Мы с Зиновьевым остались вдвоём. Я окинул взглядом толпу и с грустью выделил для себя нескольких человек, которые явно были репортёрами. Один даже показался знакомым на лицо — наверняка из кешиной конторы. Казалось бы, подумаешь — школьный бал! Но ведь школа не абы какая. Тут учатся дети тех, благодаря кому город достиг своего величия и приумножит его в дальнейшем. Будут присутствовать и сами эти люди. С которыми прессе лучше дружить.

Ну, что ж, приплыли. Завтра нас ждут сенсационные статьи о том, как Зиновьев и Соровский встречались и беседовали. И уйма спекуляций по этому поводу. О нашей истинной вражде, допустим, никто за пределами узкого круга не знает, однако все ведь понимают, что две личности такого масштаба в одном городе и занятые приблизительно одним делом — это по определению враги и конкуренты.

Кошмар, как я сам начал о себе говорить: «личность», «масштаба». Докатился! А ведь я просто хотел спокойной жизни с книжкой на диване. Сказать по правде, и жену не особо-то хотел, если честно. Что я делаю не так?..

— Что ж, Александр Николаевич, давайте называть вещи своими именами. Мы с вами делаем одно дело.

— В корне не согласен. — Я быстренько создал нам выделенный канал общения, чтобы ничьи уши не уловили лишнего. — У нас с вами абсолютно разные мотивы. Вам важна популярность, вы хотите, чтобы вас носили на руках. Для меня же это всего лишь досадные помехи на пути самурая.

— Во-первых, всё это чушь. Человек, который говорит, что ему не нравится известность, не нравится, когда толпа его превозносит, попросту лжёт. А во-вторых, даже если это и было бы так — хотя это не так — какая разница? Мотивы могут быть любыми. Главное то, что человек делает.

— Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.

— С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.

— К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.

Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.

— Да и у вас от того сплошные проблемы, — продолжил я развивать мысль. — Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати — тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток — студентам, Кесарю — кесарево, а Богу — богово.

— Что же вы сами женились на студентке?

— Откуда у вас такая информация?

— Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..

— Моя жена — дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» — это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.

Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.

Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:

— Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку — как не посмотреть!

— Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…

— Но вы ведь его просили!

— Ну, так…

Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись — ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то обиду лелеет.

— А где же Дариночка? — закрутила головой женщина.

— Дарина задействована в танцевальном номере. Они сейчас где-то готовятся, скоро, верно, начнут. Вы садитесь, на трибунах места много.

— Да мы… Мы постоим тут, с вами. Неудобно как-то…

— Ну, не знаю. Как по мне, это стоять неудобно. Явно ведь часа два придётся. Я бы сам давно сел, но имею некоторую беседу с господином Зиновьевым. Кстати, знакомьтесь.

Я сознакомил Зиновьева с Догадкиными исключительно подчиняясь правилам хорошего тона. Опасался, что Зиновьев высокомерно отвернётся, всё же тут не аристократы и вообще никакого положения в обществе не занимают. Но обошлось. Эмиль Германович проявил чудеса аристократического обаяния.

Когда же Догадкины, наконец, пошли искать себе местечко, он вдруг спросил:

— Хотите сказать, вам это не нравится?

— Что? Ещё ничего не началось.

— Этот восторг в глазах женщины.

— Тут уж вы вовсе пальцем в небо попали. Это грустно видеть. Что такая мелочь вызывает у человека столько восторга, радости, и что всё это направлено на такое незначительное явление как я. Грустный мир, в котором люди радуются, когда им позволяют взглянуть на первый бал дочери. Радоваться такому, конечно, надо, но не так, словно тебе в последний момент расстрел заменили на десять лет каторги.

— Тогда ради чего же вы сделали это разрешение?

— Я не делаю никаких разрешений, не уполномочен…

— Вы понимаете, о чём речь! Зачем вы помогаете людям?

— Потому что они в этом нуждаются.

— Феноменальная мотивация!

— Ну, какая есть. Я полностью отдаю себе отчёт в том, что спасти мир не в моих силах. Но вокруг себя я могу создать некий оазис благополучия. Чтобы комфортно жить самому и не грустить из-за того, что кто-то из ближнего круга бедствует.

Вопросительный взгляд Зиновьева не иссякал.

