруса, да всё попутного.

Распрощавшись с девушками, я вышел и засел в карету, управляемую опять Анисием. Внутри меня ждал Серебряков со своей магнитной доской.

— Ну? — спросил я, бросив взгляд на позицию. — Жертвуем-с? Одобряю, одобряю. И принимаю.

С этими словами забрал пешкой коня.

Серебряков кивнул и отложил доску на свободный участок сиденья. Карета тронулась. Путь наш лежал в Барышниково, где мы собирались провести чудный холостяцкий вечер, наполненный приключениями и развлечениями: бахнуть в кабаке по кружке лимонада и завалиться спать.

— Не пойму, Александр Николаевич, этого вашего хода.

— Коня за две пешки отдают! Надо брать, что же тут непонятного.

— Совершенно не это имею в виду, а то, что вы, подобно Зиновьеву, этих девушек заставляете делать нечто, им совершенно не свойственное.

— В отличие от Зиновьева, я с этими девушками всё обсудил и заручился их согласием. Да и подход у меня в корне иной.

Действительно, я шёл от базовой потребности человека иметь свой угол и ни от кого не зависеть. В то время как Зиновьев устроил какой-то социализм в отдельно взятом борделе. С поправкой на масштабы, эксперименту потребовалось гораздо меньше семидесяти лет, чтобы закончиться штурмом зданий, перестрелками и арестами.

Ничего не имею против социализма, как и против любой другой идеи как облагодетельствовать человечество. Однако всё это хорошо работает, когда человечество в светлое будущее не загоняют пинками — раз, и когда имеется внятная альтернатива — два.

У проституток внятная альтернатива была. Они могли свинтить в любой момент в любой город, и никто их никогда не стал бы разыскивать. Денег, которых я оставил, с лихвой хватило бы на закрытие основных потребностей. Ну а дальше уже — кто на что учился…

— Всё равно не понимаю, — бухтел Серебряков. — Ведь это же очевидное подражательство. «Последние известия» изольют по сему поводу тонны сарказма!

— Во-первых, Вадим Игоревич, пусть изливают. На чужой роток не накинешь платок. Я позволяю себе думать прежде всего о благе ближних своих, а не о своём образе в местной прессе. А во-вторых, я думаю, что вдолгую всё это выкружится в мою пользу. Поскольку если получится, то станет очевидным: у меня с проститутками получилось, а у Зиновьева нет.

Над последней фразой Серебряков долго хохотал почему-то, однако ничего не возразил. Смех же я отнёс к категории «Неконструктивная критика».

* * *

С наступлением июня возникло ощущение, будто меня окружили со всех сторон. Оставалось лишь сражаться до последнего патрона.

Началась сессия. Я принимал не только зачёты у двух своих групп, но и экзамены по стихийной магии. Фёдор Игнатьевич включил меня в список этих страшных людей, которые сидят рядом с основным преподавателем и нервируют студентов, задавая вопросы непривычным образом.

Я рассудил так, что Фёдор Игнатьевич мне мстит. За всё сразу. За мою чрезмерную независимость, за моё самоуправство, за то, что увёл у него дочь. По-доброму так мстит, но с огоньком.

Меня это, по большому счёту, радовало. Всегда приятно, когда противник борется, а не просто складывает лапки. Тем более что вся эта нагрузка носила оплачиваемый характер.

— Можно подумать, тебе так уж нужны лишние деньги, — ворчала Танька, лёжа на столе у меня в кабинете.

— Недавно я потратил довольно крупную сумму на проституток, так что не помешают.

— Саша!

— Да, Таня?

— Не надо так говорить!

— Я говорю правду, только правду и ничего, кроме правды. Правду говорить легко и приятно.

— Он вовсе не разврат имел в виду, а то, что…

— Татьяна Фёдоровна, мы прекрасно знаем, что ваш супруг делает с проститутками, не беспокойтесь, — перебила Кунгурцева. — Госпожа Вознесенская, мы готовы?

— Мы готовы, — подтвердила Стефания и зачем-то залихватским образом хрустнула шейными позвонками.

Нас было четверо в кабинете, запертом на замок. Частная вечеринка приватного характера.

— Ну, тогда начнём, — кивнул я. — Расслабься, хотя это и не принципиально.

Я положил руку на уже совершенно и беззастенчиво круглый живот супруги и закрыл глаза. Отработанный навык применения ММЧ не знал осечек. Я моментально прорвался сквозь все лишние материи и нащупал живой организм.

— Поймал. Передаю.

— Поймала, — сообщила Стефания спокойным голосом. — Анна Савельевна, ловите.

Госпожа Вознесенская после всех наших приключений спрогрессировала изрядно. Ей уже не составляло никакого труда передавать изображение в динамике, и вообще, насколько я знал, на своём курсе она значилась лучшей ученицей. Сокурсники ей завидовали белой завистью, но — увы! — их не брал в свою безумную команду Александр Николаевич, их не приглашали на свои тайные посиделки спиритуалисты. И оставались им только одобренные и рекомендованные министерством образования методы раскачки дара. Жизнь такова. Несправедлива. Кто успел — тот и съел.

Как уже можно было догадаться по описанию, мы делали УЗИ. На самом деле — нет. Никакого ультразвука тут не было, так что уместно назвать процедуру МЧИ — мелкочастотное исследование.

Знаю, я грозился этим давно, однако реально руки дошли только сейчас. Беременность Таньки я краем глаза наблюдал через возложение рук, без визуализации, так что был спокоен. Но сейчас появилась возможность убедиться своими глазами.

В воздухе над столом появилось голографическое изображение младенца. Сердце дрогнуло — у меня, разумеется. Как-никак, впервые вижу своего ребёнка. Невероятные ощущения.

— Это он? — прошептала очарованная зрелищем Таня.

— Она, — поправил я. — Если мои познания в анатомии хоть чего-то стоят.

— Фр, Саша.

— Он — вот. Анна Савельевна, поверните.

Анна Савельевна повернула, и мы увидели второго.

— Ой, — сказала Танька.

— Н-да, согласен, я тоже немного удивлён…

— Ты не знал?

— Как-то так вышло, что нет. Видимо, раньше я чувствовал то одного, то другую… Эй, ты чего?

Танька не ответила. Она потеряла сознание.