Даринка весь вечер провела в радостных и не очень переживаниях. То, что она сможет жить у папы с мамой, приводило её в восторг. То, что тогда ей придётся съехать из нашего милого дурдома, сильно огорчало. Она взяла лист бумаги и принялась делить неделю. Неделя оправдала своё название: она по-честному не делилась, ибо состояла из семи дней.

— Прими двухнедельную систему, — посоветовал я озадаченному ребёнку.

— Это как? — встрепенулась Даринка.

— Ну, неделю у родителей живёшь, неделю у нас. Или по одной неделе четыре дня у папы с мамой, три у нас, а по другой — наоборот.

Счастью не было предела. Проблема решилась практически волшебным образом. Ах, если бы все проблемы действительно так просто решались…

Я встретился с супругой Кузьмы тет-а-тет, когда она возвращалась с рынка в свою новую городскую квартиру.

— Ах, Александр Николаевич… — услышал я равнодушное.

Женщину будто подменили. В принципе, мне уже сделалось всё ясно, однако я задал несколько вопросов.

— Почему вы решили вернуться?

— Возможность появилась, вот и решили. Что ж такого? Разве мы обязаны были жить на этих выселках?

— А как насчёт домашнего ареста?

— Сохраняется, конечно. Квартира-то наша. Кузьма там и сидит.

— Чем занимается?

— Какая вам разница? — взбеленилась женщина.

В авоське, которую она тащила, я увидел пару бутылок с прозрачной жидкостью.

— Вы просто бросили свой дом?

— Что ж с того! Разве мы к нему привязаны? Будет дачный домик, будем отдыхать там летом.

— Ясно. Всего вам хорошего.

— Угу, и вам.

Я остановился, провожая Догадкину взглядом.

Зиновьев, собака, стал умнее. Он начал действовать тонко, нанося удары по болевым точкам, вместо того чтобы размахивать кувалдой наобум, то и дело попадая себе же по голове.

Дома я на всякий случай уточнил у торреля:

— Зиновьев воздействовал на Догадкиных магией Ананке?

— Ganz.

— На Даринку?

— Nichts.

— И то слава богу…

При всех своих «достоинствах», Зиновьев всё же не был гнусен настолько, чтобы впутывать детей. Даринка пока просто в силу возраста не понимала, что для её отца переезд в город сродни смертному приговору. Что он сидит в четырёх стенах и от безделья глушит водку. Что не за горами тот час, когда он начнёт распускать руки.

А вот Игнат забил тревогу. Он ворвался ко мне в кабинет в пятницу и, едва поздоровавшись, выпалил:

— Что ж это делается, Александр Николаевич⁈ Он же тут совсем погибнет!

— Знаю, — поморщился я.

— Как вы это допустили!

— Игнат. Сядь и успокойся.

— Не желаю я успокаиваться!

— Понимаемо. Однако я всё же настаиваю на том, чтобы ты перестал истерить, как барышня, и начал думать над своими словами. В твоём возрасте это искусство даётся очень тяжело и далеко не всем, но я о тебе крайне высокого мнения, потому уверен, что у тебя получится.

— Да вы…

— Да, я. Я твоему отцу не сват, не брат, он даже на меня не работает. И диктовать ему, какие по жизни решения принимать, я не только не могу, но даже и не имею права.

— А как же вы его с самого начала в тот домик загнали⁈

— Создал условия, при которых у него не было другого выбора.

— Вот и…

— А сейчас пришёл господин Зиновьев и предоставил ему выбор.

И обработал магией Ананке, конечно. Добрейший души человек, настоящий бенефактор, чтоб ему скверно было.

— Да зачем он это сделал⁈

— Сядь. Возьми газету. Читай.

Нехотя Игнат усмирил себя и опустился на диван. Схватил газету таким движением, что я должен был почувствовать себя оскорблённым. Однако мой учительский стаж приближался вплотную к отметке в два года, и подростки меня не особо шокировали своим поведением. Тем более Игнат — из простых людей, не из породистых. Простительно ему многое.