— Человеку почти всегда можно помочь, — завершил я свою мысль. — Людям — практически всегда невозможно. Вот в чём между нами глобальная разница. Я человека люблю. А вы — себя. И маскируете это под любовь к людям. А помните вы имя хоть одной проститутки из тех, что вашей милостью сейчас в тюрьме находятся, за вооружённый захват борделя? Или той, что повезло задержаться у меня дома в качестве прислуги?

— Меня не интересуют имена проституток!

— Да, я знаю. Это был риторический вопрос. Из тех, что задаются ради удовольствия вопрошающего и не требуют ни ответа, ни даже собеседника как такового.

Ответить Зиновьев не успел. Зазвучала музыка. Оркестр на гимназический бал почему-то не стали приглашать, и за вальс отвечал граммофон с внушительным раструбом. Я с неудовольствием на него посмотрел. Маггловское изобретение от и до. Неужели ни одному стихийнику до сих пор в голову не пришло что-то улучшить? Например, какой-нибудь артефакт… Ну невозможно же, звук как будто из унитаза идёт. Из очень хорошего, мощного, а всё-таки — унитаза…

Однако слух быстро адаптируется, и уже через минуту я не обращал внимания на досадные искажения. Тем более что на середину зала торжественно вышли восемь пар детей. Даринка шла первой, её вёл за руку мальчишка на полголовы выше, с таким серьёзным лицом, как будто собирался делать хирургическую операцию. Выражение лица Даринки ему не уступало.

В строго определённый музыкальный момент парочки рассыпались по залу и закружились. Ещё через минуту у меня отпала челюсть. Я ожидал чего-то в духе последнего звонка в моей школе: покружились, обвод партнёрши, ещё покружились — и слава богу. Увидел же полноценную программу, нацеленную на то, чтобы зрителю было интересно. Чёткие, выверенные движения, наклоны и прогибы, абсолютная синхронность и куча всяких фигур, о которых я, разумеется, не знал ничего, даже названий.

Понятно, что большинство этих детей учились танцевать с тех пор как начали ходить. Даринка — нет. Она в лучшем случае начала практиковаться позапрошлой осенью, а в худшем — этой весной. В её движениях не было той лёгкости и естественности, её тело, в конце концов, просто физически не было на такое способно. Девчонка сейчас, в режиме реального времени, дерзко выходила за рамки своих способностей и творила настоящие чудеса, добавляя тем самым танцу чего-то… человеческого, настоящего. Добавляла к холодной визуальной эстетике прекрасно считывающийся внутренний порыв.

Может быть, дело в предвзятости, но мне действительно казалось, что все родители смотрят в первую очередь на Даринку. Она каким-то образом перетягивала внимание на себя, она являлась смысловым центром происходящего.

Я обнаружил, что уже давно стою затаив дыхание, и начал процесс поглощения кислорода из окружающего пространства. Господи, горжусь этой пигалицей, как родной дочерью. Если Кузьма в итоге от души не похлопает, я ему опосля за гимназией морду набью, вот честное слово. Не люблю морды бить, а всё ж таки набью.

Скользнув взглядом по трибунам, я понял, что мне нравится ещё в этом мире. Не было никаких телефонов и фотоаппаратов, крадущих у людей мгновения реальной жизни. Никто не заботился о том, чтобы сохранить происходящее навсегда и никогда не пересматривать, разве что разослать паре-тройке друзей и родственников, потратив гигабайты трафика, и получить в ответ большой палец, прекрасно понимая, что и они тоже это смотреть не стали. Нет, все зрители смотрели на «сцену» своими глазами, без посредства технических средств, за исключением очков и редких биноклей. Они жили здесь и сейчас, не переживая о будущем, и в полной мере впитывая впечатления от разворачивающегося перед ними действа.

Что-то легло мне на правое плечо. Я вздрогнул. Зиновьев? Но он вроде стоял слева, да и не в тех мы с ним отношениях, чтобы вот так… Скосив взгляд, я озадачился ещё сильнее. На плече у меня лежало копыто.

В следующий миг внутри меня поднялось раздражение такой силы, что я плюнул на всё. Приличия, репутация, аристократический кодекс поведения, дети кругом — наплевать! Этот трижды проклятый Сицкий уже совершенно потерял всяческие берега! Убью! Покалечу! Живьём закопаю! Насчёт последовательности пока не уверен, но будет очень, очень страшно, тут к гадалке не ходи!

— Знаете, что⁈ — рыкнул я, повернувшись, и замолчал.

Сицкого не было. Был единорог.

Копыто цокнуло об деревянный пол, сорвавшись у меня с плеча. Все звуки исчезли, как будто бы кто-то вновь установил при помощи магии воздуха стихийный канал для общения. Мне казалось, я слышу биение собственного сердца — и сердца существа, стоящего передо мной. Запредельная, нечеловеческая мудрость светилась в обращённом ко мне глазу.

Единорог несколько раз качнул головой, чертя рогом в воздухе знак бесконечности. Как будто говорил: «Да, всё правильно, я не разочарован в своём выборе. Хорошая девочка, далеко пойдёт».

Я моргнул. Единорог исчез. А всё вокруг потонуло в громе аплодисментов.

Закончился танцевальный номер. Зрительская масса демонстрировала восторг. За исключением, быть может, Зиновьева — тот хлопал с весьма кислой рожей, которой, впрочем, старался придать заинтересованное выражение. Ну ничего, пусть мучается. Раз притащился сюда с какими-то мутными и убогими планами — должен страдать.

— Саша! — протолкалась ко мне сияющая Танька. — Правда это было великолепно? Извини, что не пришла сразу, просто когда я их нашла, уже пора было начинать, и я осталась там, где стояла, чтобы не пропустить. А что с тобой? Ты как будто призрака увидел.

И она метнула подозрительный взгляд на Зиновьева.

— Сахар упал, — наврал я на всякий случай.

— Сахар?.. — Танька опустила голову в поисках коробки с рафинадом на полу.

— Н-дя. Нужно срочно перекусить.

— Но сейчас будут одиннадцатиклассники…

— Ну их. Парни скучны, а девушки хоть и прекрасны, но обладают ярко выраженным несовершеннолетием, что превращает их созерцание в сложный когнитивный процесс с неясными целями, лишь утомляющий мозг и без того усталого человека. Идём в буфет.

— Но буфет закрыт, сейчас ведь…

Меня это не остановило. Собственно говоря, до буфета мы не дошли. Я сел на подоконник в фойе, Танька устроилась рядом, а Диль притащила мне шикарный сэндвич с ветчиной и чашку кофе из какой-то кафешки. Хлеб был свежевыпеченным и пах так, что можно было потерять сознание. Что уж говорить о нежном подтаявшем сыре… Через минуту Диль притащила ещё один, такой же, для Таньки. Вместо кофе, правда, доставила травяной чай.

— Так что всё-таки случилось? — спросила Танька, проглотив первый кусок. — Зиновьев что-то сделал или сказал?

— Нет. Слушай, Тань, а сколько человек за всю историю видели единорога?

— Четырнадцать, — без запинки ответила супруга. — Точно подтверждённых — десять.

— Это считая меня, Серебрякова и Даринку?

— Тогда семнадцать. Семнадцать-тринадцать, вот так. Впрочем, насчёт последних десятилетий я не знаю, но вроде бы других новостей про единорогов мне не попадалось.

— А сколь велик среди этих людей процент видевших единорога дважды?

— Такого вовсе не было. Единорог является только раз в жизни и знаменует огромные перемены… А почему ты спросил?

— Я его только что видел.

— Здесь⁈ Единорога?

— Угу… Может, конечно, галлюцинация, не знаю…

Позабыв про бутерброд, Танька смотрела на меня как на восьмое чудо света.

— Это уж точно нельзя назвать подтверждённым случаем, — пожал я плечами. — Он стоял прямо там, но его никто не видел, даже Зиновьев. Явно что-то с головой. Пройду полную диспансеризацию. Соберём команду мечты, всё проверим. Как-никак, возраст уже почтенный, надо с осторожностью относиться к сигналам, которые подаёт организм.

* * *

И всё-таки, я верил в то, что единорог был настоящим. Дело не в том, что я безнадёжный романтик, хотя и этого не отнять. Но ведь я не где-нибудь нахожусь, а в магическом мире. Тут магию от галлюцинаций отличить весьма непросто.

Вот, например, когда мы путешествовали на «Короле морей», там был индиец, с которым все играли на бессмертие. А потом выяснилось, что не было никакого индийца, да и насчёт «всех» тоже вопрос. Что это было? Магия! Какая-то неизвестная науке магия. Почему бы и единорогу не исполнять что-то в этом духе. Тем более что принцип вроде как похож.