В статье, которую я сунул Игнату, было напечатано интервью с господином Зиновьевым. Оно являло собой воплощение прелести от первой до последней строчки, но вот этот момент мне особенно понравился:

ПИ: Почему вы решили облагодетельствовать именно эту конкретную гимназию?

Г-н Зиновьев: Вы знаете, я просто как-то раз проехал мимо этого невзрачного здания и спросил возницу, что это такое. Когда он ответил, я вспомнил, что это — та самая гимназия, в которой преподаёт супруга моего доброго друга, господина Соровского. Там же учится эта девочка-вундеркинд, над которой он фактически взял опеку. Я не поленился, заглянул внутрь. Обнаружил, что многое требует ремонта. Когда же глубже погрузился в дела, то выяснилось, что налицо нехватка учителей, а ко многим из имеющихся есть серьёзные претензии. Иными словами, учреждению просто не хватало денег. Как видно, господин Соровский не посчитал нужным исправить этот недостаток, вот я и взял на себя смелость.

ПИ: Весьма благородно с вашей стороны.

Г-н Зиновьев: Это сделал бы на моём месте каждый… Кстати насчёт девочки. Я из любопытства занялся историей её семьи. Вы ведь знаете, был печальный инцидент, её отец осуждён по уголовной статье. Господин Соровский благородно выселил чету Догадкиных из города на целину, где они чудом пережили зиму. Видимо, он полагал, что так закаляется характер… К счастью, я вовремя обратил на них внимание. Теперь они будут жить в городе и смогут чаще встречаться с дочерью. Я считаю, что это бесценно для родителей. Вы так не считаете?

И так далее и, что характерно, тому подобное. Кто был инициатором интервью, для меня загадки не составляло. Зиновьев начал действовать как компьютерная шахматная программа: играл деревянно, тупо, прямолинейно, однако так, что разносил вдребезги топовых гроссмейстеров.

Среднестатистический читатель газет не станет задумываться и анализировать. Он покупает информацию по номиналу и радостно с нею живёт до тех пор, пока не прочитает опровержения. Но и тогда всё равно осадочек останется.

Игнат же был подростком, как следствие, обладал умом ясным и свежим, почему порой и мог оставлять далеко позади так называемых взрослых.

— Так это всё чтобы вас достать? — спросил он, отбросив газету.

— Боюсь, что так.

— Чего он на вас взъелся-то?

— Это долгая история. Если сократить и упростить, то он хочет быть первым и лучшим, а для этого меня надо устранить.

— А вам, значит, обязательно самому надо быть первым и лучшим?

— Нет, мне надо, чтобы обо мне вспоминали как можно реже. Будь Зиновьев хорошим человеком, я хоть вчера вручил бы ему пальму, перекрестил и оставил с озадаченным лицом. Но Зиновьев — лжец, манипулятор и убийца.

— Убийца? — вздрогнул Игнат.

— Увы. Твои родители для него — пешки на шахматной доске. Да и все люди тоже. Если будут создавать проблемы, он найдёт способ их устранить. Поэтом, Игнат, я сейчас ничего не буду делать по поводу твоих родителей. Он именно этого и хочет. Чтобы я в истерике метался туда-сюда, залечивая симптомы, тогда как болезнь будет прогрессировать.

— Но отец сопьётся! Он уже… Неужели ничего нельзя сделать⁈

— Мне — нет. А вот ты что-то можешь.

— Что⁈

— Не знаю, Игнат. Ты его сын. Если хочешь спасти отца — сделай что-нибудь. Сделай так, чтобы ему не хотелось пить.

Игнат опустил голову и думал несколько минут. Потом сказал:

— Я могу переехать к ним.

— Разумно. Квартира, говорят, большая.

— Я совсем не хочу уже жить с родителями.

— И это понимаю. Самостоятельность затягивает.

— Но буду.

— Ты молодец, Игнат. Действуй.

— А вы?..

— Что-то буду делать и я.

* * *

Мне действительно оставалось делать только «что-то». Совершать хаотические благодеяния городу только чтобы затмить Зиновьева?.. Почему-то мне кажется, что он меня элементарно размером своего состояния на этом поле уделает. Я, конечно, далеко не бедный человек, однако всё, что имею, я получил за каких-то два года. Зиновьев же принадлежал к роду, который веками приумножал богатства. Тут я иллюзий не строил.

Я делал «что-то» сообразно своим представлениям о прекрасном. Пришёл к Жидкому в кабинет. Выглядел Фадей Фадеевич так, будто стал иметь ночами скверный сон. Даже мне не сказать чтобы сильно обрадовался.

— Искренне надеюсь, что вы по делу, — буркнул он.

— Сам надеюсь…

— Давайте без шуток. К сути.

— Давайте. Простите проституток.

— Простите?

— Проституток.

Жидкий грянул кулаком по столу, вскочил и заорал:

— Вы издеваться изволите⁈ Я вам русским языком дал понять, что занят, а вы шутки шутите⁈

— Никаких шуток. Помните тех проституток, которых арестовали за вооружённый захват борделя? Отпустите их. Ну, пожалуйста.

Жидкий чуток присмирел и опустился на стул.

— Ах, вот вы о чём…

— Ну да, об этом. Всё же, согласитесь, у девушек были причины повести себя столь девиантным образом. Это их ни в коем случае не оправдывает с точки зрения морали, но закон, я считаю, мог бы и прислушаться. Они были в отчаянии и, по сути, боролись за свою жизнь, свободу и прочие прелести, гарантированные конституцией Российской империи. Не будем забывать и про то, что бордель, в котором они всё это исполняли, с точки зрения закона, находится в серой зоне. Проституция формально вне этого самого закона. Когда две банды устраивают разборки, полиция же, как правило, не вмешивается. До тех пор, пока не пострадают мирные граждане. Вот и тут…

— Вы, Александр Николаевич, полнейшую чушь несёте, не зная ни полицейской службы, ни юриспруденции.

— Это я могу, да.

— Но я вас понимаю.

— Неужели?

— Разумеется. Я не слеп. Газеты читаю. Понимаю, что у вас с Зиновьевым идёт война, в благополучном разрешении которой я заинтересован. Под «благополучным» я понимаю такое разрешение, согласно которому Зиновьев лишается свободы.

— Это потому, что мы друзья?

— Нет. Я не смешиваю личное и службу. Это потому, что у меня чутьё на злодеев, и Зиновьев — самый настоящий негодяй. Я в Москву отписал ещё давно, там под него роют, это не сомневайтесь, но пока что никаких новостей нет.

Жидкий помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Ну и ещё, мне до смерти надоел Черёмухов. Невыносимый человек. Как, должно быть, и все творческие люди. Сплю и вижу, как он от меня съезжает. Впрочем, нет, вру: не сплю. Этот негодяй имеет обыкновение вести ночной образ жизни. Который почему-то сопряжён с диким грохотом. Почему писатель может так грохотать по ночам, вы не знаете? Как по мне, всё очень просто: сел за стол, пиши.

— Если бы! А вдохновение? Его ж ловить надо, по дому бегать. Вещи ронять.

— Вот этим он и занимается. Ладно, к делу. Вам дозарезу нужна хорошая пресса, это я понимаю. И проститутки эти не сказать чтобы сильно были нужны.

— Они ведь уже осуждены?

— Нет, затягиваю это дело.

— Вы⁈

— Я, я. Не смотрите на меня так, это не из человечности. Просто они — свидетели по делу Зиновьева. Когда-нибудь их показания станут крохотной копеечкой, добавленной к общей сумме. И Зиновьев может это понимать. Поэтому держать их в тюрьме или в остроге было бы опрометчиво…

— Погодите. Постойте, Фадей Фадеевич! Вы что — их тоже у себя поселили⁈

— Молчите вы!