Остаток вечера прошёл без чудес и неприятных событий вроде явления Зиновьева. Закончилась торжественная часть, начались просто танцы. Я с интересом отметил, что Даринку вновь пригласил её партнёр. Это уже что-то значит, это вам не просто так.

Мысль мою подтвердила Танька, с которой мы и сами танцевали в этот момент:

— Это Костя Барятинский, — сказала она.

— Не может быть!

— Саша, если имя тебе ни о чём не говорит, совершенно не обязательно так подчёркнуто бурно реагировать.

— Это моя фишка, смирись.

— Фр!

— Так кто такой этот Костя?

— Аристократ, не из последних. Уступают, конечно, Серебряковым, Бекетовым, но вполне на уровне с Аляльевыми. Он поначалу сильнее всех Дарину дразнил, что из крестьянской семьи. А теперь вот как всё обернулось, будто подменили человека.

— То есть, её таки приняли аристократы?

— Да. Дети из мещанского сословия до сих пор поглядывают на неё косо, но теперь уже боятся что-то говорить.

Всё было верно и правильно. Когда вектор твоей жизни идёт вверх, всё, что соответствовало предыдущему этапу, отваливается. Грустно немного, но что поделать. Можно утешиться тем, что ты ещё сможешь упасть даже ниже, чем был, и там уже выдохнуть с облегчением. Уж что-что, а эта возможность у каждого есть всегда.

Даринка после того как вечер закончился, поехала с родителями. Им предстояло провести ночь в гостинице, а рано утром отправиться в родовое имение. Где, к слову сказать, уже пора было потихоньку начинать сельхозработы. Деньги я на это выделил, задачи Диль поставил, так что, хочется верить, если не к этой осени так к следующей семейство Догадкиных уж как-нибудь выйдет на самоокупаемость. Жду с нетерпением.

И дело не в том, что меня напрягает их содержать. Внимания моего всё это почти не требует, всем занимается Диль. Деньги — ну да, расход чувствительный, однако не критичный. У меня есть стабильный доход от нашей с Аляльевым световой революции, от Источника, да и жалованье никто не отменял. Даже полтора. Я ведь так и числюсь санитаром на полставки. Никто не увольнял, а сам я тоже не стремлюсь, ибо зачем, если меня всё устраивает. Увольняться нужно, когда что-то не нравится, правда ведь? А когда ты ничего не делаешь, а тебе капает зарплата — всё просто изумительно, я считаю.

Причина, по которой я хотел самостоятельности для Догадкиных, весьма проста: человеку нужно быть самостоятельным. Нужно зарабатывать на свой кусок хлеба. Это ключ к самоуважению и здоровой психологии. Пусть Кузьма мне не нравится, но я его дурное поведение, в целом, прекрасно понимаю. Когда ты привык быть самостоятельным, и вдруг оказался в полной от кого-то зависимости, тебе уже трудно оставаться взрослым человеком. Вот ты и начинаешь вести себя как подросток, устраивать бунт против родительской опеки.

— Как считаешь, что он задумал? — спросила Танька, когда мы с нею оказались наедине в нашей спальне. — Я про Зиновьева.

— Предлагаю ввести такое правило: не обсуждать в спальне Зиновьева.

— Ну, Саша, я же волнуюсь.

— Это правильно. Волнуйся и сохраняй бдительность. Я понятия не имею, что он задумал.

На этот вопрос не могла ответить даже Диль. После случившегося «каминг-аута» Килька, по всей видимости, получил от хозяина жёсткие распоряжения. Ему отныне было запрещено общаться с Диль, и если она оказывалась где-то в доме, подслушивала и подсматривала в невидимом, призрачном состоянии, он обязан был немедленно доложить хозяину и всячески воспрепятствовать.

Финансирование гимназии дало Зиновьеву торжественную табличку напротив входа, которая сообщала, кто тут папа, и заметку в «Последних известиях». Как будто бы не так много. Гимназия же расправила плечи и всерьёз собралась строить второй корпус.

В один прекрасный майский понедельник Даринка пришла с учёбы светясь от счастья. Выражение лица Таньки было скорее озадаченным.

— Папа с мамой вернулись! — выпалило дитя.

— А они куда-то уезжали?

— Нет, дядь Саша, они в город вернулись! Им господин Зиновьев купил трёхкомнатную квартиру, и совсем рядом с гимназией! Здорово, правда⁈