— Да я немым родился…

— Вот и весьма благоразумно с вашей стороны было.

— Супруга оценила?

— Супруга моя — великая женщина с безграничным пониманием.

— Моя тоже. При других обстоятельствах я бы провозгласил тост за великих женщин с безграничным пониманием.

— Формально вы можете внести за них залог, забрать на поруки, как того же Кузьму Догадкина. Однако нужно точно решить, что вы с ними будете делать после. Как вы понимаете, почти все варианты заведомо проигранные. Позволите вернуться к ремеслу — позор на вашу голову, загоните в очередной барак учиться, скажем, печатать на машинках — пародия на Зиновьева. Ну и, полагаю, очевидно, что сформировать из них штат своей прислуги — это тоже не вариант. Нужно что-то такое, чтобы и девушки, и общество остались довольными. А как показывает мой жизненный опыт, случаи, когда индивид и общество довольствуются одним и тем же, крайне редки. Случаев же когда индивид, стоящий за чертой закона, доволен тем же, чем общество, вовсе не припомню.

— Верно рассуждаете, сам уже на сто рядов передумал. Пожалуй, некоторое решение у меня есть, однако оно, разумеется, будет небесспорным.

— Разумеется, оно же ваше.

— Даже не спросите, в чём оно заключается?

— Нет, к чему? Я, вероятнее всего, буду шокирован и воспрепятствую, а вы меня каким-то невероятным образом объегорите.

— Ну вот, что же вы так… Я смущаюсь теперь.

Когда мы уже всё подписали, и я встал, чтобы уйти, Фадей Фадеевич вдруг заметил вполголоса:

— А вы знаете, Александр Николаевич, в вас ведь тоже это есть…

— Что именно? — повернулся я.

— Я говорил, что у меня чутьё на злодеев, нарушителей закона. Людей, которые что-то скрывают. Что-то, за что их можно взять и посадить, сломать их жизнь. Это мелькает во взгляде, в выражении лица, манере разговора, походке, жестах, положении тела. В такого человека следует вцепиться и не отпускать до тех пор, пока не появятся ответы. Так вот, когда я на вас гляжу, я тоже вижу что-то такое, Александр Николаевич. Какую-то тайну, которая может выбить почву у вас из-под ног, будучи вытащенной на свет божий.

— Будете вцепляться и не отпускать?

— Нет.

— Но разве это не противоречит вашим принципам?

Жидкий как-то так по-доброму, отечески улыбнулся.

— Нет, не противоречит. Если цепляться к каждому, в ком я это вижу, с ума можно сойти. По молодости я раз потратил три года — три года! — на то, чтобы выяснить, в чём состоит преступление одного предпринимателя, оптового торговца. Так выяснилось, что он в восьмидесятые годы, обычным лавочником, обвешивал покупателей. По мелочи. Деньги нужны были сильно. Вот его это и угнетало потом всю оставшуюся жизнь. А больше — ничего за ним нет. Выяснил я — и что? Ему за то преступление в лучшем случае условный срок, а то и штрафом отделался бы. Срок давности истёк, доказательства — вилами по воде, да и перед начальством таким хвастаться — только взыскание получать. За то, что на рабочем месте дурью маялся вместо исполнения служебных обязанностей. Не знаю, что там у вас за душой. Сделали вы что-то или только собираетесь. Просто имейте в виду: у меня на ваш счёт иллюзий нет. Преступление происходит здесь. — Вопреки ожиданиям Жидкий положил ладонь не на голову, а на левую половину груди. — И этого от внимательного взгляда не скрыть.

— У меня один к вам вопрос, господин Жидкий.

— Извольте-с.

— А вы вот этим самым внимательным взглядом на своё отражение в зеркале никогда не смотрели?

— Смотрел, как не смотреть.

— И что увидели?

— Всего хорошего, Александр Николаевич.

— А вам — всего наилучшего, Фадей Фадеевич.